Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Патриция Вентворт - Анна, где ты? : Часть 3

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Патриция Вентворт - Анна, где ты?:Часть 3

 Глава 21


Идя к вокзалу на остановку автобуса, мисс Силвер обдумывала свой разговор с Фрэнком Эбботтом. Он ничего не прояснил, а лишь усилил предчувствие грядущей опасности. Мисс Силвер владело неприятное чувство — как будто она пытается нащупать дорогу в тумане. Любая зацепка обрывалась, любая попытка что то проследить заканчивалась полной неразберихой. Начав выяснять, что же случилось с Анной Бол, она стала разделять страх и миссис Крэддок относительно благополучия детей. А в довершение всего появилось дело с деньгами, похищенными из банка в Эндерби Грине. Когда она коснулась того, что можно было бы условно назвать «проблемой Крэддоков», Фрэнк не усмотрел в опасных передрягах чего то настораживающего. Трое действительно непослушных детей вполне могли сами опрокинуть лодку, а грибы — что ж, они были похожи на хорошие, любой мог ошибиться. Он тут же припомнил заметку в «Тайме» на эту тему, где эксперт в заключение сказал, что не существует конкретных тестов, просто если вы находите грибы под соснами, то лучше их не рвать — они несъедобны.
Что касается ворованных денег, она ведь сама ему указала, что банкноты долго находились в обращении и могли пройти через десятки рук, прежде чем попали в кассу мисс Уикс. Но думала ли она о «проблеме Крэддоков» или о проблеме похищенных денег, предчувствие опасности нарастало.

Она прошла половину склона, когда услышала позади себя шаги, и вкрадчивый голос произнес:
— Куда направляетесь, прекрасная леди?
Столь куртуазно к ней мог обратиться только один человек, и потому она не удивилась, увидев рядом Августуса ремингтона, одетого менее причудливо, чем всегда. Нельзя сказать, что он оделся как другие люди, но, по крайней мере, на нем не было блузы и плисовых штанов, как обычно в Колонии; несмотря на определенную вольность покроя и чересчур низкий ворот рубашки, его одежда уже более походила на то, что носят простые смертные. Он был без шляпы, и ветер трепал его длинные белые волосы.
Мисс Силвер рассудительно сказала:
— Я иду на пятичасовой автобус.
Он всплеснул изящными ручками:
— Я тоже. Прискорбная необходимость. Все эти механизмы оскверняют чистоту деревенской жизни.
Мисс Силвер никогда не считала жизнь в деревне особенно чистой, но воздержалась от замечаний.
— Этот запах, — слабеющим голосом сказал Августус Ремингтон, — этот шум… я особенно восприимчив к шуму. Безжалостный, неумолимый скрежет… ах, механизмов. Я совершенно невежествен во всем, что касается этих чудовищных механистических изобретений, но не сомневаюсь, что весь этот прогресс добром не кончится. Как я уже сказал, печальное удобство, притупляющее всякое артистическое начало, но, увы, необходимое. Вы ходили по магазинам?
— Я приезжала выпить чаю с приятелем.
— А я — в погоню за красотой. — Он хихикнул. — Не поймите меня неправильно. Я апеллирую к абстрактной красоте, к путеводной звезде искусства, и случай привел меня к тому, что я бесплодно искал многие томительные годы. Мне мешали, мне чинили препятствия, разрушали планы, но сегодня моя борьба увенчалась успехом! Сам не зная как, я вошел в маленький, темный магазинчик на Рыночной площади. Старые балки навевали аромат былого, стены издавали странный шепот. Меня обслуживала Девушка, цветущая, но незатейливая, как роза, выставившая напоказ все свои лепестки. Она говорила с отвратительным акцентом и к тому же наелась мятных лепешек. Она разложила передо мной на подносе шелка для вышивания, и наконец то я увидел тот оттенок, который искал: тончайший оттенок розы, умершей еще в бутоне, так и не Раскрывшей нам свою тайну.
Тем временем они подошли к автобусу. До отправления оставалось пять минут, свободных мест было много, и мисс Силвер ничего не оставалось, как сесть рядом с мистером Ремингтоном, который продолжал разглагольствовать в том же духе, испытывая ее долготерпение. Незадолго до пяти вошла Гвинет Тремлет; а в последнюю минуту на ступеньку вскочил рослый молодой человек с чемоданом, он пробрался на свободное место в первом ряду и сел, хмуро уставившись в спину шофера.
Мисс Силвер сразу его узнала и преисполнилась гнева, что можно ей простить, ибо он был, что называется, последней каплей, переполнившей чашу. Но что мисс Силвер могла сделать! Мотор взревел, автобус, дернувшись, покатил по шоссе. Августус Ремингтон выдал ей беглый комментарий чувств, которые он при этом испытал. Его голос стал почти не слышен, он едва шептал. Мисс Силвер не обращала на него внимания. Ее взгляд сосредоточился на затылке Питера Брэндона, а мысли были охвачены досадой, что он последовал за Томазиной в Дип Энд, и размышлениями о том, как скоро он оттуда уберется.
По мере продвижения в Дипингу пассажиры выходили, большая часть сошла в Ледхиле. Напротив них освободилось место, мисс Гвинет не упустила возможность пересесть, и мистер Ремингтон бурно ее приветствовал.
— Ах, наконец то, так гораздо лучше! А то я уж спрашивал себя, за что я подвергнут остракизму.
Мисс Тремлет обуздала его в самой изысканной манере:
— Боже мой, Августус, не говорите глупости! Вас нельзя не заметить, а вы могли бы видеть, что я заняла единственное свободное место.
Он издал показной вздох:
— У меня очень ранимая душа. Малейший намек на холодность — и я болен. На прошлой неделе вы рассердились на меня, и мне пришлось принять три таблетки аспирина. А сегодня я уже настрадался. Я не меньше вашего восхищаюсь Певерилом, и я знаю, что вы с Элейн не желаете слышать ни слова против его светлейшей особы, но я не могу притворяться, что не удручен, когда он поехал на машине в Ледлингтон, а потом обратно, но даже не предложил меня подвезти.
Мисс Гвинет сидела очень прямо. На ней было бесформенное зеленое пальто и множество шарфов: один, в оранжево фиолетовую полоску, на голове, два три на шее и на плечах. Концы их как то неприкаянно болтались, и во время разговора она то и дело их подтыкала. Довольно резко она сказала:
— Но Певерил не ездил в Ледлингтон.
И снова зажурчал полушепот Августуса Ремингтона:
— Моя дорогая Гвинет, конечно же ездил! Он поставил свою машину на Рыночной площади, я ее увидел, как только вышел из того благословенного магазинчика. Ах да, вы же ничего не знаете! Я поведал об этом мисс Силвер. Дорогая, наконец то я достиг цели своих поисков: исключительный оттенок, я уже почти отчаялся его найти. В этой темной лавчонке он светился, как драгоценный камень! А когда я вышел, то сразу узрел машину Певерила. Вспомнив, что я поведал ему о намерении посетить Ледлингтон, я чуть не упал, так меня ранило его равнодушие.
Мисс Гвинет тут же вспомнила, что она тоже говорила Певерилу, что поедет в Ледлингтон, и не нашла ничего лучшего, как с пророческим видом констатировать:
— Если бы он хотел, чтобы мы поехали с ним, он бы нам предложил.
— Дорогая Гвинет! Как хорошо вы это высказали! Если бы он хотел, он бы нас позвал. Так просто, так прямо, так точно! Раз не позвал, значит, не хотел! Неизбежный вывод. Душераздирающая истина, поместившаяся в нескольких словах. Только люди, одаренные высшей мудростью здравого смысла, имеют мужество достигать такой ясности. Что до меня, я — средоточие эмоций. Я не могу анализировать, я только чувствую. Когда надо мной проносится холодный ветер, я вздрагиваю и молчу.
Мисс Гвинет покраснела. Она порывалась заговорить, но он еще не скоро предоставил ей такую возможность.
Мисс Силвер прислушивалась к разговору, но продолжала смотреть на Питера Брэндона. Временами она видела его отражение в стекле — не очень ясное, оно зависело от того, как наклонялся шофер, одетый в плотное черное пальто, и от угла, под которым встречный свет отражался от окна. Тем не менее мисс Силвер убедилась, что мистер Брэндон сильно не в духе, что делало его дерзкий поступок еще более нежелательным.
Автобус дернулся и решительно затормозил, прибыв в Дипинг, а пассажирам из Дип Энда предстояло еще тащиться пешком три четверти мили. Питер Брэндон поинтересовался у Августуса Ремингтона, где находится Дип Энд, и заодно спросил, сможет ли он найти там жилье на ночь.
— Я приехал к родственнице, которая сейчас там живет. Моя фамилия Брэндон.
Немедленно вмешалась Гвинет:
— Мистер Брэндон! Позвольте представиться. Ваша тетушка была нашим дражайшим другом, а как вы знаете, ваша кузина — наша гостья, моя и моей сестры. Моя фамилия Тремлет, мисс Гвинет Тремлет. Я надеюсь, не случилось ничего плохого? Мы так рады, что Ина гостит у нас.
При имени Ина он даже вздрогнул. Мисс Силвер подумала, что он был бы просто находкой для немого кино — у него, как она это называла, было говорящее лицо. Но мисс Гвинет запуталась в шарфах, засовывая их под застежку пальто, и в этот момент не смотрела на Брэндона. Справившись с шарфами, она посетовала, что у них больше нет свободных комнат, но выразила надежду, что мистера Брэндона примет миссис Мастерc.
— У нее чудесная комната, и чистота там идеальная. Я знаю, что она свободна, потому что Годарт, который прожил у миссис Мастерc полтора года, ухитрился получить в Дипинге квартиру в муниципальном доме и, конечно, сразу же решил жениться. Они с Мейбл Уэлстед только и ждали, когда найдется пристанище. Миссис Мастерc ни в какую не желала селить у себя супружескую пару. В Дипинге им вообще то удобнее, потому что он там работает. Но не знаю, все ли вас устроит, мистер Брэндон. Видите ли, она каждое утро на три часа уходит прибираться к Крэддокам; Джиму Годарту она оставляла холодный ленч, а завтракал и ужинал он вместе с ней и ее свекром. Он у нас тут самый старый долгожитель.
Вынужденная молчать в автобусе, мисс Гвинет отвела душу. Питер начал бояться, что его затопит. Улучив момент, он твердо сказал, что ему все равно, где обедать и ужинать, и что комната миссис Мастерc — это как раз то, что ему нужно.
Ему пришлось повторять это снова и снова, пока они не подошли к коттеджу, где ему опять не давали вставить слово, поскольку мисс Гвинет была переполнена разнообразной информацией, а миссис Мастерc, как только она на миг умолкала, принималась твердить, что, право, не знает, стоит ли ей вообще связываться с жильцами, что она не очень доверяет всем этим городским господам.
Последнюю точку в споре поставил мистер Мастерc. Встав за спиной невестки, он поманил Питера пальцем и завел его в дом. На кухне было тепло, горела печка, светилась лампочка, стол был накрыт к ужину. Пахло копченой рыбой и парафином, тоненько посвистывал чайник, урчала кошка. Старик указал на стул: «Садитесь». Потом, просунув голову в дверь, прорычал в темноту:
— Мария, лучше иди займись посудой! Это мой дом, и он здесь будет жить!
Задолго до этого, точнее говоря, через десять минут после отхода автобуса из Ледлингтона, Фрэнк Эбботт ворвался в закрытый, зашторенный Кантри банк. Его сопровождал инспектор Джексон; старший полицейский офицер Ледлингтона и шеф окружной полиции уже их ждали. На улице были густые зимние сумерки, в помещении — яркий свет, позволяющий досконально разглядеть два трупа. Еще утром Фрэнк разговаривал с этими людьми, они были живы, были полны сил. Теперь они не могли давать показания — только кровь предъявляла немое обвинение. Управляющий был женат, двое детишек школьного возраста. Клерк — тот самый Гектор Узин, который сумел выявить подтертую банкноту, полученную мисс Уикс. Фрэнк смотрел на них, и в нем закипала холодная ярость. Молчание нарушил шеф полиции.
— Вот такие дела, — сказал он.

Глава 22


На следующий день газеты пестрели жирными заголовками: «Еще один банк ограблен», «Двойное убийство в Ледлингтоне». Спустившись утром вниз, мисс Силвер увидела, что миссис Крэддок безуспешно пытается утихомирить детей, обсуждающих эти новости. Завидев мисс Силвер, Морис кинулся к ней, размахивая газетой, и забросал вопросами:
— А вы слышали, как там стреляли? Ваш автобус пришел как раз в это время! Целых двоих убили! Вы были рядом с банком? Что нибудь слышали? Жаль, я не поехал с вами, мне очень очень нужны мраморные шарики, а они продаются прямо напротив банка, и я бы услышал стрельбу и его бы увидел! В газете его называют Забинтованным бандитом! У него вся голова была завязана!
— Мой дорогой Морис!
— Да да! Вся голова, так что его нельзя было разглядеть! Это он здоровско придумал, правда? Мисс Силвер, если бы я его увидел, то ни за что бы не упустил! Я бы ка а к дал ему по ноге, а если бы он стал стрелять, я бы спрятался за машину!
— Я бы тоже ему ка ак дал! — зазвенел голос Бенджи. — Я бы вот так! — Он с размаху пнул ножку стола, ушибся и отчаянно заревел.
Морис продолжал, не переводя дыхания:
— Там ведь была машина, а в ней девушка! Прекрасная блондинка — вот как ее называют! Она его увезла! Прекрасная блондинка и Забинтованный бандит, класс! И они сразу уехали! Но у полиции есть улика! Вот, читайте, это здесь!
Мисс Силвер взяла у него из рук газету и с пристрастием осмотрела его ногти.
— Мой дорогой Морис, где ты так перемазался до завтрака? Пожалуйста, пойди и хорошенько вымой руки. Бенджи, это не стол виноват, а ты сам. Ты его лягнул, а не он тебя.
На покрасневших глазах Бенджи разом высохли слезы. Он засмеялся.
— Вот было бы смеху, если бы он меня лягнул! Вот бы все столы и стулья начали лягаться и драться! Вот было бы смешно, если бы это большое старое кресло лягнуло миссис Мастерc!
До сих пор Дженнифер молчала, думая о чем то своем, но тут накинулась на Бенджи:
— Ничего смешного! Это было бы ужасно!
Миссис Крэддок усталым голосом сказала:
— Дети, дети, пожалуйста…
И тут открылась дверь, и вошел Певерил Крэддок.
И тут же наступила тишина. Морис замолк на полуслове, Бенджи буквально захлебнулся хохотом. Дженнифер попятилась, пока не наткнулась на свой стул. Она с треском его отодвинула и села. Мальчики разбежались по своим местам и стали есть остывшую кашу. Дженнифер к ней не притронулась, но выпила целебный чай, потом встала и налила себе еще.
Как правило, мистер Крэддок за завтраком прочитывал газету и имел при себе вторую на случай, если захочется почитать еще. В это утро он вообще не был расположен к чтению, просто молча сложил и отложил их в сторону. Причем вид у него был отстраненный, а брови были нахмурены. Похоже было, что он уже прочел новости и что отреагировал он на них весьма болезненно. Мисс Силвер довольно скоро обнаружила, что, несмотря на постоянные заявления праве детей на свободу самовыражения, он был совершенно нетерпим ко всему, что не совпадало с его мнением или каким то образом затрагивало его комфорт. То, что Дженнифер его боится и не любит, было очевидно, но даже Морис придерживал язычок под этим грозным взглядом, а когда тушевался Морис, у Бенджи тоже пропадал весь азарт озорничать. Они сидели тихо, как мышки, и глотали кашу, а Крэддок хмуро посмотрел на чашку кофе, выразил неудовольствие сосисками и вопросил, сколько раз говорить, что он не ест холодные тосты.
Дженнифер вышла, чтобы сделать другие тосты, а Эмилия поставила чашку и заискивающе спросила:
— Ты видел газеты? Ужасная новость, правда?
На нее кинул взор сам Зевс:
— Я считаю, что это не совсем подходящая тема для завтрака, но раз уж ты заговорила, могу сказать, что я потрясен. Только вчера я был в этом банке, разговаривал с менеджером. Случай ужасный, но не для семейного обсуждения. Эмилия, а нельзя было сделать кофе покрепче? Сколько ложек ты положила?
Миссис Крэддок виновато залепетала:
— Я… я… миссис Мастерc…
— Ты позволяешь миссис Мастерc варить кофе! После всего, что я сказал! Я не смею рассчитывать на то, что все мои желания будут выполняться, но я, по моему, особо подчеркнул, что за кофе ты должна следить сама. Миссис Мастерc не видит разницы между сырой водой, кипяченой и прокипевшей на плите несколько часов. В эту бурду положили вдвое меньше кофе, чем полагается, а потом нещадно долго ее кипятили. А где, спрашивается, моя травяная отдушка? Ты же знаешь, что она не только улучшает вкус, но и нейтрализует губительное действие кофеина. Что там Дженнифер копается, она жарит тост или заодно печет хлеб?
— Но у нас… много хлеба…
— Если она его сожжет, я есть не буду, — проскрежетал Певерил Крэддок.
К счастью, тост не подгорел. Поставив перед ним тарелку, Дженнифер налила себе еще целебного чаю и пила его мелкими глотками, держа чашку между ладонями, как будто ей было холодно.
Полиция приехала вскоре после десяти.

Глава 23


Подъезжая к Дип Энду, Фрэнк Эбботт сказал инспектору Джексону:
— Послушайте, я хочу, чтобы при опросе присутствовала мисс Силвер, а единственный способ это устроить таков: надо собрать всех вместе. Она их знает, а мы нет, и мне нужно ее мнение об их ответах. Видите ли, я не хочу ничего упустить. Не знаю, сколько она рассчитывает здесь пробыть, но если они подумают, что она связана с полицией, к ней будут относиться настороженно. Так что если вы не против, давайте сначала соберем обитателей Колонии в Дип хаусе и устроим общий разговор, а потом, в случае необходимости, их можно будет вызывать поодиночке. Я вас здесь высажу, и вы доставите Ремингтона, Миранду и сестер Тремлет, а я попробую отловить неуловимого Робинсона. Да, и приведите мисс Эллиот. Она живет у сестер Тремлет. Думаю, сейчас все дома.
Инспектор Джексон согласился, Фрэнк остановил машину и высадил его.
Он подъехал к западному крылу и десять минут безуспешно старался достучаться до Джона Робинсона. Все окна, выходящие во двор, были заколочены, а ворох сухих листьев на пороге и паутина на двери свидетельствовали о том, что дверью давно не пользовались. Звонок не работал. Он долго стучал, но в ответ слышал только эхо стука, разносившееся по двору. Тогда он пошел вдоль глухого забора, отходящего от передней стены дома, окликая: «Эй! Ашга!» После шестого седьмого раза послышатся ответ — мужской голос спросил:
— Чего надо?
— Мне нужен мистер Робинсон.
— Ну?
— Вы Робинсон?
— Да. Что вам от меня надо?
— Ответить на несколько вопросов. Я инспектор Эбботт из Скотленд Ярда, приехал с инспектором Джексоном из полиции Ледшира, мы проводим расследование. Мы будем признательны, если вы присоединитесь к остальным членам Колонии, собравшимся в апартаментах.
Из за забора донесся отнюдь не мелодичный свист. Мистер Робинсон сказал:
— А в чем дело?
— Опрос. Рутинная процедура, предписанная при проведении расследования.
— Ха, даже для рутинной процедуры нужна причина. Ладно, узнаю, когда присоединюсь к честной компании. Вам придется смириться с моей рабочей одеждой. — Голос удалялся.
Фрэнк уже заволновался, не ушел ли он насовсем, когда слева послышались шаги и перед ним предстал запыхавшийся Джон Робинсон. Вышеназванная рабочая одежда оказалась весьма впечатляющей: фланелевые брюки с множеством прорех, густо заляпанные грязью, и два свитера, надетые так небрежно, что один торчал из под другого: на шее, на запястьях и сквозь дыры на локтях. Это яркое зрелище дополняла бородка, растрепанная грива волос и густые брови над темными глазами.
Он кивнул в знак приветствия и заметил:
— «Иди на зов славы, но когда она тебя возвысит, вспомни обо мне», как сказал Томми Мор. А если у вас появится мысль упечь меня в тюрьму за то, чего я не делал, то должен сказать, у меня есть семья: куры, черный дрозд с перебитой лапой и ручная крыса по прозвищу Сэмюель Вискас. Из всей компании только она может за себя постоять, так что взываю к вашей гуманности — если у полиции таковая имеется, я очень надеюсь, что имеется. — У него был тихий, приятный голос и деревенский выговор, который стал заметнее, когда он подошел ближе.
Они пошли к другому крылу; им открыла миссис Мастерc, проводила в кабинет и пошла доложить мистеру Крэддоку, что пришел полицейский и «этот Робинсон»; всем своим видом она давала понять, что всегда чуяла, что с этим типом что то неладно.
Мистер Крэддок вошел в кабинет, держась как положено хозяину дома и — ситуации. Словно директор школы, к которому пришла нежданная делегация. Демонстративная вежливость и великодушное понимание.
Полиция… он не верит своим глазам… конечно, он окажет любое содействие… А другие члены Колонии? Конечно, если они пожелают… О да, конечно, конечно…
На нем были вельветовые синие, приглушенного оттенка, брюки и блуза того же цвета с небольшой красной вышивкой на вороте и рукавах. Волосы и борода были тщательно расчесаны и пахли бриллиантином. На мгновенье его взгляд задержался на Джоне Робинсоне.
Мистер Робинсон выдержал этот взгляд с безмятежным спокойствием. Он смотрел на Певерила так, как будто подыскивал подходящую цитату для его описания. Он колебался между довольно обидным высказыванием и более мягким, которое казалось ему гораздо менее точным, но в этот момент в кабинет вошла целая толпа: сестры Тремлет, Томазина, Августус Ремингтон и Миранда, их сопровождал инспектор Джексон. Раздались приветствия, вопросы. Сестры были возбуждены, Миранда, чья рыжая голова возвышалась над всеми, насуплена и молчалива.
Августус Ремингтон выражал бурный протест:
— Пропадает рабочее утро! У меня как раз возникла идея, пока еще эфемерная, ускользающая… — Он обращался к Гвинет. — …навеянная исключительным оттенком шелка, который я приобрел вчера; ценнейшая творческая находка, дорогая, но хрупкая, как крыло бабочки. Вы, как никто другой, можете меня понять, дорогая; на этой стадии любое прикосновение, вздох, холодное дуновение антипатии — и нарождающаяся идея рушится, задыхается, ускользает. Надеюсь, что в данном случае этого не произойдет, но ужасно встревожен.
Он продолжал разглагольствовать, пока ходили за Эмилией Крэддок и мисс Силвер. Томазина подумала, что в повседневной одежде — вельветовые брюки и ярко зеленая рубаха — он похож на кузнечика, если только можно себе представить кузнечика с растрепанными соломенными волосами. Но она была слишком озабочена собственными проблемами, чтобы задерживаться на нем дольше. Он, конечно, чокнутый, но большинство присутствующих были если не чокнутые, то очень странные люди, так что это неважно. Она вернулась к мыслям о Питере Брэндоне. Надо же, осмелился сюда приехать! И мало того: миссис Мастерc приняла его! И прямо в автобусе ухитрился наткнуться на мисс Гвинет! Если полиции нужно кого то зацапать, пусть арестуют его. Так ему и надо.
Эти романтические мысли были прерваны приходом мисс Силвер и миссис Крэддок, которая была так бледна и так нервничала, будто ее втолкнули в клетку со львами, а не в комнату с людьми, которых она видит каждый день. Испуганно озираясь, она села на первый попавшийся стул, на самый краешек. Рядом свободного стула не было, и мисс Силвер пришлось перейти в другой конец комнаты. Отсюда ей все было хорошо видно. Сестры Тремлет и Томазина расположились вместе, за ними мистер Крэддок, с другой стороны — на подоконнике, спиной к свету — уселся Джон Робинсон. Напротив, у другой стены, сидели Августус и Миранда; она — в самом большом кресле, он — на низенькой скамеечке, что показалось ей забавным. Оба инспектора придвинули свои стулья к письменному столу.
Когда все расселись, инспектор Джексон четко произнес своим густым басом:
— У меня нет сомнений в том, что все вы хотите помочь полиции. Инспектор Эбботт прибыл из Лондона, чтобы помочь нам разобраться с банкнотами, которые мы усиленно искали. Две из них поступили отсюда. Одну сдала в ледлингтонский Кантри банк мисс Уикс, хозяйка магазина «Все для рукоделия» в Дедхаме. Она говорит, это была выручка, полученная во вторник, и назвала тех, кто мог расплатиться этой купюрой. Трое из них здесь присутствуют, и я их спрашиваю: не могли бы они вспомнить какие то факты, которые облегчат работу полиции. Например, сумму счета, какими деньгами они платили, и если это были банкноты, то не считают ли они, что в них было что то особенное?
— Я никогда в жизни не посещал подобные магазины, — величаво сказал Певерил Крэддок.
Августус всплеснул руками:
— Неужели, дорогой Певерил! Вы многое потеряли! Там рядами лежат мотки шерсти, они похожи на шерсть овечки, но особой породы — с радужной расцветкой, неизвестной трудолюбивым селянам; там сияют переливчатые шелка, мерцая десятками нежнейших оттенков; яркие пластмассовые спицы, как копья света…
Инспектора Джексона удивить было трудно. Он деловито поинтересовался:
— Вы что нибудь покупали у мисс Уикс во вторник?
Августус затуманился:
— Может быть. Я искал шелк определенного оттенка — бесплодные поиски. Что касается дня недели — боюсь, ничем не могу помочь. Для меня время — понятие иллюзорное. То мы плывем по нему, то оно течет мимо нас. Я не могу сказать, был ли то вторник, когда поиски привели меня в Дедхам.
Мисс Гвинет подалась вперед, отчего загремели коричневые бусы, сделанные из семян.
— Вы точно были там во вторник! Потому что когда я Днем к ним зашла, они сказали, что вы у них были. Мисс Уикс сказала, с мисс Хиль я не разговаривала. Мисс Уикс сказала, что ей очень жаль, что у нее не нашлось нужного вам оттенка.
— Почти неуловимый оттенок, — пробормотал Августус.
Джексон твердо сказал:
— Итак, это было во вторник. Вы помните, сколько вы заплатили?
— О нет, любезный. Деньги — это так вульгарно, я не держу в мыслях столь прозаичные вещи.
Он шепелявил; Джексон подумал, что в детстве над ним за это насмехались. У него самого было два сына, и, если бы они вот так кривлялись и мололи такую чепуху, он бы перекинул их через колено и угостил бы ремнем. Он коротко сказал:
— Мисс Уикс говорит, что счет составил тридцать два шиллинга и еще шесть пенсов.
— Видимо, она права.
— И что вы дали ей один фунт, десять шиллингов и полкроны.
— Какая огорчительная наблюдательность!
— Вы согласны с ее заявлением?
Он в мольбе воздел руки:
— Любезный, не спрашивайте меня! Я уверен, что она права.
— Тогда должен вас спросить, не заметили ли вы чего нибудь необычного в фунтовой купюре.
В этот момент Джон Робинсон вдруг заявил, что надежда неизбывна в нашем сердце. Августус вздохнул:
— Я не замечаю денег. Я вам уже говорил. Они существуют — с этим приходится мириться, но я не допускаю их в свое сознание.
Инспектор был настойчив:
— Вы можете сказать, как к вам попала эта купюра?
Августус покачал головой:
— Думаю, через банк. У меня есть в Дедхаме скромный счет. Мои средства невелики, но время от времени я обналичиваю чек.
— Ладно, мы сами установим дату, когда вы предъявили им последний чек, или вы все таки вспомните?
— О нет.
Джексон обратился к мисс Гвинет, и она с готовностью сообщила: она купила полметра канвы, самой неброской, три мотка ниток цвета голубой раффии и по одному — красных, желтых и зеленых. И заплатила один фунт, этого было мало, но у нее оставался кредит, потому что она вернула два мотка, купленные неделю назад, не рассмотрела их как следует из за тусклого освещения.
— Оттенок оказался совсем не тот, инспектор, а мисс Уикс очень щепетильна на этот счет. Так вот, я заплатила один фунт, но не могу сказать, как он ко мне попал. Но точно знаю, что разменяла пятифунтовую купюру на вокзале, когда ездила в Лондон, один фунт могли дать на сдачу, а может, он попал ко мне раньше, не могу сказать. Но я не заметила в нем ничего особенного.
Когда информации слишком много, можно считать, что ее практически нет. Мисс Гвинет продолжала вспоминать: и как она на Рождество получила три фунта в конверте от старой тетки, которая не признает чеков, и как однажды она разменяла фунт миссис Крэддок, у которой не было мелочи на автобусный билет. Кажется, это было полмесяца назад, но она не совсем уверена.
Обратились за подтверждением к миссис Крэддок, она сказала, что да, скорее всего. Это из денег на хозяйство. Мистер Крэддок обналичивает чек примерно раз в месяц и тогда дает ей деньги на расходы. И в банкнотах, и в серебре. Мелочь у нее кончилась, и мисс Гвинет была так любезна, что разменяла ей фунт. О нет, она не заметила в нем ничего странного.
Она сидела не поднимая глаз и говорила еле слышно, Джексону она напоминала кролика в капкане, замершего от страха. Чего она так боится, господи боже мой? Хотелось бы знать. Он отлично умел распознавать страх, а эта женщина явно чего то боялась. Спрашивается — чего?
Фрэнк Эбботт записывал. Он тоже заметил, какой у Эмилии Крэддок испуганный вид. Нервная, слабая женщина, Может, это действительна просто нервы, а может, что то знает. Он слушал, как Певерил Крэддок подтверждает, что у него счет в Кантри банке, что он каждый месяц берет там деньги на хозяйственные расходы.
Они напрасно теряют тут время. Нет ни малейшего шанса идентифицировать банкноту, найденную бедным Уэйном, с теми, что приходят и уходят из Колонии. Все равно что искать иголку в стоге сена. Единственная надежда, что кто то из этих людей выдаст себя неадекватной реакцией. Фрэнк поднял глаза и сразу же приметил одну такую реакцию. Сидящий на подоконнике мистер Джон Робинсон разглядывал Фрэнка с насмешкой. Поскольку тот сидел спиной к свету, его лицо было в тени, выделялись только брови и борода, и было непонятно, как инспектор сумел уловить этот прозрачный взгляд, словно пронзивший его. Никогда в жизни инспектор Эбботт столь остро не ощущал себя полным идиотом. Было очевидно, что полиция оказалась в дураках, и мистер Робинсон глумливо ему сочувствует.
Тем временем инспектор Джексон прекратил расспросы о банкноте и вежливо предложил этой милой компании рассказать, что каждый из них делал вчера с двух до семи. Никто не возражал, и он начал по часовой стрелке.
— Мисс… э… Миранда?
Она тряхнула копной рыжих волос и басом его поправила:
— Миранда. Не мисс и не миссис, просто Миранда.
Инспектор подумал, что никогда еще он не встречал столько чудаков одновременно. Он решил вообще обойтись без обращения.
— Ладно. Если не возражаете, я бы хотел услышать, что вы вчера делали.
— Абсолютно не возражаю, с чего бы? Я гуляла по лугу. Точно сказать, во сколько я вышла, не могу и когда вернулась — тоже, но мне пришлось включить свет, значит, было больше четырех.
— Мистер Ремингтон?
Августус издал душераздирающий вздох:
— Дружище, опять двадцать пять! Ведь все это уже обсуждалось!.. Нет? Ну ладно, поверю вашему слову. Уж эти оскверняющие газом и грязью путешествия… Автобус мне всегда казался одним из самых низших механических монстров! Я надеюсь, вы не станете от меня требовать, чтобы я припомнил все поездки в Дедхам и Лондон?.. О, только вчера? Ну, я попробую. — Он повернулся к Миранде: — Наверное, я вчера ездил в Ледлингтон?
— Не будь смешным, Августус! Ты прекрасно знаешь, что ездил. Я видела, как ты уезжал, а вернулся ты пятичасовым автобусом вместе с Гвинет.
— Ах да, мои поиски! Это была удача. Я нашел исключительный оттенок, который долго не попадался мне на глаза. Но такие вещи не имеют отношения к пространству и времени, разумеется, вы меня понимаете.
Он без тени улыбки посмотрел на Джексона, который тем не менее спросил:
— Каким автобусом вы уехали?
— Наверное, в час сорок? — Он опять обращался к Миранде.
Та коротко кивнула:
— Если успел. Я видела, как ты выходил. Не видела, как ты влезал в автобус, но у тебя было достаточно времени.
Он вздохнул, на этот раз с облегчением:
— Вот видите, инспектор! Она всегда все знает.
Джексон с угрюмым видом продолжал задавать вопросы, но, как и следовало ожидать, отчет мистера Ремингтона о том, как он провел день, был очень невразумительным. Ходил, глядел на старые дома. Закончил поиски нужного оттенка. Видел машину Певерила, стоявшую на Рыночной площади. О нет, он понятия не имеет, во сколько это было. Он выпил кофе в закусочной, но в какой, хоть убей, не помнит. Забрел в художественный салон, какое то время разглядывал работы молодого художника, который использует совершенно новую технику. Конечно, она еще не совсем отработана, но чувствуется стремление к предельной точности.
Инспектор с облегчением обратился к Джону Робинсону:
— А вы, сэр?
Робинсон словно нарочно подчеркивал свой деревенский выговор.
— Боюсь вас огорчить, но я тоже был в Ледлингтоне. Только я поехал не на автобусе, а на велосипеде, и… боюсь, не смогу назвать точное время отъезда и приезда. Выехал после того, как поел — где то в середине дня, но я ем, когда хочется есть, а не по часам. Я вообще не собирался ехать в Ледлингтон, это получилось случайно. Я собирался в лес Роубури, но там стреляли, и я повернул обратно, но тут увидел, что Ледлингтон неподалеку, и решил туда заскочить.
— Вы даже примерно не знаете, когда это было?
— Полагаю, около трех. Ручаться не могу, я как то не задумывался о том, который был час.
— Около трех. И что же вы делали, мистер Робинсон?
— Приехал в музей, походил там. Вы знаете, я интересуюсь птицами, а у них коллекция Хедлоу.
— Как долго вы там были?
— Ах, вы меня поймали! — сказал Робинсон. — Понятия не имею. Время, знаете ли, вещь переменная, как сказал Ремингтон. — Он очень удачно спародировал интонацию Ремингтона. — «Долгие линии скал, разрываясь, оставили пропасть, а в пропасти пена и желтый песок», как сказал поэт. Вы, конечно, понимаете, к чему это относится. — Он насмешливо оглядел компанию. — Музеи часто оказывают такое воздействие, как старый английский клуб: впадаешь в спячку, практически неотличимую от смерти. Опасность в том, что тебя могут, не разобравшись, похоронить. Надеюсь, что хоть это проделают красиво. «Маленький порт редко видал более пышные похороны». Естественно, вы узнали цитату. Один из ляпсусов Теннисона. Не хочу, чтобы кто то принял стихи за мои.
Зная благоговейное отношение мисс Силвер к этому великому викторианцу, Фрэнк Эбботт ожидал, что она как то его осадит, но увидел только нахмуренные брови — правда, сильно нахмуренные. Джон Робинсон выдержал ее взгляд. Мисс Силвер первая отвела глаза.
Инспектор Джексон продолжал расследование.
Мисс Гвинет дала скрупулезный отчет о вчерашних покупках. Мисс Элейн оставалась дома; она немного передохнула, а потом как могла развлекала их юную гостью мисс Эллиот.
Мисс Силвер сообщила, что приехала в Ледлингтон на автобусе примерно в три часа, где встретилась со своим старым другом, они вместе попили чаю, и она тут же вернулась в Дипинг — автобусом, который отходил в пять часов. Больше ей вопросов не задавали.
Мистер Крэддок ждал своей очереди в благородном молчании. Когда его попросили дать отчет о своих передвижениях, он подчинился, но это выглядело как поистине королевская милость.
— Я ездил в Ледлингтон. На часы не смотрел, так что точное время назвать не могу. Я был поглощен литературными трудами и не присоединился к общей трапезе. В таких случаях миссис Крэддок приносит мне ленч на подносе. Закончив главу, над которой трудился, я почувствовал необходимость глотнуть свежего воздуха. Я поехал в Ледлингтон, припарковался на Рыночной площади. Потом походил по городу, кое что купил: марки, газеты, в таком роде. Потом сел в машину и поехал домой.
Как и Августус Ремингтон и Джон Робинсон, он не мог вспомнить точное время приезда и отъезда. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что вернулся засветло.
— Большего сказать не могу, — заключил он. — Я вправе был бы спросить, почему вы избрали нас для подобного допроса. Учтите: возмущен не только я лично, я говорю от лица Колонии. Имейте в виду: мы знаем свои права. Мы не были обязаны подчиняться и терпеть этот унизительный допрос. Но мы законопослушные граждане, и нам нечего скрывать.
Трудно сказать, как долго он бы продолжал свои излияния, но тут мистер Джон Робинсон разразился хохотом. Неудержимым и буйным, от всей души. Запрокинув голову, он хохотал чуть ли не до слез.
Совсем иначе повела себя Эмилия Крэддок. Она выпрямилась, затравленно огляделась по сторонам и соскользнула со стула на пол. Она была в глубоком обмороке.

Глава 24


Как всегда, мисс Силвер проявила свою неисчерпаемую житейскую мудрость. Она тут же распорядилась перенести Эмилию на диванчик в классную комнату и послала Дженнифер приготовить ей хорошего чаю. Того, что из тайных запасов: мисс Силвер довольно скоро обнаружила, что в доме имеется и «настоящий чай», так его называла миссис Крэддок. Когда Крэддока не было, они пили этот чай, сначала Эмилия конфузливо извинялась, но потом это стало приятным обычаем. Мисс Силвер особо выделила голосом слово «хороший» и была уверена, что Дженнифер принесет матери чай, взятый из правильной банки. Она выставила всех из комнаты и была вознаграждена всхлипыванием и ручьями слез.
— Извините… как глупо…
Мисс Силвер решительно ее перебила:
— Вы переутомились, это и правда было похоже на божий суд. Но теперь все кончилось. Вам нечего бояться.
— Вы… вы не знаете… — простонала Эмилия так тихо, что мисс Силвер еле разобрала слова, но — разобрала. Чтобы как то ее подбодрить, она положила ей на плечо руку.
— Ради бога, не волнуйтесь. Все будет хорошо. Сейчас Дженнифер принесет чай и побудет с вами. Вам тепло, или подоткнуть одеяло повыше?
К тому времени как молодой констебль постучал в дверь и пригласил мисс Силвер к инспектору, она уже могла отойти от своей подопечной. Эмилия получила две чашки чаю и яйцо всмятку. Яйцо было идеей Дженнифер. «Ты ничего не ела за завтраком, — сварливо сказала она. — Я видела». В общем, мисс Силвер ушла с легким сердцем.
В кабинете были только оба инспектора. Для нее был приготовлен стул. Когда она села, Фрэнк Эбботт спросил:
— Ну как, что скажете? Что означает этот обморок?
Она, помедлив, нерешительно сказала:
— У миссис Крэддок слабое здоровье, И она ничего не ела за завтраком.
— И это все?
— Нет, думаю, не все.
— Это случилось после того, как Крэддок сказал, что им нечего скрывать.
Мисс Силвер покашляла.
— Не думаю, что это могло вызвать такой стресс.
Он слегка пожал плечами. Если бы они были одни, он бы проворчал, что она наверняка что то прячет в рукаве. Ладно, если и прячет, то, значит, пока не готова это что то предъявить… Он продолжил:
— Ну ну… Какие нибудь зловещие пасы со стороны сестер Тремлет?
— Не думаю.
Он засмеялся:
— Надо же, все были у нас на глазах, но ловко устроили дымовую завесу. Джексон соглашается, что ни на ком нет ни пятнышка. Охотно говорят, честно стараются помочь. Они бы и сейчас сидели там с постными физиономиями, если бы мы их не выставили. А как вам Миранда? Сплошные причуды. Она, видите ли, гуляла целый день. Ремингтон разливается соловьем. Он, видите ли, такое эфирное создание, что не замечает обыденных вещей. Не помнит, куда ходил, что делал, сколько это продолжалось.
Инспектор Джексон сказал:
— Его нетрудно будет проверить, личность колоритная, очень заметная.
Мисс Силвер живо к нему обернулась, как проворная серая птичка:
— Но имейте в виду: вчера он был одет совсем иначе. На нем был темный костюм и синий плащ. Рубашка, правда, с сильно открытым воротом, но из кармана плаща выглядывал шарф, в городе он мог его надевать. Он был без шляпы, и, конечно, такие необычайно светлые волосы трудно не заметить, но из кармана торчат краешек кепки.
Джексон уставился на нее:
— Вы его видели?
— Мы возвращались на одном автобусе.
Он сказал:
— Хоть что то точное. Я знаю салон, о котором он говорил, Джарроса. Новый, для высоколобых. Его там должны вспомнить. Не могу сказать, что я склонен кого то из этой компании подозревать, но банкнота, которую нашел бедняга Уэйн, наверняка каким то образом связана с Колонией, и шеф считает, что надо двигаться по этому следу, учитывая вчерашнюю историю.
Ужасная трагедия, инспектор. Думаю, у меня есть для вас некоторая информация. Но о самой трагедии я знаю только то, что было в газетах.
— К сожалению, мы и сами знаем не больше этого. Так какая информация?
— Думаю, я видела убийцу. Автобус пришел раньше времени. С инспектором Эбботтом мы должны были встретиться в три, так что я поглядела на часы. Я потихоньку побрела к повороту с шоссе, и вдруг мимо меня прошел мужчина. У него была забинтована голова, он опирался на трость и нес небольшой чемодан. Его не было в автобусе, значит, он вышел с железнодорожного вокзала. Я решила, что он, видимо, направляется в больницу. Но я ошиблась. Инспектор Эбботт тоже приехал чуть раньше; уже садясь в его машину, я заметила, что забинтованный человек перешел через дорогу и свернул к переулку, ведущему на Центральную улицу. Я хорошо знаю Ледлингтон и, судя по тому, каким шагом он шел, могу сказать, что он должен был оказаться возле Кантри банка около трех.
Оба инспектора ловили каждое слово. Фрэнк Эбботт сказал:
— Это точно был он, никакого сомнения. — Он извлек блокнот. — Теперь детали, все, что сможете. Рост?
Она помолчала, вспоминая.
— Думаю, средний. Он шел с тростью, хромал. При этом рост искажается, но когда человек при этом сутулится, может показаться, что он будет гораздо более высоким, когда выпрямится. На нем был свободный плащ, из тех, которые носят сейчас почти все… Он выгодно маскирует фигуру. Худые выглядят более полными, толстяки — более стройными и худыми. Бинты, разумеется, тоже были частью расчетливой маскировки, такую повязку легко снимать и надевать — как шапку. Я думаю, что хромота и просторный плащ тоже были придуманы с той же целью.
Инспектор Джексон был серьезен и мрачен. Он соображал не так быстро, как Фрэнк Эбботт, но был не менее умен и гораздо более опытен. Он сказал:
— Да, это так. Повязку он надел на вокзале, может, и плащ тоже. Поезд приходит в два сорок пять; в толпе выходящих кто то мог бы заметить забинтованного пассажира. Но если они увидят, как он выходит из зала ожидания, то никто даже не догадается, что входил туда кто то из попутчиков, когда он вышел — уже в повязках, — толпа успела рассосаться и его мало кто видел. Нет сомнения, все это было тщательно продумано.
Фрэнк Эбботт кивнул.
— И время просчитано до минуты, — сказал он и обратился к мисс Силвер: — Послушайте, давайте разберемся с размерами. Ради сравнения, никого не подозревая, кто из этих людей подходит по росту? Постарайтесь мысленно представить каждого в плаще, в бинтах, плюс палка и хромота.
Мисс Силвер сидела, скромно потупившись, и смотрела на руки, сложенные на коленях. Подняв голову и посмотрев на Эббота, она сказала:
— Ни ты, ни инспектор Джексон не подходите, вы оба слишком высокие. В тебе сто восемьдесят два сантиметра, а в вас, инспектор, еще больше. Такой рост не скроешь хромотой.
Изобразив веселое изумление, мысленно Фрэнк поаплодировал ее прямодушию и смелости. Измерять так измерять, никаких исключений. Он задумчиво произнес:
— Крэддок не так высок. Примерно сто семьдесят восемь сантиметров?
— Думаю, меньше. Люди с его конституцией кажутся выше, чем они есть. К тому же длинная блуза тоже увеличивает рост, на ногах сандалии на толстой подошве. И еще пышные волосы…
— Не хотите ли вы сказать…
Она сдержанно произнесла:
— Не ищи в моих словах особого смысла. Я просто отвечаю на ваш вопрос. Если позволишь, я продолжу. Элейн Тремлет, безусловно, не покидала Дип Энд, и вообще ни она, ни ее сестра не смогли бы сойти за мужчину. Низенький мужчина в женской одежде кажется выше, а женщина в мужской — наоборот. Мисс Гвинет не явно намного ниже человека в бинтах. Правда, Миранда очень рослая, сантиметров сто семьдесят три. Копна волос, да еще ярко рыжих, и развевающаяся одежда делает ее выше, но думаю, что я довольно точно угадала ее рост. Затем мистер Ремингтон. У него тонкая кость, и от этого может казаться ниже, чем на самом деле. Тонкая шея, что подчеркивается открытым воротом рубашки, нежные черты лица, белокурые волосы — все это придает этот эффект. На нем тоже сандалии, но не на новомодной толстой подошве, а на обыкновенной.
Оба инспектора внимательно слушали, Джексон даже с некоторым испугом. Фрэнк Эбботт сказал:
— Другими словами, если обмотать ему голову бинтами, обуть в туфли, прибавляющие пару сантиметров, его весьма средненькие сто шестьдесят семь запросто становятся ста семьюдесятью, а то и больше, и таким образом, его можно записать в кандидаты. Не мешало бы ему расширить плечи, но я думаю, это тоже не проблема. — Он засмеялся — Извините, но мне категорически не верится, что Августус станет играть с оружием более опасным, чем его иголка!
Мисс Сил вер посмотрела на него с осуждением.
— Должна тебе напомнить, что вопрос, на который я стараюсь ответить, был задан по поводу роста.
Эбботт тут же смиренно настроился на серьезный лад.
— Вы правы. Как насчет Джона Робинсона, он подходит? Он среднего роста, потянет на сто семьдесят пять сантиметров. Бинт прикрыл бы бороду. То же относится к Крэддоку. Бородатый мужчина должен что то делать с бородой, если решается кого то прикончить. Представьте себе Робинсона плюс бинты минус борода — как он вам покажется?
Она подумала и сказала:
— Рост совпадает с ростом убийцы. Мистер Робинсон ни низкий, ни высокий. Одежда на нем чересчур мешковатая, болтается, но у меня такое впечатление, что он имеет нормальную фигуру.
— Вы обратили внимание на руки того мужчины? — деловито поинтересовался Фрэнк.
— Он был в перчатках. Размер назвать не могу. Старые, разношенные замшевые перчатки, у меня они ассоциировались с его увечьем, и я отвела взгляд. Извините, что не могу сказать точнее, но ведь как то неловко рассматривать человека, который страдает физическими недостатками.
Позже инспектор Джексон скажет Фрэнку: «Ну знаете, если она столько всего замечает при случайном взгляде на кого то, тогда объясните мне, что значит разглядывать под микроскопом». Пока же он просто встал, оттолкнув стул.
— Ладно, мне пора побеседовать с Крэддоком. Узнаю номер его машины. Кстати, он, кажется, не держит ее в нормальном га раже, там, где живут сестрички Тремлет, хотя там полно места. Вы что нибудь можете сказать по этому поводу, мисс Силвер?
— Только то, что сказал мне он сам. Кабинет мистера Крэддока находится в центральной части дома, которую запирают, чтобы отделить от этого крыла, потому что там находиться небезопасно, того и гляди что нибудь свалится на го лову. Его работа требует уединения и тишины. Как я поняла, в своем кабинете он изучает главным образом влияние планет на растительную и животную жизнь, для этого ему требуются поездки по соседним полям и лесам, хотя я думаю, что иногда он отъезжает гораздо дальше. Чтобы не беспокоить сестер Тремлет, он оборудовал под гараж одну из разрушенных комнат центральной части. Раньше там был зимний сад, рядом с которым северный подъезд, выходящий на противоположную сторону дома. Таким образом, он может выезжать в любое время дня и ночи, никому не мешая.
— И никто не будет знать, здесь он или нет. Действительно, очень удобно, — многозначительно заметил Джексон. Он направился к двери, но тут же вернулся. — Мисс Силвер, вы сейчас живете в семье этого субъекта. У вас были такие возможности, которых нет у нас. Вы видели его, когда он не устраивает шоу, пытаясь произвести впечатление. Как он вам показался? Просто любит покрасоваться или тут что то другое? Видал я таких говорунов. У них не всегда одна показуха. Иногда за этим что то стоит.
Аккуратное, с мелкими чертами личико мисс Силвер стало очень озабоченным и серьезным.
— Вы сказали, инспектор, что я могу судить о мистере Крэддоке, потому что видела его в моменты, когда он не пытается произвести впечатление. Я сильно сомневаюсь, что хоть кому то удается видеть его в таком состоянии.
— Вы хотите сказать, он все время играет? — спросил Фрэнк.
— Еще как. Рисуется. Возможно, даже сам верит в то, что изображает. Но едва ли. Сестры Тремлет буквально на него молятся. Дама, которая называет себя Миранда, его обожает, потому сюда и приехала. Мистер Ремингтон, как мне кажется, ему завидует, но вносит свою лепту обожания. Жена называет его не иначе как мистер Крэддок и заискивает перед ним. Ни разу не слышала, чтобы она назвала его просто по имени. Представьте, их комнаты находятся в разных частях дома. Старшая, Дженнифер, ей двенадцать лет, как мне сказали, когда то обожала отчима, теперь ненавидит и боится. Она девочка очень чувствительная и нервная. Мальчики не такие, оба непослушные непоседы, и я думаю, им просто нет до него дела, как, впрочем, и до всех остальных. Он постоянно ратует за свободу самовыражения, но когда дети самовольничают, он очень с ними суров. Жаден в еде, не терпит возражений и донимает жену придирками.
Инспектор Джексон сложил губы, как будто собрался присвистнуть, но передумал.
— Ничего себе размах! Но это еще не означает, что он ограбил банк.
— Нет, инспектор.
— Кто нибудь из детей — его?
— Нет, всем троим он только отчим.
— Инспектор Эбботт что то говорил о перевернутой лодке и ядовитых грибах. Откуда информация?
— От миссис Крэддок.
— У нее есть деньги?
— Да.
— Как то связаны с содержанием детей?
— Насколько я поняла, это так.
— Ей не кажется, что муженек приложил руку к этим случаям?
Мисс Силвер ответила не сразу.
— Трудно сказать определенно. Она была расстроена и очень взволнована. Она много раз уверяла меня и себя, наверно, тоже, что детям повезло, что у них такой выдающийся отчим. Пожалуй, больше мне нечего сказать.
Джексон задумчиво сказал:
— Если бы он был рыжий…
Фрэнк засмеялся:
— Но он не рыжий. Да и будь он рыжим, это бы ничего не значило.
Мисс Силвер переводила взгляд с одного на другого, а Фрэнк продолжал:
— Грабитель в Эндерби Грине был рыжий, помните, я вам рассказывал? Там тоже был убит управляющий, как вчера в Ледлингтоне. Но в Эндерби восемнадцатилетнему клерку повезло больше, чем бедолаге Уэйну, его уже выписали из больницы. Единственное, что он точно помнит, — это что убийца был рыжий. Ничего другого не заметил, только рыжую шевелюру. Так что улика, которую все запоминают, — рыжие волосы, скорее всего, тоже маскировка, как вчерашние бинты, на самом деле он наверняка не рыжий. Еще этот клерк, Смитерс его зовут, сказал, что вокруг шеи У грабителя был дважды обернут шарф, который закрывал его по самые уши, так что нельзя сказать, имелась ли у него борода. Вот такая любопытная деталь.
— Если он был так закутан, как же клерк увидел, что он Рыжий? — спросил Джексон.
— Ему намеренно продемонстрировали шевелюру. Во всяком случае, Смитерс клянется, что видел рыжего. — Он вскинул руку. — Ладно, Джексон, идите раскалывать Крэддока. Постарайтесь выведать, где он был в три часа дня третьего января. Я приду, когда освобожусь.
Инспектор Джексон опять повернулся к двери. «Спасибо, мисс Силвер», — сказал он и вышел из комнаты.
Мисс Силвер помнила описание мистера Сандроу, данное мисс Гвинет Тремлет, что он рыжий и с рыжей бородой, и помнила, что она говорила об этом Фрэнку Эбботту.

Глава 25


Когда дверь закрылась, Фрэнк ехидно посмотрел на нее.
— Ну?
— Ты меня о чем то спрашиваешь, Фрэнк?
— Спрашиваю, что у вас в рукаве.
— Мой дорогой Фрэнк!
— О, знаю, знаю, у вас там ничего нет, вы никогда не вынимаете кролика из шляпы и никогда, никогда, никогда ничего не скрываете от полиции. Или в данном случае иначе?
— Только версия, которую еще надо обосновать, никаких фактов.
Он вскинул бровь.
— И где же грань между версией и фактом? Вам не кажется, что это напоминает ситуацию с европейскими границами? Итак, у вас есть версия. Может, поделитесь? Нет? Ну что ж, у меня тоже есть версия, и я хотел бы ее изложить. Что означает, что я хотел бы, чтобы вы со мной согласились. Это насчет девушки, которая ждала возле банка, пока убийца делал свое дело. Прекрасная блондинка и Забинтованный бандит, как их нарекли газетчики. Полагаю, вы ее не видели — так, как того мужчину?
Он говорил насмешливо, но она ответила с полной серьезностью:
— Нет, Фрэнк. Надо думать, кто то ее и успел увидеть в то время, когда она ждала убийцу, я уверена, больше ее никто не увидит.
— Вы хотите сказать… — Он на момент испугался. — Нет, вы так не думаете. Все таки объясните. Я мог не так вас понять.
Она сделала легкое движение.
— О нет, я не имела в виду, что ее должны были убить, просто она никогда не существовала. Никто не отправится на грабеж и убийство в сопровождении эффектной блондинки. Да, полагаю, ее видели прохожие, на это и был расчет. Могу я спросить, что видели свидетели?
— Что за вопрос! Мисс Муфин, компаньонка одной старухи, дала исчерпывающую информацию. Она сказала, что у дамочки «были совершенно золотые волосы. То есть не перестаешь гадать, натуральные они или нет, хотя в наше время даже порядочные девушки такое проделывают над своими волосами… И еще — у нее брови чуть ли не на лоб вылезают! Очень нелепо, и вся размалевана, а чтобы добиться такого цвета лица, нужно потратить несколько часов! Зато одежда ничем не примечательная: темный костюм и шляпка, по моему, черная, но может быть и темно синяя. Было плохо видно, небо закрывали тучи». Это самое подробное описание, хотя ее еще видели мистер Карпентер, молодой человек по имени Потингер и мальчишка из булочной. Мальчишку больше заинтересовала машина, но она оказалась украденной со стоянки на Рыночной площади, так что описание машины ничего нам не дает. Карпентер и Потингер эту девицу заметили. Карпентер вознегодовал, а Потингер просто остолбенел и хотел бы увидеть получше, но не удалось, она подняла руку к шляпе, как будто что то с ней делала. Оба в один голос твердят, что она, как вы выразились, «эффектная блондинка». Я согласен с вами: эта раскраска — чистейшей воды маскировка, как бинты у убийцы. В результате нам придется искать обыкновенную серую мышку, на которую никто не оглянется, встретив на улице, таких девиц девятнадцать на дюжину в любом среднего размера городе; она пройдет в толпе, и никто не скажет, была она или нет.
Мисс Силвер приподняла голову.
— Думаю, ты прав. Однако имеется немалый задел для анализирования. Описание, данное мисс Муфин, очень для нас полезно. Как я знаю, машину они бросили в одном из переулков Ледстоу. Оттуда сообщнице пришлось уехать дальше, но перед этим она должна была изменить свою внешность. То есть снять парик и стереть макияж. Потом она, видимо, надела пальто или плащ. Небо было как раз пасмурное, а плащ хорошо скрывает фигуру. Уберите шляпу — и можно не волноваться, что вас кто то узнает. Главное — побыстрее уйти с того места, где была оставлена машина. Мужчину она могла уже высадить, а может быть и нет. В любом случае им нужно было срочно расстаться и вернуться в обычное свое состояние и привычное окружение. Я думаю, они не рискнули воспользоваться общественным транспортом. Значит, им требуется мотоцикл или хотя бы велосипед. Не было ли в переулке, где они бросили машину, или поблизости такого места, где они могли прятать велосипед?
Он кивнул.
— Вы попали в точку. Там есть заброшенный сарай. В нем стоял мотоцикл, Джексон нашел следы масла. Видимо, таким образом отбыл мужчина. Шлем и защитные очки — отличная маскировка; он мог поехать в Ледстоу или обратно в Ледлингтон. Мог посадить сзади девицу, или же у нее был свой велосипед или машина другой марки, и она уехала в другом направлении, возможно, с добычей, которая составила три тысячи фунтов. Лично я считаю, что они при первой возможности разделились.
— Мне тоже так кажется.
Он оттолкнул свой стул.
— Два сердца бьются как одно! Мы с Джексоном возвращаемся к поискам иголки в стоге сена. У него это получается лучше, чем у меня. Мне быстро надоедает. — Вдруг он наклонился к ней. — Послушайте, почему миссис Крэддок упала в обморок?
— Она слабая женщина, Фрэнк.
Он опять поднял пшеничного цвета бровь.
— Ха, как я полагаю, она все время была слабой, но не грохалась в обморок. Почему ее слабость резко возросла именно в тот момент, когда мистер Крэддок заявил, что им нечего скрывать? Несколько драматично для случайного совпадения.
Мисс Сил вер деликатно покашляла.
— Это действительно было драматично. Больше тебя ничто не поразило?
— А было что то, что должно было поразить?
— Я просто интересуюсь. Например, ты мог достаточно внимательно наблюдать за Джоном Робинсоном.
Фрэнк был озадачен.
— Ну не знаю. Он разыгрывал из себя дурачка. Иногда мне казалось, что он жутко красуется собой. Конечно, он вполне годится на роль подозреваемого, если вы на это намекаете. Личность эксцентричная, хобби тоже: наблюдение за птицами, что предполагает приходы уходы в любое время суток; заколоченные окна; сад, практически невидный из за забора. Но все это распространяется и на Крэддока. Он ведь изучает влияние планет на растения. Типа: выдерни пятый слева лепесток пятилистника через три минуты после полуночи в безлунную ночь при главенствующем влиянии того или другого светила, когда все остальные благоприятствуют. Исключительно удобно для джентльмена, желающего напустить туману. В обморок то упала миссис Крэддок!
Мисс Силвер чуть более пристально на него посмотрела.
— Вернемся к Робинсону. Когда я спросила, не уделял ли ты ему особого внимания, я имела в виду его привычку цитировать.
Фрэнк засмеялся.
— А, вот как? Вряд ли его можно привлечь к суду за оскорбление. Мы с вами и сами грешны, любим поцитировать. Помнится, сперва он помянул Теннисона, потом прошелся по поводу этих его строк, надо сказать, не лучших из его наследия. Я посмотрел на вас в ожидании громов и молний, но вы пощадили этого нахала.
Она слегка улыбнулась.
— Он произнес две цитаты, обе из одного стихотворения, довольно известного. Первая цитата — две первые строчки, вторая — две последние.
Он нахмурился.
— Что то про скалы. Он сказал…
Мисс Силвер ему помогла:
— «Долгие линии скал, разрываясь, оставили пропасть, в пропасти пена и желтый песок».
Он посмотрел на нее без особого энтузиазма и покачал головой.
— Боюсь, в этом ничего нет. Вторая, кажется, бьет на жалость: «Маленький порт никогда не видал более пышные похороны».
Мисс Силвер поправила:
— «Редко», Фрэнк, а не «никогда».
Он расхохотался.
— Ну, редко или никогда — какая разница! Или вы можете доказать, что есть?
— И не подумаю ничего доказывать, Фрэнк.
Он встал.
— Ну, тогда я пошел искать Джексона. Я бы с удовольствием еще посидел и поиграл с вами в цитаты, но, боюсь, все эти чудаки из Колонии решат, что вы арестованы как главная подозреваемая. — Он мгновенно посерьезнел. — Послушайте, ваша затея с приездом сюда не нравилась мне с самого начала. Все эти преступления на редкость жестоки, а единственная наша зацепка — этот дом. Так вот вы должны быть очень осторожны. Обещаете?
Мисс Силвер снисходительно улыбнулась.
— Мой дорогой Фрэнк, я всегда осторожна.

Глава 26


К тому моменту как инспектор Джексон закончил вежливые, но настойчивые расспросы, мистер Крэддок заметно приуныл. Он мог считать себя — и считал — образцом вежливости и философского спокойствия, но всякий, посмотрев на него со стороны, сразу бы понял, что он в дурном настроении. Он вошел в классную комнату, встал на прикаминный коврик и, обращаясь к спинке дивана, на котором лежала Эмилия, разразился речью. Куда катится мир, вопрошал он, к чему придет общество, если какой то тип с замашками гестаповца смеет врываться в твой дом и требовать отчета о каждой минуте за целую неделю, о каждой прогулке и поездке.
— Где я был в тот день и тот час! Какой дорогой приехал! Сколько там пробыл! Я сохранял предельное спокойствие. Я сказал: «Мой дорогой инспектор, вы полагаете, я веду дневник своих отлучек из дому? Вы сами могли бы ответить на подобные вопросы? Если да, я могу вам только посочувствовать, ибо это означает, что вы так поглощены сиюминутной жизнью и ее приземленным материализмом, что не способны к более высокому уровню постижений… Что до меня, то я живу в мире мысли — я занимаюсь идеями. Я посвятил себя важной работе, влиянию планет, и я не в состоянии вспомнить, что делал третьего января в три часа дня. Может, был дома, а может, нет. Мог работать в кабинете, читать, медитировать. В Лондоне я точно не был. Я его презираю: шум, грохот, вредные вибрации. Единственный раз, когда я был в Лондоне за последнее время, — это когда ездил на предварительную беседу с мисс Силвер, которая, видимо, вспомнит дату, но это было не третье января.
Он надменно взглянул на мисс Силвер, которая сидела на кушетке и вязала. Глядя на Эмилию, она видела, что та ошеломлена столь гневной тирадой, грозными раскатами в голосе мистера Крэддока. Перехватив его взгляд, она спокойно сказала:
— По моему, это было восьмого января.
Краткая передышка закончилась, Крэддок продолжал:
— Инспектору было буквально нечего сказать. Сохраняя безукоризненную вежливость, я сумел сделать ему строгий выговор. Люди столь низкого уровня малочувствительны, но я показал ему, что его нахальство меня совершенно не трогает. — В раскатистом голосе послышатся скрежет, когда он обратился к жене. — Если бы ты не потеряла самообладание, моя дорогая Эмилия, меня не подвергли бы таким неприятностям. Что на тебя нашло? В присутствии всех членов Колонии и двух офицеров полиции я заявляю, что мне нечего скрывать, и тут ты даешь волю своей непроходимой тупости и хлопаешься в обморок. Если ты не осознаешь, что из этой жалкой выходки могут быть сделаны, и, безусловно, уже сделаны определенные выводы, мой долг тебе на это указать.
Бледное лицо Эмилии стало еще бледнее — это было в некотором роде чудо, поскольку в нем уже не осталось ни кровинки. Она, не глядя, протянула руку к мисс Силвер, и та опустила вязанье и сжала ее пальцы. Они были холодными как лед и дрожали.
— Мистер Крэддок, ваша жена не в состоянии далее это выдерживать. У нее была бессонная ночь, изнурительное утро, она не завтракала. Я сообщила инспектору, что у нее слабое здоровье. Сейчас ей нужен покой, и я думаю, нет никакого смысла продолжать обсуждение того прискорбного инцидента, который был неприятен для каждого из нас.
Она остановила на нем взгляд, как прежде не раз останавливала его на самых разных людях: на нервных, на молчаливых, на умных, на чванливых, на дерзких, непокорных, заносчивых. Для каждого в нем находилась определенная краска: ободрение тем, кто нуждался в ободрении, упрек тем, кто заслуживал упрека, властность для взбунтовавшихся, но во всех случаях — проницательность и понимание.
Певерил Крэддок пережил ужасный момент: он не знал, что сказать! Слова теснились в мозгу, жужжали, как мухи, но он не мог их произнести.
Мисс Силвер продолжала держать руку Эмилии и пристально не него смотреть. У него уже вспотел лоб, когда она смилостивилась:
— Вас грубо оторвали от ваших исследований, не так ли? Я прослежу, чтобы у миссис Крэддок было все необходимое.
Она его отпускала. И он поспешил принять это благодеяние.
Когда он ушел, Эмилия отняла свою руку и прикрыла ею глаза.
— Лучше бы я умерла, — тихо пролепетала она.
Мисс Силвер снова взялась за свое вязание. Ритмично позвякивали спицы.
— О нет, моя дорогая, вы не правы, — решительно сказала она. — У вас трое детей, им требуется ваша забота. Это ваш долг. Спасительный долг.
— Я… делаю им… только хуже…
Слова разобрать было трудно, но мисс Силвер не сомневалась, что все поняла.
— Неправда, — сказала она. — Никогда нельзя сказать этого о человеке, который исполняет свой долг. Не подсчитывайте, что вы могли бы сделать или сколько от этого было бы пользы. Это неблагодарное и бессмысленное занятие. Делайте то, что можете сегодня, не жалея о вчерашнем дне и не страшась дня завтрашнего. — Помолчав, она добавила: — Вы очень нужны своим детям. Дженнифер сейчас…
Эмилия разрыдалась.
— Она так похожа на своего отца! Я не имею в виду внешне… характером. Мы с ним ссорились, уж не помню из за чего…. он уезжал. Он писал статьи, делал зарисовки, а потом возвращался. Но на этот раз не вернулся. Он летел в Америку, самолет разбился, все погибли. Потом Фрэнсис оставил мне деньги… я вышла замуж за мистера Крэддока… — Ее голос становился все слабее и слабее, и на имени Певерила Крэддока она уткнулась лицом в подушку и замолчала.
В комнате воцарилась мертвая тишина.

Глава 27


Томазина не удивилась, когда, вернувшись с сестрами Тремлет домой, застала на пороге Питера Брэндона. Конечно, не буквально на пороге: он расхаживал взад вперед с явным намерением их перехватить. Поскольку она ничего так не желала, как высказать все, что думает о его приезде в Дип Энд, она молча приняла приглашение прогуляться, лишь сверкнула на него мрачным взглядом. Она вовремя повернулась спиной к своим хозяйкам и потому не успела остудить горячее сочувствие, которым они сопровождали отбытие ее и Питера. Элейн и Гвинет понятия не имели о ярости, кипевшей в тех сердцах, и провожали эту парочку умильной улыбкой.
Как только их скрыла куща вечнозеленых кустов, Томазина устремила свирепый взгляд на своего спутника. Она увидела то, что и предполагала: перед ней был не кающийся грешник, а набычившийся молодой человек, такой же злющий, как она. Хуже того — если она не собиралась устраивать скандал, то Питер на это явно настроился, а в таких случаях с ним трудно справиться. Она провела смотр своего вооружения. Стремительная атака расставит все по местам. И пусть не думает, что она не станет нападать первой. Еще как станет. Лицо у нее разгорелось, и она устремила на него серые глаза, которые, по крайней мере, два молодых человека в стихах сравнивали со звездами, правда не особенно утруждая себя рифмами.
— Ты зачем сюда явился?!
Рост давал ему неоправданное преимущество. Питер мог смотреть на нее сверху вниз. Что он и сделал, выдвинув встречный вопрос:
— А ты?
— Послушай, Питер…
— Не имею ни малейшего желания тебя слушать! И терпения! Ты затеяла эти идиотские розыски — я всегда был против! Эта твоя Анна могла иметь свои причины скрываться, и, если тебе удастся ее найти, я совсем не уверен, что она обрадуется. Нет же, ты под нее подкапываешься…
— Я не подкапываюсь!
Он повысил голос:
— Ты наняла частного детектива, но только она приступила к работе, как заявилась ты, встала ей поперек дороги, вляпалась в бог знает какие неприятности. Этот прохвост Эбботт тоже здесь! А в Ледлингтоне — ограбление банка и двойное убийство! Ты это знаешь?
Томазина вздернула нос.
— Раз Фрэнк и местный инспектор приехали сюда, конечно, знаю.
— А почему они приехали именно сюда?
Она сказала уже не зло, а задумчиво:
— Они хотят узнать, кто расплатился одной фунтовой банкнотой в магазине «Все для рукоделия» в Дедхаме и не было ли в ней чего то необычного. Спрашивали, кто вчера ездил в Ледлингтон — а они чуть не все ездили.
— Кто?
Легкая насмешка смягчила ее взор.
— Не я. Жаль тебя разочаровывать, но я не ездила.
— Я сказал кто.
— О, мисс Гвинет, но я не думаю, что ей удалось бы ограбить банк. И мисс Силвер, и этот смешной маленький Ремингтон, и мужчина, который живет в Дип хаусе за заколоченными окнами и наблюдает за птицами, и мистер Крэддок. Все они там были, но никто не мог толком сказать, где был и что делал в то время, когда грабили банк. У меня и мисс Элейн идеальное алиби: в три часа она встала с кровати и начала мне рассказывать, как ее мать решила записать себя на грампластинку, когда они только что появились — ну, Эдисон и все такое, — но она так волновалась, что хихикнула посреди песни, и это, конечно, осталось на пластинке. Никто не смог бы придумать такое алиби, если бы этого не было, правда? Мы с Элейн вне опасности.
Он все еще хмурился.
— Почему полиция считает, что здешние в этом замешаны?
Томазина тоже была очень серьезна.
— Не знаю, по моему, это как то связано с однофунтовой купюрой, о которой они спрашивали. Они не говорили, но месяц назад был ограблен банк в местечке, которое называется Эндерби Грин. Там тоже был убит управляющий, и эти два дела как то связаны. Купюра, о которой спрашивали, не могла быть из украденных вчера, потому что ее сдали в банк во вторник из магазина «Все для рукоделия» в Дедхаме. Ее как то распознали, и они, конечно, подумали, что ею мог расплатиться любой из наших, и потому всех спрашивали, что мы вчера делали. Давай все расскажу.
— Расскажи, — без особого воодушевления сказал Питер.
Томазина не питала иллюзий насчет Питера. Дети умеют точно определить, кто есть кто. Позже они могут забыть, но она знала Питера с того времени, как сидела в коляске, и по натуре не была забывчивой. Она знала, каким он может быть упрямым, мнительным и вредным. Она считала, что все эти свои замечательные качества он сейчас продемонстрировал в полной мере, и все таки не могла не рассказать ему о разговоре с полицией и пустилась в повествование. У нее это получилось так живо, что, когда она закончила, Питер как будто сам там побывал.
— А когда этот надутый индюк Певерил сказал, что им нечего скрывать, мистер Робинсон расхохотался, а миссис Крэддок упала в обморок.
Они стали гадать, что означал смех Джона Робинсона и обморок Эмилии, и вскоре ругались пуще прежнего, потому что Питер сказал, что это дело скользкое, что от него дурно попахивает и что она должна поскорее убраться отсюда.
Томазина с жаром ринулась в бой.
— Если попахивает, значит, тут есть то, что нуждается в чистке, а значит, нужно не убегать, а оставаться на месте.
Питер сунул руки в карманы.
— Знаешь, предоставь мусор мусорщикам — в данном случае полиции. Они сделают это лучше и не втянут других людей в неприятности. В три ноль пять из Ледлингтона идет поезд на Лондон. Ступай собери вещи, мы успеваем на автобус и на этот поезд.
Позже Томазина решила, что ответила ему спокойно и с достоинством:
— Если ты думаешь, что можешь выбирать автобусы и поезда, на которых меня увезешь, то зря стараешься, потому что я остаюсь.
Про себя она решила, что просто обязана остаться, и, если Питер этого не понимает, ему придется понять. К сожалению, она на этом не остановилась. Она не могла потом вспомнить, что говорила, потому что чувства переполняли ее, она топала ногами, заливалась слезами. Потому что они вернулись к тому, с чего начали, — к Анне Бол: почему она исчезла и где она сейчас?
— Как ты не видишь, Питер, если здесь есть человек, который грабит банки и стреляет в людей, то с Анной могло случиться что то ужасное? Ты сам назвал ее «любопытной Варварой», такой она и была! Ей всегда нужно было все знать. Я ее за это жалела и думала, что это потому, что У нее нет семьи и собственных интересов. Как ты не видишь, что при ее въедливости и настырное™ она могла что то обнаружить? Разве не понятно, что она дала кому то основания от нее избавиться?
Питер вынул руки из карманов и схватил ее за запястья.
— Допустим, это правда — допустим, она доигралась до того, что ее убили. Я в это ни секунды не верю, но допустим, она убита. И что ты будешь делать? Будешь совать свой нос туда, куда не просят, чтобы тебя тоже убрали? А это возможно, сама знаешь, если ты будешь усердствовать и если в Колонии имеется тайный убийца. Ты полагаешь, что я позволю тебе в это вляпаться? Так вот, не рассчитывай, не позволю!
— Отпусти руки!
Он словно бы ее не слышал.
— Это дело полиции! Нет ничего такого, что ты могла бы сделать, живи тут хоть месяц!
— А вот и есть!
— Что же?
Если бы она была в более спокойном состоянии, или если бы он не держал ее за руки, она, может быть, и промолчала, но в ней кипела злость, которую непременно нужно было выплеснуть.
— Кто то должен найти Анну. Уже пять месяцев от нее никаких вестей, может, она умерла или ее убили. Меня преследует вот что: она могла что то обнаружить, и ее заперли в нежилой части дома. Туда никто не ходит, кроме этого Крэддока. Та часть дома всегда заперта — якобы из за опасности для детей. В таких домах бывают подвалы. Что, если Анну там заперли — как я могу уехать? Я думала об этом всю ночь. Может, она заперта в подвале, а все говорят так, как ты: «О, она просто решила больше не писать». Я все время думаю об этом. Мы по утрам встаем, выходим, приходим, едим, и никому нет дела до того, жива она или нет. Питер, не уговаривай, я должна что то делать. И… и… кто то идет, отпусти меня, а то закричу!
— И обвинишь меня в насилии?
Она быстро сказала совсем другим тоном:
— Это пошло бы тебе на пользу. Питер, пошли, там действительно кто то идет!
Из леса вышел Джон Робинсон. Он сразу понял, что нарвался на ссору. Томазина была в слезах, глаза ее горели злобой и стали еще ярче при его приближении. Обломанный сучок, истоптанные листья на участке земли между ней и молодым человеком — он без труда пришел к правильному заключению, что это были отнюдь не объятия. Мисс Томазина Эллиот потирала кисти рук; значит, парень держал ее, а теперь отпустил. Нужно разобраться, не было ли это покушением на насилие. Он слегка свернул с пути, подошел и улыбнулся.
— Прогуливаетесь после того, как нас поджаривала полиция? С вершины этого холма отличный вид. Вы там не были? — Он говорил приветливо, и деревенский выговор сейчас почти не чувствовался.
Томазина с удовольствием отметила, что может беспечно улыбнуться и сказать:
— Да, вид восхитительный, дети меня туда водили. Сегодня на это не было времени. Нам с Питером пора возвращаться.
Значит, парень — ее друг. Мистер Робинсон принял это к сведению и, посвистывая, продолжил путь.
Томазина пошла назад под горку быстрым шагом, не оглядываясь, чтобы проверить, идет ли за ней Питер. Она не побежит — потому что он побежит следом за ней. Она просто пойдет как можно быстрее, не будет оглядываться и не скажет ему ни единого слова.
Но когда, завидев коттедж сестер Тремлет, она изменила своему намерению и оглянулась, Питера Брэндона она не увидала.

Глава 28


Элейн и Гвинет взяли Томазину с собой на чай к Миранде. После утреннего сборища всей Колонии приятно было увидеть, что они — единственные гости. Даже Питера не было. Вообще то откуда ему здесь и быть, ведь он незнаком с Мирандой? Так что совершенно неразумно так расстраиваться.
Бурная радость Миранды не подняла ей дух. Та обнималась с Элейн и Гвинет, как будто они не виделись целый год, и долго трясла руку Томазины. Когда не можешь ответить такой же радостью, подобный энтузиазм угнетает. Томазине совсем не хотелось, чтобы эта ярко рыжая женщина в ниспадающей фиолетовой тоге так крепко жала ее руку. Она надеялась, что Элейн и Гвинет не станут особо задерживаться, но очень опасалась, что они все таки застрянут надолго. В Колонии это было принято.
За чаем Томазина поняла, какое счастье, что она живет у сестер Тремлет, а не у кого то еще. При всей своей преданности Певерилу Крэддоку они ели нормальную еду. В их коттедже не было ни целительного чая, ни особой добавки к кофе, делавшей его просто неузнаваемым, ни каши из пакетиков с чем то вроде соломы. Хлеб был черный, это правда, и была овсяная каша, но дальше этого они не заходили.
Миранда подала целительный чай собственного изобретения, зеленоватого цвета, с лимоном вместо молока, домашнее печенье, сильно подгоревшее, компот из рябины с бузиной, придававшей ему неприятный, ядовитый привкус, и пирог с резким запахом шалфея — угощение малосъедобное. Но самое ужасное было в том, что Миранда потчевала от всей души, рассказывала, что и как делается, и так наседала, что отказаться было невозможно.
— У меня наилучший способ консервирования компотов! Августус говорит, что мало сахара, но они и так хорошо хранятся. А пирог — это эксперимент, причем очень удачный, я уверена, вы тоже так думаете. Элейн, вы ничего не едите… Нет, Гвинет, отказа я не приму, вы должны попробовать эти сандвичи. Совершенно новая начинка, не скажу из чего, попробуйте угадать… Нет, не Певерил. Он во многих вещах новатор, но по части еды — не прогрессивный человек. Чтобы познать, надо не бояться экспериментов. Мы не всегда ведаем, куда нас приведет следующий шаг, и это здорово. Мисс Эллиот — можно я буду называть вас Ина? — не думайте о фигуре, ешьте. Что вам положить: пирог, сандвич или печенье?
Сандвичи вроде бы поменьше размером. Томазина взяла сандвич, и тут же ей на тарелку положили еще два.
— Мой личный рецепт, уверена, вам понравится.
Сандвич оказался невероятной гадостью, во рту остался привкус, от которого она не знала как избавиться. Она всячески противилась второй чашке зеленого чая, но ей налили, и она понемногу его прихлебывала. Ей удалось сунуть в карман два лишних сандвича, там из них вытекло что то липкое и жирное, пропитав подкладку. Она смогла это проделать, когда нежданно негаданно заявился Августус Ремингтон, облаченный в голубой смокинг; он вошел с пяльцами в одной руке и мотком оранжевых ниток в другой. Все три дамы разом обернулись к нему, тут то Томазина быстренько избавилась от сандвичей.
Приветственное щебетанье сестер и настойчивое увещевание Миранды перебил его печальный голос:
— Нет, нет, ничего не буду. Обугленное печенье — диссонанс, нарушение гармонии, хоть он и древесный. И я всегда говорил, что в консервированном компоте мало сахара. Нет, нет, я вообще ничего не буду. И уж конечно не травяной чай. И никаких сандвичей. Они напоминают мне мое тяжелое детство: пикники, паук за шиворотом, слизняк в молоке. К тому же у меня нет аппетита! Это грубое утреннее вторжение полиции! Вибрации, флюиды разбиты вдребезги! Я пришел не ради еды, ради общения. Услышал ваши голоса, сидя в своей келье над вышивкой, но вдохновение не приходило и ноги сами понесли меня сюда. — Он помахал пяльцами перед Гвинет и доверительно понизит голос: — Моя последняя композиция.
— Что это, Августус?
Обе мисс Тремлет впились глазами в туго натянутый холст, на котором было изображено серое облако с розовыми бочками, человеческий глаз в окружении трех головок подсолнуха и вьющееся растение с алыми ягодками. Глаз и один подсолнух были уже закончены и начат стебель вьюнка. Облако было вышито почти полностью. Как символ искусства вышивания, оно парило высоко над всем прочим, что было немедленно подмечено Мирандой.
— Я же говорила вам, он делает что то потрясающее, — обратилась она к Томазине. — Хотя нет, не вам, а мисс Силвер. Но он великолепен, правда?
— Что это означает? — в один голос спросили обе мисс Тремлет.
— Это вы должны сказать сами, — игриво ответил мистер Ремингтон. — Я изобрел идею, я потрудился придать ей форму. А диктовать кому то, что он должен видеть и ощущать, — увольте. Миру дается красота, и он должен ее принимать, а восприятие — процесс. — Он опустился в кресло, добавил два стежка к подсолнуху и томно пробормотал: — Ушло, ушло вдохновение, покинуло. После сегодняшнего сумбурного утра не могу настроиться.
Томазина уже столько наслушалась от сестер про сегодняшнее утро, что была уверена: на эту тему сказано решительно все. Но она ошибалась. Не только они, но и Миранда, и Августус Ремингтон принялись азартно обмениваться размышлениями, предположениями и комментариями. Особенно всех занимал Джон Робинсон.
— Какой странный человек!
— Все окна заколочены.
— Никто о нем ничего не знает.
— Мы с ним ни разу не говорили. Он нас положительно избегает, — в один голос посетовали сестры.
— Прискорбная секретность.
Они то говорили все разом, то голос Миранды подавлял остальных. Томазина подумала, что всегда находится козел отпущения. И еще она подумала, что не мешало бы и полиции присмотреться к мистеру Робинсону, который как бы был и в Колонии, и вне ее.
Мисс Гвинет сказала:
— Мы совершенно уверены, что это кошмарное нападение не имеет к нам никакого отношения.
— Певерил был великолепен! — воскликнула Миранда. — Столько достоинства, столько самообладания! Но его подозревают! Нас всех подозревают, раз сюда явились полицейские и так долго всех мучили расспросами!
Миранда возвела очи к потолку и сказала:
— Он так высоко стоит, что его вся эта суета не трогает.
Августус раздраженно оторвался от пялец.
— Как это верно, дорогая Миранда! То же относится ко всем нам, мы выше всей этой возни. Но случается, даже невиновный может быть осужден. Я вдруг подумал, что вы своим искусством могли бы положить этому конец. Сама я, как вы знаете, довольно скептически отношусь к подобным… нет, я не о достоверности говорю, поскольку тем подверг бы сомнению вашу цельность, в которой я, разумеется, ни секунды не сомневаюсь.
Миранда привыкла выражаться более прямолинейно:
— Августус, перестань вилять, скажи, что ты имеешь в виду!
Он прикрыл глаза.
— Не торопите меня, это нарушает мыслительный процесс. Я собирался сказать, что, если бы я не был таким скептиком, я бы предложил вам воспользоваться магическим кристаллом, чтобы прояснить это дело.
Мисс Гвинет просияла.
— Миранда видит в кристалле, что с кем происходит, — пояснила сна для Томазины. — Если она в него посмотрит, то может увидеть правду про Робинсона или… или про кого то другого. — Она со страстью спросила: — Миранда, вы уже пробовали?
Миранда неуверенно повела рукой.
— Сплошная темнота…
— Но сегодня вы обязательно что то увидите, ведь мы все вас поддержим! — Мисс Элейн тоже говорила с жаром.
Августус протестующе помотал головой:
— Я все же остаюсь в некотором роде скептиком, на меня не рассчитывайте.
Томазину учили быть вежливой со старшими, не то она сказала бы: «На меня тоже».
Но было очевидно, что сопротивление Августуса только раззадорило Миранду и что она без дальнейших уговоров готова уступить просьбам сестер Тремлет. Со стола все убрали, накрыли его черной бархатной скатертью, точно в центр поместили кристалл — большой стеклянный шар на эбонитовой подставке, и выключили свет, оставив одну лампочку, дающую узкий луч. Все было очень странно, Томазине это не нравилось, она не знала почему, но не задумывалась об этом. Она как будто вернулась в детство, когда боишься темноты. Как ребенку или дикарю, ей хотелось разбить этот шар и с криком выбежать из комнаты. Но Томазина была цивилизованной взрослой барышней, поэтому лишь молча смотрела на происходящее.
Кристалл, подсвеченный лучом, казался светящимся пузырем, плывущим по черной, глубокой воде. Не было ни стола, ни бархата, ни эбонитовой подставки — только шар, в котором клубился свет. Свет кружился водоворотом — как вода, нет, как туман, как туманные мысли во сне. Но вот мысли стали проясняться, и так ясно, как никогда в жизни, она увидела лицо Анны Бол, глядевшей на нее из кристалла. Лицо мелькнуло и пропало, но она его видела, никто и никогда не убедит ее, что его не было. Она впилась ногтями в ладонь другой руки.
Миранда тяжело вздохнула и откинулась на спинку кресла. Луч и светящийся кристалл находились между ней и Томазиной. Откинувшись, она оказалась в темноте. Из темноты донесся ее голос, низкий и глубокий:
— Анна, где ты?
Ему ответил другой голос, далекий и высокий:
— Не здесь…
Опять заговорил низкий голос:
— Где ты?
— Далеко…
— Где?
— Не хочу… чтобы… она… знала. Скажите ей — счастлива — не надо цепляться за прошлое… Разорванные связи нельзя восстановить… Это конец…
Послышался тяжелый вздох, Миранда пошевелилась, поднесла руку к голове, горестно застонала и села.
— Что здесь было? — спросила она своим обычным голосом. — Вы что нибудь видели? Я нет. Я была в трансе — или нет? Я так ужасно себя чувствую. Августус, бога ради, включи свет, от этого луча можно ослепнуть!
Когда включили свет, стало видно, что Миранда бледна; лицо в обрамлении рыжих волос и фиолетового ворота платья казалось даже зеленоватым. Но комната выглядела вполне обычно. Чашки и блюда, торопливо перенесенные на боковой столик, придавали ей утешительно домашний вид. Кристалл на эбонитовой подставке был просто стеклянным шаром. Черная бархатная скатерть была местами потерта, и края ее были сильно обтрепанными.
Миранда, поморгав часто, сказала:
— Ничего не помню. Что тут было?
Элейн дрожала от возбуждения.
— Вы впали в транс!
Миранда нервно взъерошила свою рыжую гриву.
— Но я собиралась смотреть в кристалл…
— О нет! Вы просто откинулись назад, и мы сразу поняли, что вы в трансе! А потом вы заговорили.
— Что же я говорила?
— Вы сказали: «Анна, где ты?» — Томазина с трудом удерживала злобу. — Почему вы так сказали?
— Понятия не имею. Я еще что нибудь говорила?
Августус засмеялся тонким голоском:
— О да, моя дорогая, говорили! Сначала вы сказали: «Анна, где ты?»
— А потом, изменив голос: «Не здесь».
— А потом…
Перебивая друг друга, они пересказывали, что она говорила, захлебываясь, путаясь в словах, поправляя друг друга. Только Томазина не принимала в этом участия. Поглядывая на Миранду, она предпочитала помалкивать.
— «Анна, где ты?»… Какой то бред, — сказала Миранда. — Кто нибудь понял, о ком речь?
Мисс Гвинет нахмурилась:
— Анной звали мисс Бол, верно?
Мисс Элейн фыркнула:
— Понятия не имею. Она была такой злючкой, что ее никто не звал по имени. И почти тут и не жила, сбежала.
— Но вам пришло послание именно от нее? — недоумевала Гвинет. — Она то тут при чем?
Августус схватил пяльцы и сделал еще один маленький стежок.
— Вы правы, дорогая. Меня интригует неуместность этого послания. Зачем возникать из пустоты и делать совершенно банальные замечания?
— Но это же послание, — возразила мисс Элейн.
— О, это именно послание, — сказала мисс Гвинет.
Они поочередно повторили:
— «Я не хочу, чтобы она знала».
— «Разорванные связи нельзя восстановить».
И потом хором:
— Но что это значит? Кому предназначено это послание?
Августус сделал еще один стежок и насмешливо поглядел на них:
— Увы, этого мы сказать не можем.
Миранда закрыла глаза.
— Я могу только сказать, что мне оно не дало ничего, кроме головной боли. Но так часто бывает: послание не ко мне, я только медиум. — Она величественно воздела руки над головой. — Ну, вот и все. А теперь я хочу еще чаю.
Когда хозяйка сообщает, что у нее болит голова, далее обременять ее своим присутствием просто неприлично. Мисс Элейн и мисс Гвинет распрощались. Им достались вялые объятия, а Томазине на этот раз пожали руку без всякого воодушевления.
По пути к своим апартаментам Элейн ядовито заметила, что надеялась, что у Августуса хватит ума уйти вместе с ними, а не рассиживаться у Миранды со своим вышиванием, с которым он никак не может расстаться. Сестры заспорили, хотела ли Миранда, чтобы он оставался, и правда ли, что он каждый вечер сидит у нее до полуночи. Только юность и неискушенность их спутницы удержала сестер от уточнения «если не дольше».

Глава 29


Томазина вошла в свою комнату и стала раздеваться. Расстегнув жакет, она сунула руку в карман, спеша достать платок. Ей не давали покоя сандвичи: все, что из них вывалилось и вытекло могло, насквозь пропитать подкладку. Рука нырнула в карман и вынырнула, перепачканная какой то вязкой дрянью. Сандвичи были, а платка не было. Она выбросила их в окно и сердито вытерла руки полотенцем.
И тут же вспомнила, что пользовалась платком еще до того, как спрятала это проклятые сандвичи: капля этого мерзкого зеленого чая упала на платье, как раз там, где расходятся полы жакета. Судя по сильному запаху, наверняка могло остаться пятно, в чае было много заварки, потому она срочно стала его оттирать. А потом — что она сделала с платком потом? На платье карманов нет, наверное, она положила его на колени и забыла, а потом они встали и ушли. Она быстро застегнула жакет и сбежала вниз.
В гостиной сестер не было. Она может сбегать к Миранде, взять платок и вернуться, ничего не объясняя. Элейн и Гвинет — душечки, но они так любят болтать, рассказывать же им, каким образом сандвичи оказались не на тарелке, а в кармане, очень не хотелось. Она тихонько притворила дверь и выскользнула в темноту.
Глаза скоро привыкли к мраку, и она стала различать дорогу. У Миранды горел свет. Шторы были прикрыты неплотно, между ними светилась широкая полоса. Она подошла к двери и увидела, что та приоткрыта. Это Элейн, вечно она забывает как следует закрывать дверь, Гвинет всегда делает ей замечания.
При обычных обстоятельствах Томазина никогда бы не вошла без стука, но они только что ушли, Миранда дома, и дверь открыта. Она вошла в маленький холл и уже собралась крикнуть, что пришла за платком, как дверь гостиной приоткрылась. Кто то ее слегка толкнул и остановился, как бывает, когда человек оборачивается, чтобы что то сказать.
Это был Августус Ремингтон, он обернулся и сказал:
— Ты отлично с этим справилась, Миранда. Все сделала как надо.
Будь у Томазины побольше опыта в подслушивании, она бы поступила благоразумнее — дождалась бы, что скажет Миранда. Но она уже ничего не слышала. Кровь застучала в висках, она выскочила из дома и побежала, помчалась изо всех сил… Инстинкт самосохранения подсказал ей бежать по траве. Если кто то выйдет за дверь и прислушается, то ничего не услышит.
Когда она вернулась, гостиная по прежнему пустовала. Ее не было всего несколько минут, и этого никто не заметил. Она вошла к себе, заперлась и села на кровать. Сомнений не было никаких: вся сцена с кристаллом была розыгрышем. Миранда хорошо сыграла свою роль, и Ремингтон ее похвалил. Они действовали заодно, и Миранда «все сделала как надо». Ничего другого это означать не могло.
Но она же точно видела лицо Анны в кристалле!
Яркий светящийся шар — его используют для гипноза. Она смотрела на светящееся вращающееся пятно света и была как во сне. На самом деле ничего не вращалось. Ей так казалось, потому что она спала.
И в полудреме увидела лицо своей приятельницы.
Увидела потому, что кто то этого хотел. Кто то постарался ее загипнотизировать и заставил увидеть в шаре лицо Анны. В ней заполыхала злость. Ей внушили, чтобы она видела лицо Анны, а потом еще услышала те слова: «Анна, где ты? Далеко. Я не хочу, чтобы она знала. Не надо цепляться за прошлое. Разорванные связи не восстановить. Это конец». Короткие предложения отчетливо стояли в памяти, как зловещее предостережение.
Все ясно. Кто то хочет, чтобы она отсюда убралась. Чтобы перестала искать Анну. Почему? Ответ возник в мыслях сразу, не менее зловеще: потому что Анна здесь. А если не она сама, то улика, которая подведет к тому, что с ней случилось. Кто то хочет, чтобы Томазина уехала. Чтобы думала, что Анна намеренно с ней порвала — не хотела иметь ничего общего. Если Томазина действительно в это поверит, то уберется восвояси и не будет доставлять кому то неприятности.
Она вскинула голову.
Что значит «кому то»? Она отлично знает, что Миранде, которая разыграла этот фокус, и Августусу Ремингтону, который сказал, что она отлично с этим справилась и все сделала как надо. Если бы она не вернулась за платком, то, может, не заподозрила бы подвоха. Но это не факт, ибо была одна маленькая деталь… Она ее отметила, а обдумать решила позже. В тот момент ей было не до размышлений, она даже про платок забыла. Но теперь, когда у нее было время подумать, эта маленькая деталь наверняка подсказала бы ей, что ее одурачили, даже если бы она не слышала самодовольного высказывания Августуса Ремингтона.
Деталь вроде бы пустячная. Пятно пудры на фиолетовой тоге Миранды, на ее плече. Пятно пудры появилось, когда включили свет; обычная пудра зеленоватого оттенка. Кто угодно может испачкать пудрой платье. Но когда Миранда долго долго трясла ей руку, этого пятна не было. Не было, когда она угощала ее сандвичами и пирогом, в этом Томазина могла поклясться. После сеанса она увидела, как Миранда поднимает руку к голове, как бы просыпаясь; она выглядела как привидение — совершенно зеленая, и это усиливало эффект. Конечно, нетрудно стать зеленой, если в руке у тебя ватка с зеленой пудрой. Она отчетливо помнила, как Миранда провела рукой по лицу, глазам, бровям. Это выглядело вполне естественно, так делает сонный человек, или если у него болит голова, или он только что проснулся. Но Миранда таким образом наносила пудру на лицо и слегка запачкала платье!
Злость, бурно отполыхав, перешла в стадию ровного горения. Когда слишком злишься, то невозможно думать, а ей нужно было думать.
Некоторое время она думала, и все встало на свои места Они хотят, чтобы она уехала. Они взяли слова из ее объявления: «Анна, где ты?» Она обращалась по имени и подписалась «Томазина». Стало быть, кто то, кто прочел это объявление, знал, что «Анна» — это Анна Бол, а «Томазина» — Томазина Эллиот. Судя по всему, объявление прочла сама Анна. Но как они заставили ее проговориться? Есть страшные способы заставить человека говорить. Ей вспомнились собственные слова, сказанные во время ссоры с Питером «В старых домах есть подвалы». Что, если Анну заперли в таком подвале? Тогда эти слова она произнесла в пылу спора. Теперь они возникли в мыслях иначе: в результате холодных рассуждений, отчего стали особенно пугающими.
Предположим, что все так и есть. Для трюка, который они с ней проделали, должна быть веская причина. И если Анна заперта в разрушенной части дома или в подвале — это и есть причина. Если она находится здесь, то жива ли? Или умерла и ее закопали в подполе? Но если жива, то каждый миг ей кажется часом. Как она сама сможет есть и пить, ложиться спать и вставать, зная, что где то рядом томится в заточении Анна Бол? Нет, этого ей не вынести.
Томазина продолжала обдумывать ситуацию.

Глава 30


Если бы сестры Тремлет меньше болтали сами, они бы заметили, что Томазина почти все время молчала, но у них всегда было так много чего сказать, и каждая так стремилась не упустить возможность высказаться, что ей не нужно было заботиться о поддержании разговора. Сестер как раз весьма устраивала гостья, которой достаточно только слушать других.
Конечно, прежде всего им хотелось обсудить транс Миранды и загадочное послание. Анну Бол они не любили — «Мы ее почти не знали, и, надо сказать, она не умела прилично вести себя в обществе. Но все равно не хотелось бы, чтобы с ней что то случилось.
— А если все таки случилось, то почему она пожелала связаться именно с нами? — спросила Элейн.
— Это какая то непостижимая тайна, — сказала Гвинет. — Вас, дорогая Томазина, она знать не могла; но раз она сказала: «Я не хочу, чтобы она знала» — значит, это не Августус.
— Остаемся только я и Гвинет, — ввернула Элейн.
— А мы были с ней почти незнакомы, — добавила Гвинет. После чего ее сестра разразилась длинной речью:
— Но такие сообщения очень часто бывают не к месту, как в случае с мисс Браун — или Джонс? — не помню с кем, но она то ли племянница, то ли кузина, то ли подруга миссис Хаукинс, которая жила в Вишмире, когда там была ваша тетя. Она решилась поехать в Лондон к медиуму, потому что молодой человек, с которым она была почти помолвлена, перестал писать через месяц или через два после того, как отправился в Южную Америку. Она боялась, что с ним что то случилось. Она все рассказала медиуму, та посмотрела в кристалл и сказала, что видит корабль, входящий в иностранный порт, и это, конечно, было правильно, потому что он ей пару раз написал, когда приехал. Потом она увидела черную женщину и что то вроде облака. А под конец увидела похороны. Конечно, мисс Джонс — или Браун, не помню, кто из них, — ужасно расстроилась и решила, что ее жених умер. Но он был живехонек! Позже она узнала, что он женился на чилийке и у них четверо детей. Так что кристалл правильно показал черную девушку, ну а похороны могли относиться к старухе Пондлеби, которая жила рядом, она умерла через три недели после того сеанса. Ей было за девяносто, она много лет была прикована к постели, так что никто не удивился. Но как я сказала, кристалл только показывает…
Ей не удалось это обосновать, потому что пока она переводила дух, Гвинет начала излагать историю о молодом человеке, который был связан через жену с очаровательной миссис Хьюгес, которая была дальней родственницей лорда Думблета. Оказывается, этот молодой человек трижды видел во сне, что на дерби победила серая лошадь, во сне он знал ее кличку и цвета формы жокея, но, когда просыпался, не мог вспомнить.
— Он точно помнил только, что на дерби победила серая лошадь. Он пошел к знаменитому медиуму, она первым делом поинтересовалась, будет ли в забеге участвовать серая лошадь, но их, к сожалению, оказалось две. Тогда она посмотрела на его руку и сказала, что он на пороге великой удачи и все зависит от того, каким будет его следующий шаг. А он действительно был, так сказать, на перепутье. Решал, поехать ли ему в Южную Африку работать в полиции или устроиться на службу в бирмингемский банк. Но, конечно, если он получит солидный выигрыш на скачках в Дерби, ему не придется тащиться в Африку или прозябать а банке. Медиум посмотрела в кристалл и увидела там серую лошадь, но под каким номером она шла, видно не было. Она просто скакала среди других лошадей, но медиум не могла разобрать цветов жокея или какой он был, единственное, что она могла сказать почти с полной уверенностью, что на нем была буква X. Как только она это сказала, родственник миссис Хьюгес воодушевился и сказал, что у него сложилось такое же впечатление. Но это ничего им не давало, потому что кличка одной серой была Хумбольд, а второй — Херинг Айз. Медиум попыталась еще раз, но увидела только клубы пыли. На самом же деле результат скачек был таков: одну серую лошадь дисквалифицировали, а другая пришла последней. И бедный молодой человек поехал таки в Южную Африку, а что с ним было дальше, не знаю, потому что миссис Хьюгес уехала из Вишмира.
Они два часа вспоминали всякие истории про медиумов. Томазина кротко им внимала, моля бога, чтобы они снова не заговорили об Анне Бол. Она изображала живейший интерес и время от времени что нибудь бормотала. Все эти истории убеждали только в одном — как охотно люди верят в то, во что хотят верить.
В десять часов они попили чаю и пошли спать. Вернее, спать пошли сестры. Томазина же, выключив свет, сидела в темноте, считая удары часов в гостиной, отбивавших каждые четверть часа. Она решила ждать до половины двенадцатого. Время тянулось невыносимо долго, и становилось все холоднее. Дом накрывал тишиной, словно плотным покрывалом. Всякий раз, как начинали бить часы, их звук в этом безмолвии становился все более пугающим. Она и ждала его, и боялась. Так бывает при вспышке магнезии, когда смотришь в объектив фотокамеры.
Время плелось еле еле: пол одиннадцатого — без четверти одиннадцать — одиннадцать — четверть двенадцатого… Она надела пальто и убедилась, что карманный фонарик работает.
Когда прозвучали два удара, возвестившие, что уже половина двенадцатого, Томазина открыла дверь и тихонько спустилась по лестнице.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art