Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Фридрих Евсеевич Незнанский - Кто есть кто : ЧАСТЬ II

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Фридрих Евсеевич Незнанский - Кто есть кто:ЧАСТЬ II

 * * *

Частный детектив Воронцов возился с замком у двери Вериной квартиры. Замок был старый, разболтанный, и ключ бесполезно проворачивался в скважине. Воронцов прижал дверь плечом и, вполголоса чертыхаясь, пробовал снова и снова. Наконец собачка со скрипом отщелкнулась. Но это было не все. Пришлось еще повозиться с гвоздями, которыми накрепко забили дверь.
Он переступил порог, пряча ключи в карман, когда за спиной кто то деликатно кашлянул. Воронцов даже вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. На площадке стоял незнакомый мужчина лет пятидесяти, явно кавказской наружности.
— Извините, это квартира Веры Кисиной? — несколько смущенно поинтересовался он.
Первым желанием Воронцова было сказать, что это не так, и побыстрее спровадить незнакомца, но это было бы глупо. Во первых, он может позвонить в любую из соседних дверей и выяснить, что квартира таки Верина, а во вторых, нужно же выяснить, кто он и не таит ли его появление угрозы их так блестяще развивающемуся мероприятию. Воронцов кивнул:
— Разумеется.
— А вы, очевидно, Кисин, простите, не знаю вашего имени, отчества…
Воронцов был удивлен: незнакомец был не в курсе Вериных семейных обстоятельств.
— Не совсем… — и с видом крайне занятого человека, которого отрывают от важного дела осведомился: — Простите, что вам, собственно, нужно?
— Может быть, войдем? — предложил гость.
Воронцов посторонился, пропуская его вперед:
— Ну, проходите. — Закрывая за собой дверь, Воронцов прислушался к звукам в подъезде, но все было тихо. Он специально выбрал именно такой час для своего визита сюда — около двенадцати, дети еще в школе, жильцы на работе, а пенсионеры уже успели совершить свои набеги на ближайший рынок и сейчас возились с обедом. Даже на лавочке у подъезда было пусто, а значит, незнакомца никто не видел, а даже если видел, не сможет с уверенностью сказать, в какую квартиру он направлялся. Воронцов поймал себя на мысли, что хочет обезопаситься на случай, если придется избавляться от этого гостя нетрадиционными способами. Что то подсказывало ему, что это не просто случайный знакомый, забредший на чашку чая в такой неурочный час.
— Я хотел поговорить с Верой. — Незнакомец нерешительно топтался в прихожей. Он совсем не походил на наглых развязных кавказцев, с которыми Воронцову до сих пор приходилось сталкиваться в основном на рынках столицы, да и говорил практически без акцента и вполне литературным языком.
— Вы ее знакомый? — спокойно уточнил Воронцов, жестом приглашая визитера в комнату. Тот отрицательно покачал головой.
— Сослуживец?
— Нет, все гораздо сложнее… — он замялся. — Я в некотором роде родственник…
Воронцов насторожился. Какой еще родственник? Он сам лично проверял и не обнаружил у Веры никаких родственников, кроме бывшего мужа и сына. Конечно, этот тип мог бы быть родственником бывшего мужа, но ведь он сам принял Воронцова за Кисина, значит, этот вариант отпадает.
— Очевидно, дальний родственник, Вера говорила, что у нее никого нет. — Воронцов внешне ничем не выразил своей заинтересованности, он плюхнулся на диван, жестом предлагая незнакомцу последовать его примеру, но тот продолжал стоять и с интересом разглядывал комнату. Хотя разглядывать было особенно нечего. То есть никаких семейных фотографий, картин, ковриков, герани на подоконнике, фарфоровых слоников или китайских болванчиков в серванте и прочих безделушек, несущих на себе неповторимый отпечаток характера хозяйки, не было. Абсолютно безличная квартира — красивая, почти новая стенка с телевизором посередине и множеством книг на полках, модерновый диван с разноцветной обивкой и такие же кресла. Между креслами находился стеклянный журнальный столик. Все сияло удивительной чистотой, так как Воронцов, тщательно истребляя следы пребывания Веры, был вынужден не только вынести все личные ее вещи, но и вычистить в квартире все поверхности, на которых могли остаться ее отпечатки пальцев.
— Как бы это получше выразиться… — Гость явно чувствовал себя неуютно и скованно. — Я, пожалуй, пойду, приду попозже, когда Вера вернется. Может быть, зайду вечером.
— А что ей передать? — Воронцов не собирался отпускать его просто так, не выяснив, зачем же он приходил.
— Ничего не нужно, я сам ей все объясню. — Он повернулся и направился к двери.
Воронцов колебался, сказать этому странному типу или не сказать о том, что Вера в тюрьме.
— Дело в том, что она, скорее всего, не вернется ни сегодня, ни завтра…
Гость остановился и обернулся:
— А ее сын? Дима?
— И ее сын тоже.
Незнакомец был явно озадачен:
— Но где я могу ее… их… хоть кого нибудь увидеть? Я обязательно должен поговорить с Верой, и как можно скорее.
— Боюсь, это невозможно, но я могу ей передать, что вы заходили, правда, для этого я должен хотя бы знать, кто вы.
— Я не совсем понимаю, почему вы можете с ней встретиться, а я нет? — возмутился гость. — Ее что, нет в Москве? И кто вы такой все таки? Вы приходите в квартиру моей дочери со своим ключом, значит, вы здесь живете…
— Дочери?! — Воронцов пятерней взъерошил и без того взъерошенную рыжую шевелюру. Он был шокирован. Окажись этот кавказец троюродным дядей или внучатым племянником мужа, он бы в это еще поверил, но живой отец — это уж слишком. Откуда он взялся?!
— Да, Вера моя дочь… но по правде сказать, я сам узнал об этом совсем недавно.
— А она?
— Она, по моему, вообще не догадывается о моем существовании.
— Да… Веселенькая получается история… — Воронцов все еще не мог прийти в себя от удивления. Хотя если они незнакомы, то это еще полбеды. Но откуда же он все таки появился? Не мог он обнаружиться недельки через две, когда все уже будет кончено…
— Может, теперь вы наконец объясните мне, в чем дело и чем вызвана ваша таинственность? — прервал новоявленный папаша невеселые мысли Воронцова.
— Хорошо. — Воронцов закурил, соображая, как получше сформулировать свои объяснения. — Дело в том, что я Вере не муж и даже не друг, хотя, конечно, и не враг, в общем… Я ее… адвокат. Моя фамилия Гордеев.
— Мажидов, — наконец представился гость, — Аслан Ишаевич. С Верой что то случилось?
— Да, можно и так сказать… В общем, она в тюрьме… в следственном изоляторе.
Мажидов наконец сел и изумленно уставился на Воронцова. Этого он никак не ожидал.
Он приехал из Чечни в Москву, откуда собирался как можно скорее вылететь в Лихтенштейн. Но на оформление визы необходимо какое то время. В гостинице он останавливаться не хотел, справедливо полагая, что по его следу уже идет погоня. У московских чеченцев помощи тоже просить было нельзя, так как для всех он был давно мертв. И если бы даже он вдруг решился посвятить кого то в тайну своего чудесного воскрешения, каковы гарантии, что этот кто то не продаст его за тридцать сребреников Эльбрусу со товарищи.
После того как убили Джохара, Мажидову пришлось долго скрываться. Деньги, огромные суммы, которые ему удалось сохранить от разграбления своими же, «сподвижниками» Дудаева, Мажидов благополучно перевел в Лихтенштейн. А сам рванул в Дагестан, где терпеливо ожидал, когда все успокоится. И вот месяц назад решил, что время пришло, и поехал в Москву. И ошибся. Потому что о его появлении в столице невесть каким образом узнал Эльбрус — еще один «сподвижник» Дудаева, который помнил о деньгах. И вот теперь Мажидову нужно было опять скрываться…
Он искал Веру, свою дочь, которую не видел с того самого дня, когда они расстались с Аллой. С тех пор много воды утекло, он был женат еще раз, и тоже несчастливо. И теперь он решил разыскать свою единственную дочь. Он не представлял, как она жила все эти годы, но ему, по большому счету, это было и неинтересно.
Но в адресном столе ему сказали, что такая в Москве не проживает, возможно, она давным давно вышла замуж и сменила фамилию, а возможно, просто уехала куда нибудь. Однако, потратив всего пару дней и немалое количество денег, ему удалось выяснить, что Вера в свое время поменяла фамилию и теперь проживает здесь, на Шаболовской.
— Я хочу ее видеть.
— Ответ отрицательный. — Воронцов внимательно наблюдал за гостем, реакции того были вполне адекватны. Или он хороший актер, или действительно новоиспеченный отец, потерявший дочь, не успев найти. — На этапе предварительного следствия свидания с родственниками не разрешены.
— Но мне нужно ее видеть. Когда будет суд и в чем ее, собственно, обвиняют?
— Она… ввязалась в нехорошую историю с большими деньгами…
— И что ей грозит?
— Пока трудно сказать, но на оправдательный приговор рассчитывать не приходится. Я приложу все усилия, чтобы скостить срок до минимума, но этот минимум не так уж и мал. Я думаю, годика три — наилучший исход. А там, за примерное поведение в колонии, возможно, через год полтора и выйдет.
Гость был удручен. Воронцов осторожно закинул удочку:
— Хотя вы наверняка знаете, что в нашей с вами стране все можно продать и купить, и если бы у Веры были деньги, возможно удалось бы избавить ее от этих неприятностей…
— Насколько я помню, вы говорили, что она как раз и арестована за аферу с большими деньгами. Или они ей так и не достались?
Воронцов только пожал плечами:
— Если бы они у нее были, я думаю, она бы не сидела сейчас в СИЗО, а давно вышла бы под залог. Собственно, даже мои услуги она оплачивает не из своего кармана, мне это дело досталось по разнарядке.
Мажидов надолго замолчал, что то напряженно обдумывая. Воронцов курил, мысленно поздравляя себя с очередной удачей: папашка все таки клюнул. И в подтверждение гость осторожно поинтересовался:
— Сколько нужно, чтобы оформить залог?
Тут неожиданно зазвонил телефон. Если бы Воронцов был один, он никогда бы не подошел к нему даже под страхом смерти. Но сейчас, когда нежданно негаданно появился этот… Короче говоря, Воронцов взял трубку.
— Алло… Нет, ее нет и не будет… Где? Простите, с кем я говорю? Петр Шовкошитный, ее бывший начальник? Вера, к сожалению, находится в тюрьме… Да, она под следствием… Не могу вам сказать. Я? Меня зовут Гордеев. Юрий Гордеев. Я ее адвокат… Да… Хорошо… До свидания.
Он посмотрел на Мажидова. Судя по всему, тот не заметил секундного замешательства Воронцова. Его в данный момент волновали другие проблемы.
Воронцов набрал воздуха и сказал:
— О чем мы, бишь, говорили? Ах да, о деньгах. Так вот, я думаю, залоговой суммой дело не ограничится, придется еще уговаривать некоторое количество чиновников, которые проявляют сознательность только после получения какой никакой мзды…
— А где Дима? — вдруг отвлекся от столь любезной Воронцову темы Мажидов.
— Этого я не знаю. Вера утверждает, что его похитили, хотя лично мне в это мало верится.
— Хорошо, я смогу предоставить вам необходимую сумму, но мне нужны гарантии, что Вера в ближайшие дни будет на свободе.
— Какие тут могут быть гарантии… — пожал плечами Воронцов. — Но если вас устроит честное слово адвоката…
Мажидов не проявил особого энтузиазма, но в конце концов этот адвокат прав: кто знает, что придет в голову этим судейским и прокурорским чиновникам.
— Доверьтесь мне. — Воронцов встал и протянул Мажидову руку. — Я и сам заинтересован в том, чтобы Вере изменили меру пресечения. Пребывание в камере идет явно не на пользу ее здоровью…
— Как и когда с вами связаться? — прервал Мажидов. — Запишите мне свой телефон, я позвоню вам в контору.
Воронцов энергично замотал головой, его такой вариант абсолютно не устраивал, не мог же он и правда дать телефон Гордеева, но и свой тоже не мог:
— Нет, в контору звонить не стоит, лучше я сам свяжусь с вами, как только мне удастся что нибудь сделать.
Но на этот раз запротестовал Мажидов:
— Меня трудно будет найти, я сегодня же должен уехать.
— А позвоните мне на пейджер, когда вернетесь. — Воронцов продиктовал Мажидову номер и наконец выпроводил его. Но прежде чем взяться за последнюю проверку квартиры на предмет проживания в ней Веры, он позвонил своей клиентке.
Варнавский, обеспокоенный звонком Зои, против обыкновения уехал с работы около шести и сразу отправился домой. Зоя уже была там, и судя по тому, что она была абсолютно трезвой и только беспрерывно курила, случилось что то действительно из ряда вон.
— Мажидов здесь, — выпалила она и, с остервенением раздавив сигарету в пепельнице, тут же прикурила новую.
— Ты что, посещала спиритический сеанс? — Варнавский, слегка распустив узел галстука, плюхнулся на диван и насмешливо уставился на Зою.
— Не глупи. Он в Москве и занят поисками дочери. — Зоя и не думала шутить, она действительно была напугана.
— Ты же сама говорила, что он погиб.
— Мало ли что я говорила. Значит, не погиб. — Зоя металась по комнате, не находя себе места. — Не воскрес же он из мертвых.
— Подожди, успокойся и расскажи все по порядку, откуда информация?
— Воронцов звонил. Он как раз был на квартире у Веры, а тут является Мажидов и заявляет: здрасте, я Верин папа.
— И этот Пинкертон сразу поверил, что перед ним Мажидов? — недоверчиво переспросил Варнавский.
— Да он вообще эту фамилию впервые услышал. Просто позвонил мне и сказал, что какой то тип выдает себя за Вериного отца и непременно хочет ее видеть. Ну он и наврал ему семь верст до небес, только тот уперся как баран, подавай ему дочь, и все.
— Но почему ты решила, что это именно Мажидов, а не какой то левый тип?
— Да потому что он назвался Мажидовым, и когда я показала Воронцову его фотографию, тот опознал его со стопроцентной точностью. Он готов поклясться, что говорил именно с этим человеком, только оба глаза у него были нормальные, это мне непонятно…
— Да, здорово… — Варнавский извлек из бара бутылку армянского коньяка и пузатые большие рюмки.
— Здорово?! — Зоя негодовала. — Что делать будем?
— Он хочет видеть дочь? Так почему же не пойти навстречу хорошему человеку. Познакомим его с дочерью. — Варнавский старался говорить уверенно, но его тон не успокаивал Зою, она продолжала метаться от окна к двери и обратно с методичностью маятника.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты же хотела стать Верой, у тебя появился замечательный повод. Встретишься с ним, бросишься в отцовские объятия…
— Ну а вдруг он поймет, что я не она?
— Ты серьезно? Как ты себе это представляешь? Она ведь даже не подозревает о его существовании. У тебя хорошие шансы, если даже его смутит отсутствие фамильных черт, всегда можно сослаться на то, что ты похожа на мать…
— Угу… Которая всегда любила знойных брюнетов. — Зоя взлохматила свои черные волосы, глядя на которые и впрямь можно было сказать, что в ее жилах течет кровь чеченца.
— Вот именно. — Варнавский наполнил бокалы и протянул один Зое. — Чем ты, собственно, рискуешь, он Веру никогда не видел, документы ее у нас, до всяких хитрых медицинских тестов он не додумается, а если и додумается, то не рискнет их устраивать тут же, опасаясь оскорбить тебя до глубины души, в конце концов, не ты его искала, он сам напросился.
— А что с деньгами?
— Это, конечно, проблема, но и она разрешима. Можно невзначай выспросить у него номер счета и код доступа, можно исподволь подтолкнуть его оформить на тебя завещание, а можно, наконец, просто от него избавиться и получить деньги в качестве наследников, как мы и собирались. Но в любом случае тебе стоит держаться к нему поближе.
— Тебе легко говорить, не ты же будешь перед ним корячиться, изображая дочернюю преданность и любовь.
— Он, между прочим, этого от тебя наверняка и не ждет. Веди себя естественно…
— А в подходящий момент утопи его в ванной или трахни кочергой по темечку, да?!
— Только не надо утрировать. Не хочешь, не надо, давай забудем о его миллионах и будем спать спокойно.
— Давай! — Зоя плеснула себе изрядную порцию коньяка и не поморщившись лихо опрокинула рюмку. Но мысль о потере многих миллионов, которые почти уже были у них в кармане, не давала ей успокоиться. Варнавский пил мелкими глотками, подолгу задерживая коньяк на языке, и молчал. Зоя сама должна принять решение.
— А если подключить Воронцова? — задумчиво произнесла она.
Итак, решение принято. От денег она отказываться не собирается, слишком велико искушение.
— Это сложный вопрос… Он, конечно, за определенную сумму не побрезгует избавиться от Мажидова, но нужен ли нам лишний свидетель?
— Да он и так уже по уши в дерьме, неужели ты думаешь, он станет нас шантажировать?
Варнавский только пожал плечами.
— И когда же произойдет долгожданное воссоединение родственничков?
— Как только Воронцов якобы вытащит Веру из тюрьмы.
— Хорошо, сходи на эту встречу, присмотрись, потом, уже основываясь на фактах, обсудим, что делать дальше. Сразу после встречи позвони мне. — Варнавский поднялся с дивана и, поймав Зою на полпути от двери к окну, притянул к себе. — И расслабься, не думай пока об этом.
С утра я отправился в консультацию — сегодня у меня были приемные часы. Конечно, я с большей пользой для себя мог потратить это время, но… работа есть работа. Поэтому четыре часа подряд я выслушивал разные житейские истории и добросовестно давал гражданам советы, разъяснял законы, словом, оказывал, как значится в перечне обязанностей члена коллегии адвокатов, «квалифицированную юридическую помощь».
Но конечно, дело Зои Веры никак не шло у меня из головы. То есть оно и не должно было никуда идти. Даже наоборот. Я чувствовал, что не могу просто так спустить это дело на тормозах. Что должен помочь этой женщине. Хотя, скорее всего, на этот раз обойдется без гонорара.
Примерно около часа позвонил Грязнов:
— Здорово, Юра. Утром звонил Саша Турецкий, просил помочь тебе. Я уже поручил оперу МУРа, который занимается раскрытием убийства Филимоновой, вместе с тобой осмотреть комнату. Так что через час будь там.
Пришлось отпрашиваться у Генриха Розанова. Конечно, больше всего расстроились старушки, которые рядком сидели в коридоре, дожидаясь своей очереди. Я прошествовал мимо них, стараясь не смотреть по сторонам и ощущая спиной их укоризненные взгляды.
Старший оперуполномоченный МУРа Носов, с которым я уже общался, приехал к дому, где еще два дня назад жила Лена Филимонова, одновременно со мной. Видимо, протекция Грязнова оказала на него неизгладимое впечатление, теперь он посматривал на меня несколько испуганно. Мне даже стало неудобно.
— Как продвигается следствие? — спросил я, пока мы поднимались по лестнице.
— Кроме соседки, никто из жильцов квартиры гостя Филимоновой не видел. И соседи по дому не видели. Машину, конечно, тоже не заметили, вон их сколько во дворе стоит — одной больше, одной меньше. Нож не найден. Следов, кроме того, на пороге, и трех в комнате, нет. Обувь — ботинки сорок третьего размера.
— Самый распространенный размер, — заметил я.
— Вот именно, — обреченно подтвердил Носов и продолжал: — След от резиновой рифленой подошвы. Больше ничего нет. Следов борьбы на теле нет. Хотя медики утверждают, что убитая незадолго до гибели вступала в половой акт. Во влагалище и во рту обнаружены следы спермы.
— Что нибудь дала экспертиза? Я имею в виду и криминалистическую и медицинскую.
Носов хмыкнул:
— Мне говорили, что вы раньше следователем работали. Значит, должны знать, сколько времени у нас экспертизу делают.
Мы позвонили в дверь. Открыла та же древняя старушка. Увидев нас, она широко распахнула дверь и вытянулась по стойке «смирно», беспокойно оглядываясь по сторонам. Мы прошли по коридору и остановились перед дверью. Она была забита двумя досками крест накрест.
— Пришлось принять меры предосторожности, — сказал Носов в ответ на мой недоуменный взгляд, — в коммуналке пять семей, и у всех проблемы с жилплощадью. Займут, и все, даже не посмотрят, что здесь человека убили. Не могу же я у дверей пост выставить!
С трудом оторвав доски, мы вошли в комнату.
Если не считать большого пятна запекшейся крови на полу, ничто не свидетельствовало о том, что здесь произошло убийство. Комната как комната. Ничего особенного. Круглый обеденный стол у стены, несколько стульев с гнутыми спинками. Письменный стол у окна, несколько картин, явно авторства Филимоновой, на стенах. Старый диван, на котором валялась скомканная одежда убитой, допотопный буфет с посудой за помутневшими от времени стеклами.
— Насколько я помню, на столе никаких следов попойки или хотя бы чаепития не было?
Носов покачал головой:
— Нет. Судя по всему, они не ели и не пили. Правда, на столе обнаружено пятно от вина, оставленное донышком бутылки, но совершенно не факт, что это пятно появилось именно в день убийства.
— Какое вино?
Носов улыбнулся:
— Ждем результатов химической экспертизы.
Единственным предметом интерьера, который выделялся из старых и ветхих вещей, был импортный телевизор. На нем лежал толстый слой пыли, впрочем, как и на всех остальных вещах. Было видно, что хозяйка не утруждала себя частыми уборками.
— А как с отпечатками пальцев?
— Глухо. Преступник перед уходом стер их отовсюду.
— А старуха приметы какие нибудь сообщила?
Носов обреченно покачал головой:
— Бабке под девяносто. Видит плохо, кроме того, разумеется, с памятью плохо. Она даже не помнит, высокий он был или маленький.
— А что вообще соседи о ней говорят?
— Ничего. Филимонова вела замкнутый образ жизни. Судя по всему, она была тихой пьянчужкой. Не безобразничала, не хулиганила. В свою очередь исправно убиралась в местах общего пользования, хотя соседи на кухне ее видели редко. Они больше вспоминают ее бабку, которая и оставила Филимоновой эту комнату в наследство. А приехала Лена из Греции, где развелась с мужем. Единственная полезная информация, которую они сообщили, это то, что к Филимоновой мужчины захаживали частенько. Почти каждый день кого то нового приводила. Соседи подозревают, что она подрабатывала проституцией.
Он вздохнул.
— И, надо сказать, нам это никак не поможет. Больше мужчин — больше возможных претендентов на роль убийцы. Причем, где она ловила своих клиентов, кто ее сутенер и был ли он у нее вообще — неизвестно.
— А записные книжки проверяли?
— Да. — Носов вытащил из портфеля и подал мне потрепанный блокнот. — Только там, по моему, ничего интересного.
Я пролистал пожелтевшие страницы старой записной книжки. В большинстве своем они были чистыми — друзей и знакомых у Филимоновой, видимо, имелось немного. Я, конечно, сразу просмотрел буквы "В" и "К". Меня ждало разочарование. Никаких следов телефона ее подруги не было.
Представьте мое удивление, когда на страничке с буквой "З" я прочитал «Зоя Удогова» и домашний телефон моей подзащитной!
— Еще что нибудь интересное среди вещей было?
— Нет. Впрочем, посмотрите сами. Может, чего и найдете.
Ящики письменного стола были забиты всякой всячиной — лежалыми бумажками, пустыми гильзами из под губной помады, флакончиками с засохшим лаком для ногтей. Я перерыл все ящики, пока не нашел кое что поинтереснее — старый полиэтиленовый пакет с фотографиями. Но к сожалению, ни на одной из них не была изображена Зоя Вера. В основном они запечатлели Лену с черноволосым смуглым и кучерявым парнем где то явно не в России. Очевидно, это были остатки ее греческого замужества.
Я осмотрел буфет, заглянул в диван, пошарил в карманах одежды. Ничего интересного. Кроме того, все это уже сделал до меня Носов.
— И что вы собираетесь предпринять дальше? — спросил я у Носова, когда мы уже вышли из дома.
Конечно, отвечать он был не обязан, тем более мне, адвокату. Но указания, данные Грязновым своему подчиненному, опять сделали свое дело.
— Дождусь результатов экспертизы, — довольно неуверенно ответил Носов, — поговорю с людьми, имена которых значатся в книжке. Может, следок покажется. Тогда делом вплотную займется прокуратура.
Мы попрощались, и я обещал ему позвонить, если узнаю что то интересное. Кажется, он не совсем понял, что я имел в виду…
Дело становилось все более интересным. Скажу честно, после того как я увидел в записной книжке Лены Филимоновой запись о Зое Удоговой, моя уверенность в правдивости рассказа моей подзащитной пошатнулась. Но все требует доказательств. И в том числе существование Зои Удоговой. И кстати, Веры Кисиной.
Я начал с того, с чего нужно было начинать, — с домоуправления. Заведующая долго отказывалась, но потом все таки показала мне запись в домовой книге, согласно которой по адресу, где проживала моя подзащитная, жила гражданка Удогова Зоя Умалатовна. То же самое мне сообщили в милиции — Удогова была прописана там три года, то есть с тех пор, как приобрела эту квартиру. Мне показали даже фотокарточку — на ней безусловно была Зоя Вера. В районной поликлинике я держал в руках ее медицинскую карточку, заведенную довольно давно.
В Центральный банк идти не было смысла: все документы, подтверждающие то, что Зоя Удогова там работала, имелись в деле. Ну какие еще нужны доказательства для того, чтобы удостоверить факт существования Зои Удоговой? Как ни жаль, я чувствовал, что в конце концов придется признать, что моя подзащитная лгала… Кстати, нигде не упоминалось ни о каком сыне. Зоя Удогова, судя по официальным документам, была бездетна.
Обойдя все эти учреждения, я понял, что больше нет смысла искать новые подтверждения существования Зои Удоговой. Это было бы просто глупо. Но если Зоя Удогова — это действительно та женщина, что сидит в Бутырке и пытается вешать лапшу на уши следователям и адвокатам, то самым верным доказательством ее лжи должно стать существование другой женщины — Веры Кисиной. И если я найду настоящую Веру Кисину, то отпираться ей будет бессмысленно…
Эх, Юра, Юра! Опять ты забываешь, что теперь ты — адвокат. И обязан любой ценой облегчить участь своего подзащитного, а не выискивать способы, как бы его засадить в тюрягу.
Но с другой стороны, чтобы защитить, я должен знать все обстоятельства дела. Если моя подзащитная врет и я даже с уверенностью не могу сказать, как ее зовут, то о какой эффективной защите может идти речь?! Короче говоря, я должен был разыскать Веру Кисину.
Сделать это, к счастью, не представляло труда. Ее наверняка знало много людей. Ну не может, черт возьми, телеведущая потеряться как иголка в стоге сена.
Я решительно направился на телевидение. Но перед этим еще раз, просто так, на всякий случай, поднялся к квартире Зои Удоговой. И что бы вы думали? На этот раз дверь была опечатана обычными полосками бумаги. И кроме того, отсутствовали гвозди, которыми в прошлый раз была забита дверь. Немало подивившись этому обстоятельству, я внимательно прочитал надписи на печатях. Печать принадлежала окружной прокуратуре. А ведь все следственные действия по этому делу прекращены еще два месяца назад! Что то странное творится с этой дверью. Кстати, неплохо бы и мне заглянуть в эту квартиру…
До телекомпании СТВ я еле дозвонился. Как обычно в таких конторах, телефоны заняты с утра до вечера. После пятнадцати минут непрерывного набора по одному из телефонов, указанных в справочнике, мне все таки ответили. Какая то сонная секретарша сказала, что Веры Кисиной нет. Тогда я попросил соединить с их начальником (о котором мне говорила моя подзащитная). Мне ответили, что это невозможно, однако Петр Шовкошитный на месте, и если я приеду, то она закажет мне пропуск.
Был будний день, и к окошку пропусков стояла очередь человек из двадцати. Промаявшись в очереди примерно с полчаса, я протянул женщине за толстым стеклом свое удостоверение члена Московской городской коллегии адвокатов. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего. Так и оказалось.
— Мне в телекомпанию СТВ. К Петру Шовкошитному.
Удостоверение мое не произвело никакого действия.
— Пропуск вам не заказан, — произнесла она, и захлопнув корочку, протянула ее мне обратно.
— Как так? — возмутился я. — Я же договаривался!
Она посмотрела на меня так, будто я только что приехал из амазонской сельвы и не знаю, как работает слив унитаза.
— Я вам русским языком говорю — заявки на вас нет. Нет заявки — нет пропуска. Нет пропуска — никто вас не пропустит.
— Я адвокат. Мне надо поговорить с Петром Шовкошитным, — не отставал я.
— Да будь вы сам… — она не уточнила, кто именно, но я не сомневался в том, что она не пропустит даже генсека Организации Объединенных Наций, вздумай он прорваться на телевидение без пресловутой заявки.
— Можно от вас позвонить?
— Нет, — буркнула она, — телефон в фойе.
Пришлось отстоять еще одну очередь — к телефону. Потом началось снова бесконечное верчение диска, пока я опять не наткнулся на сонную девицу.
— Я Гордеев. Адвокат, — радостно закричал я, услышав в трубке ее голос.
— Какой Гордеев? — ответила она совершенно равнодушно.
— Я вам звонил!
— Когда? — У девушки явно была амнезия.
В конце концов через час после прихода на телевидение я поднимался на лифте на пятый этаж, где находились редакции телекомпании СТВ.
Кабинет Шовкошитного находился через два поворота направо и три налево, спуска по маленькой лесенке и отсчета «пятой двери справа». Короче говоря, я с благодарностью вспомнил школьные годы, игру «Зарница», где я должен был в лесу найти по спрятанным в траве деревянным стрелкам пионерский барабан.
Секретарша Шовкошитного воззрилась на меня, стоило мне войти в приемную. В ее глазах было непонимание и даже легкая обида на то, что вот, дескать, пришел отрывать нас от важных дел со своими глупостями. Так смотрят секретари больших начальников. Впрочем, сейчас каждый начальник мнит себя большим. Ну и секретарши соответственно…
— Гордеев, адвокат, — учтиво представился я.
Секретарша даже бровью не повела.
— Я хотел бы поговорить с вашим шефом.
После паузы, во время которой она, видимо, решала, удостоить меня своим вниманием или нет, секретарша все таки приоткрыла свой очаровательный ротик и неприветливо произнесла:
— Вам назначено?
— Я звонил, — уклончиво ответил я.
— Не знаю. Сейчас доложу.
Она пробежала изящными пальчиками по кнопкам селектора и совсем другим, медовым голоском сказала:
— Петр Васильевич, тут к вам адвокат Гордеев.
— По какому делу? — донеслось из селектора.
Секретарша вопросительно посмотрела на меня.
— Это по поводу одной из ваших сотрудниц.
Она повторила мою фразу в селектор.
— Пусть заходит, — велел начальник.
Секретарша индифферентно показала на обитую коричневым дерматином дверь:
— Проходите.
Петр Шовкошитный оказался добродушным лысеющим бугаем, одетым в черный френч с блестящими серебряными пуговицами, с толстенькими, как сигарные окурки, пальцами.
— Присаживайтесь, — кивнул он подбородком в сторону стула, — чем могу?
Я сел.
— Меня зовут Юрий Гордеев…
— Очень приятно, — профессионально учтиво вставил Шовкошитный.
— Я бы хотел задать вам несколько вопросов об одной вашей сотруднице.
— Так, интересно, — сделал он заинтересованное лицо, — и о ком же?
— О Вере Кисиной.
— Та ак, — протянул он, — то есть вы хотите сказать, что вы адвокат Веры?
Что значит профессионал! Вопрос в самую точку! Если бы я еще знал, что на него ответить…
— Нет, — сказал я после секундного замешательства, — но интересы моей подзащитной могут сильно пересекаться с интересами Веры Кисиной.
Шовкошитный кивнул:
— Понятно. И что же вас интересует?
— Прежде всего я хотел бы лично встретиться с Кисиной.
Он пожал плечами:
— А почему бы вам не обратиться к ней самой?
Вопрос был совершенно закономерный. Я решил немного схитрить:
— Дело в том, что я не знаю, как ее найти. Вы не подскажете адрес или телефон?
— Конечно подскажу. — Он открыл небольшую телефонную книжку и продиктовал мне номер телефона. Телефон был той самой квартиры, где согласно записи в домовой книге проживала Зоя Удогова.
— Скажите, а когда она появляется на работе?
Шовкошитный широко улыбнулся:
— Теперь уже вы ее вряд ли здесь застанете. Разве что она придет ко мне в гости.
— Почему?
— Потому что Вера уволилась.
— Уволилась?
— Да.
— И когда же?
— Примерно месяца два назад.
Вот те раз! А кто же тогда сидел в тюрьме?!
— А вы не могли бы поточнее припомнить?
— Зачем же припоминать? Сейчас я позвоню в наш отдел кадров и скажу вам точно.
— Позвольте, но моя сестра совсем недавно видела Веру Кисину по телевизору!
Шовкошитный замялся:
— Ну, вы знаете, мы иногда даем ее передачи в записи. Знаете, зрители привыкли…
Пока искали приказ об увольнении, я, сгорая от нетерпения, спросил:
— Скажите, а вы когда нибудь бывали в ее квартире?
— Был один раз. Помню, Вера пригласила на день рождения сына.
— А вы были знакомы с Леной Филимоновой?
— Да. Был. Я знаю ее много лет… Однако, господин адвокат, прежде чем отвечать на ваши вопросы дальше, я хотел бы узнать, чьи интересы вы защищаете? Мне бы не хотелось, чтобы мои ответы нанесли вред…
— Не беспокойтесь. Вере Кисиной они вреда не нанесут. Скорее наоборот. Может быть, они ей сильно помогут.
Видимо, моя фраза прозвучала слишком многозначительно, потому что Шовкошитный сразу же насторожился и попытался выведать обстоятельства дела.
— К сожалению, Петр Васильевич, ничего сообщить вам не могу. Это профессиональная тайна. Конечно, вы можете отказаться отвечать на мои вопросы — это ваше право. Но поверьте, может быть, от вас сейчас зависит судьба Веры Кисиной.
Я сказал это как можно более проникновенно. И мне показалось, что Шовкошитный поверил. Во всяком случае, он заметно встревожился и потянулся к телефону.
— Да что вы мне тут все время талдычите про судьбу Веры? Сейчас я ей позвоню…
Он набрал номер, который только что продиктовал мне.
— Вам никто не ответит. И не пытайтесь, — сказал я.
Тем не менее он не опустил трубку на рычаг. Я слышал длинные гудки. А потом… представьте мое удивление, когда на том конце провода ответили!
— Алло, — произнес Шовкошитный, — позовите, пожалуйста, Веру… Простите, а с кем я говорю, в таком случае?
Выслушав ответ, Шовкошитный как то странно глянул на меня.
— Спасибо… — Он положил трубку. Потом вытянул из лежащей на столе пачки «Мальборо» сигарету, закурил и металлическим голосом произнес: — Ваши документы.
— А в чем де…
— Ваши документы! — сказал он громче.
Я достал из кармана мое удостоверение, паспорт и водительские права. Шовкошитный изучил все это чуть ли не под микроскопом, потом вернул.
— Значит, вы адвокат Гордеев?
Я пожал плечами:
— Как видите.
— А знаете, кем представился мне только что мужчина в квартире Веры?
— Кем? — пробормотал я, предчувствуя неладное.
Шовкошитный глубоко затянулся:
— Сказал, что он адвокат Веры Кисиной и что зовут его Юрий Гордеев.
Я вскочил, перегнулся через стол Шовкошитного и схватил трубку. Снова набрал телефон. Однако мне повезло меньше, чем бывшему шефу Веры Кисиной. Ответом были только длинные гудки.
Шовкошитный внимательно следил за моими действиями. Я положил трубку и сел на стул.
— А что он сказал о Вере Кисиной?
— Сказал, что она в тюрьме.
Я чуть не подпрыгнул на стуле. Этого еще не хватало! Хотя… а что, если настоящая Вера Кисина тоже находится в тюрьме. И Зоя Удогова решила использовать ее историю в своих интересах? Логично? Вроде да. Кроме того, подобные истории вечно описывают в детективах.
Короче говоря, двойники плодятся как кролики. Вот и у меня появился свой… Теперь бы выяснить, кто это.
Тут в кабинет вошла секретарша и положила на стол Шовкошитному приказ об увольнении Веры Кисиной. Он был помечен двадцать седьмым июня — немногим более трех месяцев назад.
— Вика, у меня совещание. Никого не пускайте и не соединяйте, — распорядился Шовкошитный.
Когда секретарша вышла, он прикурил еще одну сигарету и сказал:
— Ну что ж, господин Гордеев, теперь вам придется объясниться, что это все значит. Теперь эта история касается и меня, так как Веру я знаю давно и считаю ее почти что своим другом.
А в конце концов, почему бы и нет? История настолько нелепая, что ее можно рассказывать кому угодно — все равно никто не поверит. Разве что любители научной фантастики.
— Ладно. Я вам расскажу. Но прежде вы ответите на несколько моих вопросов.
Шовкошитный кивнул:
— Хорошо.
— Вера сама пришла увольняться?
— Да, — ответил он как то неуверенно, — но я ее не видел.
— А кто видел?
— Дело было так. Где то за полтора месяца до того, как Вера решила уволиться, с ней стало происходить что то странное. Она ходила какая то смурная, рассеянная. Сбивалась во время прямого эфира. Однажды зашла ко мне и попросила отпуск. Я не согласился: замены Вере не было. Она расплакалась. Но потом взяла себя в руки и ушла. У нее явно что то случилось, но что — я не знаю. Вера очень скрытный человек. А у меня времени не было с ней поговорить по душам.
— Скажите, а у нее была подруга здесь, с кем она могла откровенничать?
Шовкошитный покачал головой:
— Нет. Она со всеми держала себя приветливо, ровно, но чтобы дружить — нет… пожалуй, нет. Только один человек может знать об этом — Лена Филимонова. Вы у нее спросите, наверняка она вам все расскажет…
— Лена Филимонова позавчера была убита в своей квартире, — сказал я.
Теперь пришло время удивляться Петру Шовкошитному.
— Убита? Кем?
— Идет следствие. Пока версий никаких, — развел я руками.
Он покачал головой:
— Я ей звонил последний раз месяца три назад…
— Давайте вернемся к нашему разговору. Итак, вы не знаете причину ее угнетенного состояния?
— Нет.
— И что случилось после того, как она просила у вас отпуск?
— В этот день Вера должна была вести очередную передачу в прямом эфире. Но на работу не пришла. Мы все, конечно, переполошились, я лично звонил ей домой. Даже послал одного из сотрудников: она живет здесь недалеко. Но все безрезультатно: дома ее не было. Мы тогда подумали, что с ней произошел какой то несчастный случай. Ну, там, автомобильная авария или что то в этом роде. Правда, непонятно было, где ее сын. Но на следующий день все выяснилось. Вера позвонила мне и сказала, что ее срочно отправили в больницу, что ей предстоит операция.
— Операция? Она не сказала, какая именно?
— Сказала, что по женским делам. Вы понимаете, это не принято уточнять в разговорах с мужчинами. Она сказала, что, видимо, пробудет в больнице долго, а потом уедет на родину восстанавливаться.
— Она не сказала, в какой больнице будут делать операцию?
— Нет. Вера просила не навещать ее, потому что, дескать, там очень строгий режим. Ну мы и не навещали.
Бред какой то! Судя по рассказу Зои Веры, в этот момент она лежала на операционном столе, где ей изменяли лицо.
— Петр Васильевич, а вы не заметили каких то странностей в голосе Веры?
— Каких странностей? — не понял он.
— Ну, может, какие то непривычные интонации, или еще что.
Шовкошитный задумался.
— Вы знаете, — сказал он наконец, — я вспомнил, что тогда обратил внимание на то, что говорила она с небольшой хрипотцой. Но я подумал, что это от болезни.
— Понятно… Значит, после того как Вера заходила к вам в кабинет, в следующий раз вы ее увидели, только когда она пришла увольняться?
Шовкошитный покачал головой:
— Нет. Я ее не видел в тот день.
— Как так? — удивился я.
— Я как раз отъезжал в этот момент. Буквально на час полтора. За это время она успела уволиться и уйти. Я еще, помню, удивился, что она меня не дождалась. И, главное, потом не позвонила. Исчезла — и все.
— А вы ей тоже не звонили?
— Звонил. Но по телефону ни разу никто не ответил.
Он замолк и вытащил еще одну сигарету.
— Хорошо, но с кем то она общалась в тот день.
— Ну, конечно. С секретарем нашего отдела кадров. Но она у нас новенькая, пришла сюда уже после ухода Веры.
— А вас не насторожило, что Вера не подходит к телефону?
Он отрицательно покачал головой:
— Она говорила, что собирается ехать на родину, куда то, кажется, на Северный Кавказ. Поэтому я не придал большого значения тому, что ее нет дома. Скажите, а Вера действительно в тюрьме?
Вместо ответа я вытащил из портфеля фотографию.
— Вы узнаете эту женщину?
Шовкошитный посмотрел на карточку.
— Да, это Вера…
Вдруг он запнулся, будто ему в голову внезапно пришла какая то мысль:
— Погодите погодите. Дайте фотографию.
Он покрутил фотографию в руках.
— Это Вера, но.. какая то не такая, — наконец заключил он.
— Что значит «не такая»? — насторожился я.
— Не могу сказать с полной уверенностью. Что то в лице изменилось.
— Но вы уверены, что это действительно Вера?
Он кивнул:
— Да. Абсолютно уверен. Видите, вот тут маленькая родинка у подбородка. Это Верина родинка. Ну и взгляд, и вообще. Я ее знаю много лет и уверен, что это она. Но все таки какая то не такая. Может, это после болезни?
Я вышел от Шовкошитного уже под вечер. Конечно, пришлось сдержать слово — рассказать ему почти все подробности дела моей подзащитной. Опасаться разглашения тайны следствия или какой либо другой тайны не приходилось: известно мне было очень мало. Почти ничего.
Воха встретил Яшу в гараже и на удивление был практически трезв. Он разобрал то, что осталось от зебры, на запчасти и сосредоточенно разглядывал кучу деталей.
— Яш, может, давай тебе мотоцикл из этого барахла соберем?
— Где одноглазый? — Яша сгорал от нетерпения, в нагрудном кармане куртки лежала коробочка с заветным глазом, и ему не терпелось его примерить. План в его голове созрел уже очень давно и был на удивление прост.
Воха обтер руки промасленной тряпкой, чтобы удобнее было жестикулировать:
— Нашел я его за Объездной. Гляжу, типа, трактор стоит, в кузове зебра, у меня тут сердце зашлось. Тяжело, блин, в деревне без нагана. Я бы этим сволочам руки бы поотрубывал, в натуре…
— Наганом то, — прервал Яша друга, пока тот окончательно не разошелся и не пошел крушить все направо и налево.
— Наганом? Легко! Ну я и говорю. Трактор, типа, стоит, а этот придурок в поле цветочки нюхает. Типа, на сексуальное свидание приехал. Я к нему. За машиной говорю, типа, приехал и за тобой, кореш. А он, типа, чекист. Кто да что… Да, короче, другой человек ему стрелку забил. Ну, я ему растолковал, в натуре. Кто есть ху. Он, типа, поверил, только, говорит, без трактора не поеду. Уведут. Пристроили мы эту арбу на стоянку, ну и, значит, сюда. Я пацанам клиентам сказал, что у меня, типа, отгулы, и давай зебру выхаживать. Поселил этого кренделя в гараже, как ты просил. А он ночь поспал и свалил. Надо, говорит, трактор проведать. Свалил, и с концами. Не объявлялся, в натуре. Только вот шмотки бросил, может, вернется или по типу того…
— Пили много? — поинтересовался Яша.
— Да этот придурок трезвенник. — От возмущения Воха сложил пальцы веером и замахал ими перед лицом товарища. — Бомж — трезвенник! Отпад, в натуре!
Яша осмотрел оставленные Михалычем шмотки: разводной ключ, термос, мешочек с махоркой, противогаз — и с сомнением покачал головой:
— Может, и не вернется…
— Ну а бабки? Я же ему только половину отстегнул. Он что, чисто, такой бескорыстный?
— Да мне, понимаешь, он срочно нужен.
— Тебе что, типа, бомжей мало? Спустись в метро и выбери, в натуре, любого.
Яша отмахнулся:
— Ты тут закончил?
— По типу того. — Воха досадливо поморщился.
— Поехали покажешь стоянку.
Трактора на стоянке не оказалось. Кассир, потребовав десятку на мороженое, объяснил, что трактор отчалил вчера днем и направился в город. Больше он ничего не знал.
Как искать бомжа в десятимиллионной Москве, если у него нет ни друзей, ни знакомых, ни родственников? Бегать и спрашивать у прохожих: «Извините, вы тут бомжа с трактором не видели?»
Так и в кутузку угодить недолго. Кстати, он, вполне возможно, уже там и сидит.
Яша мобилизовал все свои связи. Попросил коллег, которые специализировались на уголовной хронике, чтобы те по своим каналам выяснили, не задерживали ли в последние два дня в городе мужчину лет пятидесяти, одноглазого, на тракторе. Коллеги косились на него подозрительно, но он наплел им с три короба, типа того, что это никакой не бомж, а британский тележурналист, который приехал делать материал «На дне России» и решил вжиться в образ. Но что то у него не заладилось, и он пропал, растворился. И теперь грядет международный скандал.
Не поверили. Но обещали помочь.
По милицейским сводкам за последние двое суток задержаны за бродяжничество четверо одноглазых бомжей, но никто из них даже не пытался заявить, что он британский журналист.
Яша бегал по милицейским участкам, осматривал задержанных, но Михалыча среди них не было. Двое вообще оказались женщинами. Но главное — не было и подходящей кандидатуры для замены. Ни одного, кто хотя бы отдаленно смахивал на Михалыча, и возраст не тот. Оставшиеся двое были совсем пацаны.
А может, он уехал обратно в Чечню? Еще раз возвращаться туда Яша не собирался.
По совету Вохи он обошел штук двадцать станций метро и еще столько же подземных переходов. Никого подходящего.
Пробовал расспрашивать бомжей на улице. Но когда заговаривал о тракторе, на него вообще косились, как на опасного сумасшедшего, а об одноглазых обещали узнать, но деньги просили вперед, и много. Яша уже отчаялся и подумывал, а не удалить ли глаз себе. Миллионы того стоят.
В конце концов он устал как собака и побрел домой.
Яша с ослепительной блондинкой в бикини развалился под тенистой пальмой и лениво потягивал кокосовое молоко прямо из ореха. У ног плескались медлительные волны, в небе кружили крикливые чайки, а шагах в десяти от Яши застыл как изваяние смуглый таитянин в белом кителе, ловя каждое его (Яши) движение. Яше было удивительно хорошо.
Но вдруг пронзительно и настойчиво зазвенел дверной звонок… И вот он уже не на океанском побережье, а в совершенно незнакомой квартире, и блондинка, уже без бикини, вскакивает с постели с перекошенным лицом и криками: «Муж из командировки вернулся!»
А звонок продолжает звонить.
Яша вскочил с кровати, огляделся, опознал собственную холостяцкую берлогу и только теперь сообразил, что это всего лишь сон. Все, кроме душераздирающего звона.
Опять закоротило. Звонок у него был с характером. Стоило нажать чуть чуть не так, и что то там внутри перемыкало так, что заставить его замолчать можно было, только выкрутив пробки. Как правильно обращаться с нежным механизмом, знал только сам Яша, но проблема в том, что он в собственную квартиру не звонил никогда.
Проделав надлежащие манипуляции с пробками, он для очистки совести выглянул на площадку, подозревая, что звонок совсем свихнулся и на этот раз просто самозапустился. Но на площадке стоял Михалыч, уставший, печальный и виноватый.
— Надо бы починить, — сообщил он вместо приветствия.
Яша от радости чуть не бросился ему на шею. Он поволок гостя на кухню и включил кофеварку.
— Ты где был?
— В Большом театре.
— Где где? — Яша решил, что Михалыч издевается, но тот был абсолютно серьезен. Яша только сейчас заметил, что Михалыч приоделся. На нем был слегка поношенный, но вполне приличный костюм, рубашка, видимо прямо из магазина (на груди еще сохранились две продольные складки), абсолютно новый галстук и новые ботинки. Он даже постригся.
— Оглох? В Большом театре. Оперы и балета, — для ясности добавил он.
— С трактором? — ошарашенно спросил Пенкин, пропуская Михалыча на свою кухню.
— Продал я трактор… — Михалыч был явно чем то удручен. Он отвернулся и уставился в окно.
— И что смотрел? — Яша разлил кофе.
— Слушай, друг, мне деньги нужны. Давай, да пойду я…
— Погоди, вот кофейку попьем, а ты пока про Большой расскажи, что смотрел то?
— А ничего! — Михалыч хряснул кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки и кофе пролился ему на брюки. — У у у, суки!!! Ненавижу.
— Что, спектакль отменили?
Михалыч только махнул рукой, и в его единственном глазу блеснула слеза.
— Может, по маленькой? — успокаивающе предложил Яша.
— Не пью я.
Но, отхлебнув кофе, уникальный в своем роде Михалыч — непьющий любитель балета — поведал Яше, за что он так ненавидит московских ментов.
— Понимаешь, понравилось мне здесь. Город подходящий, люди хорошие, остаться решил. А на тракторе в центр нельзя, значит, и не нужен он больше. Отдал за бесценок, за пятьсот. И еще твоих тысяча. Приоделся, решил, пока деньги есть, в театр сходить… в самый главный. Билетов в кассе, понятно, нету, а рядом шныряют типчики. А до начала минут пятнадцать. Узнал, почем просят. Говорят, восемьсот. Ну, я взял, а то когда еще выберусь. Взял. Иду. А тут менты поганые. Предъяви, говорят, документы. Да почему паспорт старый, почему фотография непохожая, где справка о регистрации, да зачем приехал, да сколько в Москве, да где остановился… Трое жлобов здоровых. Пройдемте, говорят, в отделение. А сами оттерли за угол, все деньги, что остались, выгребли и билет забрали. Суки.
Михалыч подошел к раковине и подставил голову под холодную воду.
— Деньги, Яша, давай, уеду я от греха. Убью ведь, если еще раз встречу.
— Понимаешь, Михалыч, деньги я тебе, конечно, отдам, только у меня к тебе дело. — Яша закурил, размышляя, как уговорить гостя и сколько ему предложить за услуги. До сих пор он как то об этом не думал. А если этот тракторист кинет его и заберет все деньги себе? Хоть он и честный с виду, но за такие деньги любой родную мать не пожалеет. — Давай так, билеты в Большой я тебе достану и даже сам с тобой схожу, чтоб никто не цеплялся. А ты потом мне кое в чем поможешь. Ладно?
Взгляд одноглазого потеплел:
— Не врешь насчет билетов?
Яша истово перекрестился:
— Веришь?
— Верю. А что за дело?
— Миллион заработать хочешь?
— А кто ж не хочет? — Михалычу окончательно полегчало. Он по хозяйски опустошил холодильник, вывалив на стол все, что смог найти. — Яичницу будешь?
Яша покосился на часы: полпятого.
— Давай.
Михалыч накрошил в сковороду лук, болгарский перец, колбасу, ветчину, помидоры, всыпал баночку зеленого горошка и все залил яйцами. Порезал хлеб и разлил остатки кофе.
Ел он быстро, сноровисто, отправляя в рот большие куски и обильно запивая кофе. Яша старался не отставать, но, когда одолел наконец огромную порцию, Михалыч уже свернул козью ножку и с наслаждением дымил своим вонючим самосадом.
— Так в чем дело то?
— Мы с тобой сгоняем на пару дней в Лихтенштейн… в банк сходим. Там ты заберешь кое что… потом поделим.
— В смысле украдем?
— Нет, понимаешь, какая ситуация, человек умер, наследников у него нет, а деньги пропадают зря…
— А если не выйдет?
— Ну, побомжуешь в Лихтенштейне. Там тоже театры есть.
Хуже всего, что я не мог даже примерно, абстрактно представить себе, в чем же все таки дело. Что произошло с Верой Кисиной (или Зоей Удоговой), что продолжает твориться в этой заколдованной квартире, которая то забита гвоздями, то опечатана, но в ней кто то находится, и этот «кто то» называется моим именем! Чертовщина! Булгаков просто отдыхал!
Сколько я ни пытался представить себе истинное положение вещей — не получалось абсолютно ничего.
Ну, предположим, в тюрьме сидит Вера Кисина. Предположим, кто то решил выдать ее за себя. Предположим, ему (или, вернее, ей) удалось изменить все до одного документы, заменив ее имя на свое. Предположим, Вере изменили внешность… Предположим, кому то и для чего то это было нужно. Но почему для своих экспериментов они выбрали именно Веру Кисину, телеведущую?! Почему, черт побери?! Ведь если он все это провернул, значит, у него есть не только деньги, но и связи, то есть, вернее, столько денег, чтобы иметь обширные связи. В таком случае, он мог выбрать менее известную личность для своих экспериментов. Или…
Или он просто не боится риска. Тоже может быть. Может быть, этот человек настолько богат и влиятелен, что просто не обращает внимания на такие мелочи. Значит, была еще какая то причина, по которой он выбрал именно Веру Кисину. Какая?
На этот вопрос я ответить не мог. Пока во всяком случае.
При всем при этом я не мог отказаться от предположения, что моя подзащитная просто напросто врет. Если это так, то меня просто держат за пешку в чьей то игре.
Придя домой, я позвонил Турецкому:
— Александр Борисович, мне срочно нужно выяснить, не числится ли Вера Кисина среди подследственных, содержащихся в московских СИЗО, не проходила ли она по каким либо делам в качестве кого угодно. И еще, нужно выяснить оперативным путем, через МУР, МВД или ФСБ, все о Зое Умалатовне Удоговой: родственники, места проживания, работы, где училась — словом, все, что можно. Устроите?
Турецкий ответил:
— О чем речь, Юра, сделаю. Попытаюсь в течение завтрашнего дня через Грязнова собрать информацию, чтобы обошлось без запросов и бумажек. Тебе, как я понимаю, это нужно срочно?
— Очень срочно, Александр Борисович.
— А что так?
— Да тут у меня тоже двойник объявился.
Турецкий присвистнул:
— Он что, тоже защищает Зою Удогову?
— Нет. Веру Кисину. Поэтому я и хочу выяснить, не сидит ли Вера Кисина тоже в тюрьме.
— М да, — протянул Турецкий, — дело принимает все более интересный оборот. Очень интересный. Я бы с удовольствием за него взялся.
— Так в чем же дело, Александр Борисович?
Турецкий засопел в трубку:
— Ну ладно, шутки в сторону. Завтра созвонимся.
— Заранее спасибо!
— Рано благодаришь, Юра, рано… — почему то грустно ответил Турецкий, — ты смотри, береги себя.
— В каком смысле? — не понял я.
— В прямом, — уже совсем мрачно проговорил Турецкий.
Я хотел было ответить какой нибудь шуткой, но вдруг почувствовал, что он говорит очень серьезно. Шутить сразу расхотелось.
— Хорошо, Александр Борисович.
Интуиция Турецкого еще никогда не подводила.
В десять утра я уже был в Бутырке.
Веру пришлось ждать около получаса. Увидев меня, она сразу подалась вперед, но зоркий контролер схватил ее за локоть и, доведя до табурета, усадил на него.
— Ну как? — нетерпеливо спросила она.
— Что именно? — уточнил я.
— Больше всего меня волнует, где находится мой сын. Вы что нибудь узнали?
Я покачал головой:
— Пока нет.
Она сразу сникла.
— Но вы не волнуйтесь, он найдется. Я уверен, что ваш сын найдется, когда… ну, словом, когда все разрешится.
Она иронически посмотрела на меня:
— Разрешится? Как это может разрешиться, если я тут сижу под чужим именем. Если я отвечаю за кого то другого, причем мне совершенного неизвестного. Когда меня не могут защитить даже мои знакомые, потому что они знают Веру Кисину, а никакую не Зою Удогову. Как это может разрешиться?!
Она бессильно опустила голову и издала какой то нечеловеческий вой. Она не плакала, просто раскачивалась из стороны в сторону и выла. Вошел тот же тюремный контролер, но, убедившись, что ничего особенного не происходит, вышел снова. Видимо, он привык к таким сценам.
— Успокойтесь, — сказал я, и она на удивление быстро прекратила выть, — я вас защищу. Я ваш адвокат. Это моя работа.
— Ничего не выйдет, — обреченно произнесла она, — вы защищаете Зою Удогову. А не меня. Не Веру Кисину.
Я не психолог, не экстрасенс. Не читаю по лицам. Но в эту минуту я готов был дать руку на отсечение, что она говорит правду…
— Послушайте, мы с вами должны докопаться до истины. Прежде всего это зависит от вас, от ваших правдивых ответов.
— О о Господи, опять двадцать пять! Когда же это кончится?! Я еще не произнесла ни одного слова неправды. Что вы все от меня хотите?
— Все?
— Ну да. Этот подонок Кулешов тоже требовал правды.
— Расскажите, пожалуйста, поподробнее.
— Давайте построим разговор следующим образом: вы сами расскажете мне все, что считаете нужным, о себе и своей, мягко говоря, противозаконной деятельности, — начал допрос следователь Кулешов, тщедушный, невысокого роста очкарик в неопределенного цвета костюме, довольно дорогом на вид, но висевшем на нем как на швабре, с живыми суетливыми руками и неподвижным удивленным лицом. — Я не хочу на вас оказывать какое либо давление.
Вера молчала и только глядела сквозь следователя, очевидно не совсем осознавая, где она и что с ней происходит. Так долго она ждала этого момента, и вот… Ничего особенного. Самое главное, что этот тип, назвавшийся ее следователем, совершенно очевидно, ничуть не был заинтересован в том, чтобы вытащить ее отсюда. Скорее наоборот.
— Вы же разумная женщина, — продолжал Кулешов, — и должны понимать, что раз уж вы находитесь в этих стенах, и отнюдь не в качестве свидетеля, значит, у нас есть достаточно веские основания для этого. И расставить все точки над "и" мы в состоянии без вашей помощи. Но ваше содействие следствию, разумеется, будет оценено по достоинству и учтено при вынесении приговора. Итак, гражданка Удогова, я весь — внимание.
— Это неправда! — Вера наконец сфокусировалась на лице следователя, ее глаза наполнились слезами, которые через пару секунд уже обильно текли по щекам.
— Не понял? — Кулешов протянул ей свой не совсем свежий носовой платок, на который она не обратила никакого внимания. — Что именно?
— Я не Удогова, я — Кисина! Я хочу обратиться к прокурору! И подать жалобу на бесчеловечное со мной обращение, незаконное заключение и незаконное присвоение мне чужой фамилии!
— Это ваше право, но сейчас давайте не будем отвлекаться, гражданка Удогова. — Кулешов неодобрительно посмотрел на лицо подследственной, покрытое от волнения красными пятнами. — Итак, у вас есть что мне рассказать?
— У вас есть сигарета?
Кулешов протянул ей пачку «Кэмел» и поднес спичку. Губы и руки Веры дрожали, и она долго не могла поймать концом сигареты язычок пламени. Следователь с интересом разглядывал ее. Он, похоже, считал ее истеричкой.
Истерички, как известно, бывают двух видов: первые любят жаловаться и прибедняться, вторые, наоборот, хвастаться и заниматься саморекламой. Вера явно относилась к первому типу.
— Успокоились? — поинтересовался Кулешов, когда Вера смяла сигарету в пепельнице и, сложив руки на коленях, обреченно уставилась на него.
— Что вы от меня хотите?
Кулешов усмехнулся:
— Я — следователь, которому поручено во всем разобраться.
— Ну так разбирайтесь! И перестаньте наконец называть меня Удоговой. Я — Кисина. Кисина!!! Понятно? Ки си на Вера Александровна. — Она крепко зажмурила глаза, чтобы снова не разрыдаться.
Кулешов по опыту знал, что окрики и постоянный прессинг довольно часто действуют на подследственных совсем не так, как хочет того следователь. Вместо того чтобы растеряться и покориться, подследственный ожесточается, но при этом не утрачивает логики мышления. Другое дело — долгий разговор как бы ни о чем, который засасывает как трясина. Откашлявшись, он начал говорить:
— Я не склонен думать, что вы намеренно ломаете передо мной комедию, и готов поверить в то, что вам на самом деле кажется, что вы это — не вы. Однако этому есть вполне разумное объяснение. — Он встал из за стола и принялся ходить по кабинету, активно жестикулируя, пытаясь таким образом извлечь подследственную из состояния самопогружения и заставить ее вникать в смысл его слов. — Видите ли, человек представляет из себя единую отдельную систему: клетки образуют ткань, та, в свою очередь, образует орган, а органы — систему органов, соединенных в большой, единый организм. Так вот, оболочки этих клеток соединены между собой, и каждая из них имеет собственное "Я". Именно эта совокупность всех "Я" образует ваше «сверх Я». — Кулешов закурил.
Вера, забыв про слезы, слушала, и с каждым его словом глаза ее все сильнее округлялись от изумления: «О чем это он?» А следователь продолжал:
— И вот в вашем организме произошел очевидный сбой, катаклизм, в своем роде катастрофа. Ваша жизнь круто изменилась. Психика еще не настроилась на эти изменения, и ваше «сверх Я» взбунтовалось — в результате ярко выраженный невроз, раздвоение личности, отягощенное манией преследования. Говоря проще, человеческую психику можно сравнить с клеткой, где происходят соответствующие явления. Соответственно оболочкой клетки является "Я", а внутренним содержанием некое «оно», в котором идут разнообразные мелкие процессы. Но главная проблема в том, что человек не догадывается о противоречии внутри себя. В ясном осознании "Я" и «сверх Я», обеспечиваемом психоаналитической дешифровкой смысла невротических симптомов, и состоит средство восстановления вашего психического здоровья. Это — психоанализ, весьма точная наука, между прочим.
— Не называйте меня сумасшедшей! Вы не имеете права. Это вы все тут с ума посходили! Я — Кисина!
Вера ревела в голос, заламывая руки и размазывая слезы по щекам. Со страдальческим выражением лица она смотрела на потолок, вернее, на плафон над головой следователя, словно уговаривая его немедленно взорваться и поразить тирана градом осколков.
Кулешов вынул из ящика стола заботливо припасенный для допроса пузырек с валерьянкой и, щедро накапав в стакан, протянул его Вере:
— Выпейте, это вас немного успокоит.
Вера жадно проглотила лекарство и потянулась за сигаретами.
— Не стоит так бурно реагировать на мои слова. Все люди в большей или меньшей степени являются невротиками, и от этого, к сожалению, никуда не уйти. — Кулешов говорил мягко и вкрадчиво, как заботливый врач с опасным пациентом, и от этого Вера просто впадала в бешенство.
— Только не я! Я не сумасшедшая. Не смейте так говорить.
— Естественно, на основании всего вышесказанного можно сделать вывод о том, — невозмутимо продолжал следователь, не обращая внимания на ее слова, — что мир движется за счет противодействия «оно» и "Я" со «сверх Я», но тогда мы имеем все основания утверждать, что нет ни одного здорового человека, так как у каждого индивида существуют противоречия, и дальнейшее развитие приведет к социальному взрыву, ибо внутреннее содержание, или «оно», прорвет наружную оболочку. Это правильно, но дело в том, что в человеке постоянно происходит разрядка внутрипсихического фактора. Эта разрядка имеет два пути. Первый из них состоит в нормальном половом общении, которое дает выход инстинктам. Насколько я понимаю, в вашем случае норма сексуального общения не слишком высока, и через эту узкую щель выходит лишь небольшое количество психосексуальной энергии. Я прав?
«Вот оно, начинается, — вспомнила Вера пророчества опытных соседок по камере, — сначала изнасилует, а потом изобьет до полусмерти…»
— Не говорите мне о сексе! Если вы меня тронете, я выброшусь в окно! — Она вскочила со стула и заметалась по кабинету. Кулешов ее не останавливал, так как и не предполагал, что она опасается его сексуальных домогательств. А окно в кабинете все равно было забрано толстой решеткой.
Вера вдруг обессилела и, забившись в угол, уселась прямо на пол, обхватив руками колени и уронив голову на грудь:
— Что?! Что вы от меня хотите? Вы же должны знать, что я никакая не Удогова! Должны!
Кулешов поудобнее уселся на жестком стуле и продолжил лекцию:
— Второй фактор, который дополняет первый, является следующим: по второму закону диалектики, невыраженная сексуальная энергия переходит в другое качество, в частности в энергию социальную, то есть человек делается социально активным. Если оба канала для выхода открыты, то индивид находится в нормальном состоянии. Если не работает первый канал, то вся энергия переходит в социальную сферу. Если же не работает и второй канал, то инстинкты, вытесненные в бессознательное, могут привести к так называемому психическому взрыву или к неврозам, проявляемым в самых различных формах: от фантомных болей до психических расстройств, как то: мания преследования, паранойя и тому подобное. Зачастую утраченный контроль за психикой приводит к необратимым последствиям.
— В моей квартире, Вишневая улица, дом 22а, квартира 16, вы найдете повсюду мои отпечатки пальцев, мои вещи, мои документы. — Вера продолжала сидеть прямо на полу. — И в ордере написано, что я Кисина!!! И в домовой книге ЖЭКа! Меня паспортистка знает!
Кулешов достал из кармана мобильный телефон, всем своим видом давая понять, что готов потакать капризам больного человека, и, набрав номер, коротко распорядился:
— Это уголовный розыск? Алексеев? Возьми ребят и посети квартиру 16, Вишневая улица, дом 22а. Да, выясни кто там прописан и прочее… Жду. — Положив трубку, он сочувственно посмотрел на Веру и ненадолго сменил тактику допроса. — Давайте все таки вернемся к финансовым документам. Расскажите мне о вашей роли в данном мероприятии. — Следователь разложил на столе банковские распечатки, которые пестрели фамилией Удогова.
Вера даже не взглянула на эти бесконечные столбцы цифр, которые для нее все равно были китайской грамотой.
— Разрешите мне позвонить по вашему телефону, — попросила она.
Кулешов улыбнулся:
— Не могу. Не имею права, гражданка Удогова. На стадии расследования телефонные разговоры обвиняемых допускаются лишь в исключительных случаях по особому разрешению.
— Ну вы разве не видите, что у меня как раз исключительный?
Кулешов покачал головой:
— Пока я вижу только то, что вы утверждаете какие то фантастические вещи, гражданка Удогова.
— Я не Удогова, — устало повторила Вера.
— Чем вы это можете доказать?
— У меня есть сын, — не унималась Вера.
— И где он?
— Он пропал!
— Давно? — Следователь и не пытался скрыть своего недоверия.
Она вскочила и больно ударилась головой о стенку, потом сорвала со стены глянцевый календарь, с которого широко и призывно улыбалась Шарон Стоун, и принялась рвать его руками и зубами на мелкие кусочки.
— Вы садист и извращенец. Это заговор, кто то хочет от меня избавиться.
В дверь осторожно заглянул дежурный контролер СИЗО, но Кулешов тут же успокоил его:
— Все в порядке, я справлюсь. — Когда дверь за контролером закрылась, он подошел к Вере и, положив ей руку на плечо, попробовал усадить на стул. — У всех людей еще живы деструктивные, антисоциальные, антикультурные традиции, и бывает так, что эти стремления настолько сильны, что полностью контролируют поведение.
— Мой сын узнал бы меня с любым лицом, но они его похитили!!!
— Кто «они»?
— Не знаю я. — Она обессиленно рухнула на стул. — Выясните, я вас умоляю, вы должны мне поверить, это просто какое то чудовищное недоразумение. В конце концов, есть же стоматологическая карта, найдите ее и проверьте.
— В какой именно стоматологической поликлинике?
Кулешов снова кому то позвонил:
— Алексеев? Нужно проверить стоматологию на улице Свободы, метро «Сокол». Карточка на имя Удоговой Зои Умалатовны.
— Веры Кисиной! — заорала Вера что есть мочи.
Кулешов насмешливо глянул на нее и положил трубку во внутренний карман.
— Не нервничайте так. Не надо.
— Я этого больше не вынесу. Господи! Ну за что вы меня так мучаете? Господи!
— Вы верите в Бога?
— А в кого же мне еще верить после этого? Мне плохо.
— Вот видите: кроме собственного, личностного невроза вы еще впадаете в невроз общественный. Да да, с некоторыми оговорками религию можно назвать общественным неврозом. Правда, частный невроз куда опасней общественного, ибо он отрицательно влияет на ваше личное физическое состояние…
— У меня был перелом левой ноги, и это тоже должно быть где то зафиксировано, в каких то документах в поликлинике.
Кулешов был недоволен. Он сно

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art