Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Патриция Вентворт - Серая маска : Книга 1

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Патриция Вентворт - Серая маска:Книга 1

 Глава 1


Мистер Пакер покачал на пальце тяжелую связку ключей и положил ее на стол.
— Четыре года — это много, — сказал он. Сухой и вежливый тон недвусмысленно давал понять Чарлзу Морею, что в глазах его нотариуса четырехлетнее отсутствие и пренебрежение бизнесом, перешедшим к нему по наследству после смерти отца, совершенно недопустимо. Мотаться по свету, забираться в его самые дальние уголки — не дело для единственного сына, наследника огромного состояния. Ему следовало занять подобающее место в обществе, баллотироваться в парламент, где один за другим были представлены три поколения его семьи, и остепениться.
Чарлз взял ключи, скользнул по ним тяжелым взглядом и опустил в карман.
— Полагаю, сегодня вы не пойдете в этот дом? — сказал мистер Пакер.
— Не пойду. Пока я живу в отеле «Люкс». Просто решил заглянуть к вам и забрать ключи.
— Я потому спросил, что думаю… вернее, точно знаю, что там сейчас нет сторожа. По четвергам Латтери к вечеру всегда уходит. Я это знаю потому, что по четвергам он получает здесь зарплату. Он очень пунктуален и приходит строго к пяти. Я подумал, что если вы будете звонить домой, то вас удивит его отсутствие.
— Нет, сегодня я туда не пойду, — заверил Чарлз мистера Пакера и посмотрел на часы. — Сегодня я обедаю с Милларом. Думаю, вы его помните.
Мистер Пакер помнил Миллара. Было заметно, что это сообщение не вызвало в нем энтузиазма.
Чарлз встал.
— Ну что ж, завтра зайду еще раз и тогда подпишу все, что нужно. Надеюсь, я вас не слишком задержал? Не думал, что уже так поздно.
Он вышел в сумрак промозглого октябрьского вечера. Человека, четыре года прожившего под тропическим солнцем, встречала погода, которая должна угнетать и наводить тоску. Чарлз вдохнул сырой холодный воздух и понял, что это ему нравится. Удивительно приятно было вновь очутиться дома. Ярость и боль, гнавшие его из дому четыре года назад, утихли, ушли, сгорели в неистовом пламени, превратившись в пепел забвения. Теперь он мог думать о Маргарет Лангтон без боли и злости. Она, конечно, замужем — девушка бросает мужчину накануне свадьбы только в том случае, если у нее есть другой мужчина. Да, Маргарет несомненно замужем. Весьма вероятно, они встретятся. Он подумал, что встреча будет крайне интересна для обоих.
В «Люксе» его ждала телеграмма от Арчи Миллара. «Ужасно сожалею. Получил телеграмму от тети Элизабет, она посылает их примерно раз в месяц. Не повезло, что она взбрыкнула именно сегодня! Чао! Арчи».
Чарлзу пришлось обедать в одиночестве. За супом он еще сожалел, что нет Арчи Миллара, но к рыбе уже утешился. Не нужен ему ни Арчи, ни его общество; не хотел он идти ни в театр, ни на шоу. Его страстно и безудержно тянуло в дом, отныне принадлежавший ему, — в дом, который хранил воспоминания. Он не желал слушать отчет Латтери о том, как ведется хозяйство, не желал слышать жалобы миссис Латтери по поводу сырости, которая портит вещи. «Что только не делай, сэр, сколько ни проветривай, а уж я то знаю, что проветриваю как никто другой», — звучал в ушах ее сварливый, визгливый голос. Нет, не хочет он разговаривать с миссис Латтери. Но он хочет увидеть дом, хочет войти в него.
Чем дальше он шел навстречу восточному ветру, пропитанному дождем, тем больше росло его нетерпение. Дом манил его к себе. А почему бы и нет? Его построил прадед, там родились его дед и отец, там родился и он сам — четыре поколения Мореев, четыре поколения памяти. И вот дом пуст и ждет его прихода.
Сто лет назад Торн лейн была приметной улицей: колючая живая изгородь из боярышника по весне стояла вся в цвету, будто облитая молоком, а в октябре птицы клевали на ней темно красные ягоды. Сейчас она представляла собой мощеный проход между двумя оживленными улицами, оба конца которого перегораживали шлагбаумы, отмечая пешеходную зону. Когда мистер Арчибальд Морей строил свой большой дом, эта дорога вела за город.
Узкая аллея посредине Торн лейн разделяла дома — одни из них смотрели на Торнхил сквер, другие выходили на современную Джордж стрит. Старый переулок прихотливо извивался меж высоких валов, а аллея, огороженная высокими кирпичными стенами, шла очень прямо. Дом номер один по Торнхил был угловым.
Чарлз Морей, пройдя по Торн лейн, свернул направо и прошел десяток ярдов по аллее. Перед дверью в кирпичной стене он остановился и достал ключи, полученные от мистера Пакера. «Наконец то я пришел», — подумал Чарлз, перебирая в темноте связку. Сколько раз они с Маргарет проходили по этой аллее в сумерках или в полной темноте!
Интересно, подумал он, живут ли еще Пельхамы в доме двенадцать по Джордж стрит, и выучил ли Фредди Пельхам за эти четыре года какие то новые истории? Ох уж этот Фредди и его бесконечные истории ни о чем! Даже в разгар любви к Маргарет он с трудом переносил ее отчима. Что ж, теперь не придется заставлять себя смеяться рассказам Фредди.
Чарлз перебрал ключи, нашел нужный — с зарубкой на стержне. Сдвинул остальные ключи в сторону, левой рукой ощупал замочную скважину. Пальцы скользнули по мокрому холодному дереву к железу, которое было еще холоднее. Он надавил рукой — дверь качнулась. Толкнул, и она распахнулась. Ключ оказался не нужен — дверь была не только не заперта, но даже не закрыта на задвижку. Похоже, Латтери совсем разболтался, раз вышел из дома через черный ход, оставив переднюю дверь еле прикрытой.
В саду было очень темно. Высокая кирпичная стена заслоняла свет последнего на Торн лейн тусклого фонаря, который должен был освещать улицу и аллею, выходящую на нее.
Чарлз уверенно, как при свете дня, зашагал по выложенной плитками тропинке, хотя сейчас его вела только память. Вот терн — он вырос восемь лет назад из косточки, заброшенной через высокий старый забор. Дальше шли кусты лаванды, в темноте они нежно прогнулись под его рукой. Сад был впечатляющих размеров, а ведь был еще больше до того, как дед построил бальный зал на месте цветочной террасы.
Чарлз прошел вдоль длинных темных окон, разделенных чуть выступающими колоннами. Память неотвратимо вернула его в тот июньский вечер с сияющими огнями распахнутых окон, с теплыми летними сумерками. Танцующим достаточно было пройти между колоннами, спуститься по двум мраморным ступеням, и они попадали в цветник.
Он нахмурился и, тряхнув головой, остановился. Что ему теперь тот июньский вечер? Где найти убежище от воспоминаний? Но коль прошлое высылает к нему призраки, нужно взглянуть им в лицо и приказать убраться восвояси. Он живо представил себе тот июньский вечер. Шли последние часы его помолвки с Маргарет — он видел ее и себя, видел ее отца, довольного и гордого. Маргарет была в чем то белом и серебряном, она сияла, она была прекрасна как никогда. Он мог бы поклясться, что светоч радости где то внутри нее — он излучает сияние и красоту. И поскольку через неделю у них должна состояться свадьба, он знал, что за огонь пылает в этом светоче радости. А на следующий день она вернула ему кольцо.
Чарлз уставился на темные окна. Ну и дурак же он был! Мерой его дурости была мера его неверия. Он не верил словам, написанным рукой Маргарет, не верил, когда ему не дали с ней поговорить по телефону; не верил, когда ворвался к ним в дом и ему было сказано, что она уехала из города; не верил, даже когда прочел в газете скупое сообщение, что «свадьба мистера Чарлза Морея и мисс Маргарет Лангтон не состоится».
Примирился ли он с фактами? Быть отвергнутым — не очень то приятная штука. Чарлз Морей уехал из Англии, переполненный яростью и горечью унижения. Ему никогда в жизни не приходилось думать о деньгах — если он хотел уехать, то уезжал. Отец не возражал. Сначала были Индия и Тибет; потом Китай — таинственный, трудный, опасный Китай, известный немногим европейцам. В Пекине он столкнулся с Юстином Парром, и Парр разжег в нем энтузиазм — захотелось пройтись по неизведанным тропам Южной Африки.
Некоторое время он все же колебался, но неожиданно умер отец, и, поскольку теперь ему не к кому было возвращаться, он пустился вместе с Парром в приключения. Его влекла тайная надежда, безотчетный соблазн забыть Маргарет.
Чарлз пристально вгляделся в эти призраки, и они бесследно исчезли. Он поздравил себя с тем, что решился взглянуть им в лицо, и, довольный собой, дошел до конца мощеной тропинки и нащупал ручку двери, ведущей из сада в дом.
Довольство сменилось злостью. Эта дверь тоже оказалась открыта. Он всерьез стал подумывать о том, чтобы ознаменовать свое возвращение увольнением Латтери. Чарлз вступил в галерею — она была длиной в несколько футов и заканчивалась вращающейся дверью в холл. Там горел свет — не люстра, заливающая светом весь холл, а маленький, затененный светильник в углу.
Было что то очень унылое в пустоте большого дома. Чарлз посмотрел на светильник и задался вопросом: а действительно ли дом пуст? Он должен был чувствовать его пустоту, но не чувствовал. Он должен был чувствовать хотя бы уныние. Вместо этого его охватило возбуждение — то ли ожидание, то ли предчувствие приключения. Он поднялся по лестнице и свернул в правый коридор. Этаж был погружен во тьму. Слабый свет доходил из лестничного проема и позволял видеть в густом сумраке. Он потянулся было к выключателю, но вдруг замер и опустил руку.
В конце коридора друг на друга смотрели две двери. Ту, что справа, не было видно в темноте, но из под левой двери просвечивала тонкая полоска света.
Чарлз посмотрел на эту полоску и сказал себе, что в комнате находится миссис Латтери. Тем не менее он очень осторожно подошел, остановился возле двери и прислушался: разговаривали двое мужчин — один спрашивал, другой отвечал.
Он бесшумно попятился, пока не уперся спиной в противоположную дверь, нащупал сзади ручку, повернул ее, вошел в темную комнату и закрыл за собой дверь.
Это была мамина спальня. А комната напротив служила ей гостиной, и между ними поперек коридора стоял громадный шкаф — восхитительное место для детских игр. Он помнил, что раньше здесь висели мамины платья — шелковые, пахнущие лавандой, они шуршали, когда он трогал их рукой. Ему было десять лет, когда она умерла, и платья из шкафа исчезли.
Чарлз тихонько открыл дверь шкафа. Семь футов черной пустоты дохнули затхлым, холодным воздухом — хваленое проветривание миссис Латтери не простиралось так далеко. Он двигался в темноте, пока пальцы не коснулись панели на противоположной стороне шкафа. В давние времена здесь тоже была дверь, но ее забили, чтобы оставить больше места платьям миссис Морей. Сняли ручку, заткнули замочную скважину.
Чарлз тогда очень горевал, что не стало этого глазка — участника его игр. Он вспомнил, какое возбуждение охватило его, когда обнаружилась другая дырочка. В четырех футах от пола, на самом краю панели оказалась дырка, замазанная клеем, смешанным с опилками. Долго и терпеливо девятилетний мальчик расковыривал замазку, пока не вытащил ее как пробку. Память об этой дырке и привела его сейчас в недра шкафа. Незапертые ворота, открытая дверь, мужские голоса — все это требовало объяснений.
Он опустился на колени, нащупал дырку и осторожно выдернул затычку.

Глава 2


Чарлз Морей глянул в дырку в стенной панели — то, что он увидел, крайне его удивило. Половина комнаты была освещена, другая половина скрыта в тени. На столе розового дерева, где лежал альбом с мамиными фотографиями, горела лампа с наклоненным абажуром. Она стояла прямо на толстенном альбоме, и зеленый шелковый абажур был наклонен так, чтобы свет падал на дверь.
Чарлз невольно отпрянул; потом сообразил, что свет падает левее его панели и направлен на дверь, под которой он и увидел полоску света.
За столом сидели двое мужчин. Один — спиной к Чарлзу, так, что он видел только его черное пальто и фетровую шляпу. Другой, сидящий лицом к Чарлзу, был в тени. Заинтригованный, Чарлз всматривался в этого другого, но видел только часть белой рубашки в обрамлении, похоже, расстегнутого черного плаща. Над рубашкой светлела размытая клякса — бесформенная, не имеющая черт лица. Голова у человека, конечно же, была, но Чарлзу казалось, что на ней нет лица. Хоть он и был в глубокой тени, но должна же быть видна линия надо лбом, где начинаются волосы, и очертания подбородка!
Чарлз судорожно вздохнул. У этого человека нет, кажется, ни волос, ни челюсти, он — только белая рубашка, плащ и сероватая клякса вместо лица. Это было нечто чудовищное.
Короткие волосы на затылке уже начали покалывать Чарлзу шею, когда человек, сидевший к нему спиной, заговорил:
— А если предположить, что свидетельство есть?
Плечи под черным плащом пошевелились, и низкий, мягкий голос ответил:
— Если есть, тем хуже для нее.
— Что вы имеете в виду? — торопливо спросил первый.
— Девчонке все равно придется уйти. Я думаю, безопаснее всего уличный инцидент. — Слова были произнесены мягко и безразлично, с красивой модуляцией в голосе. Мужчина, сидевший в тени, приподнял какую то бумагу, посмотрел в нее кляксой лица и спросил:
— Вы уверены, что нет завещания?
— Совершенно уверен. Нотариус об этом позаботился.
— Где нибудь может быть еще одно. Миллионеры имеют забавную страсть составлять завещания.
— Двадцать Седьмой совершенно уверен. Вот его отчет. Хотите посмотреть?
Он передал бумагу. Лампу чуть чуть наклонили, тень сдвинулась. Свет коснулся края руки, и Чарлз увидел, что на руку надета серая резиновая перчатка. У него так и подскочило сердце: «Клянусь пистолетом! Так вот что он натянул на лицо! Чудовищно! На лице и голове — сплошная серая резиновая маска!»
Эта была мамина лампа. Комната когда то была местом, где всегда было тепло, горел неяркий свет, не разрешалось шуметь, где по вечерам разжигали камин, и он садился на пол возле дивана, и нежный, усталый голос рассказывал ему разные истории. Что здесь делают эти невероятные люди? Вид гладких серых рук, лежавших на докладе Двадцать Седьмого, вызывал у него тошноту, в душе закипала злость. Какая дьявольская наглость…
Серая Маска, равномерно шелестя, листал страницы. Читал он очень быстро. Небрежно отбросив доклад, сказал своим низким, журчащим голосом:
— Двадцать Седьмой здесь?
Второй кивнул.
— Вы его приготовили?
— Да.
Кто то подошел так близко к Чарлзу, что он инстинктивно отпрянул от глазка. Осторожно придвинувшись обратно, он разобрал, что в комнате находится третий человек, который охраняет дверь. До сих пор он стоял возле двери и его не было видно, но когда он стал ее открывать, то вышел вперед, и Чарлз увидал синий шерстяной костюм и коричнево зеленый шарф. В такие шарфы все как один кутались тетки в военное время. Шарф был повязан так высоко, что Для Чарлза этот тип был всего лишь костюм да шарф.
В открытую дверь вошел мужчина, похожий на коммивояжера. На нем было большое пальто и котелок. Чарлзу не удалось даже мельком взглянуть на его лицо. Он с уверенным видом прошел к столу и огляделся в поисках стула.
Стула поблизости не оказалось. Под неподвижным взглядом Серой Маски уверенности у «коммивояжера» поубавилось. Это был очень странный взгляд, потому что дырки для глаз на серой маске были квадратной формы — как игральные кости на сером поле. У Чарлза даже появилось странное ощущение, будто за ним наблюдают.
— Двадцать Седьмой, — сказал Серая Маска.
— Явился для доклада.
Серая Маска резко забарабанил пальцами по листкам.
— Ваш доклад слишком длинный. Упущены существенные детали. Слишком много о себе, мало о фактах. Например, вы пишете, что нотариус позаботился о завещании. Он его уничтожил?
Двадцать Седьмой колебался. Чарлз заподозрил, что тому хочется увильнуть от ответа.
— Уничтожил?
— Ну… в общем… уничтожил.
— Как?
— Сжег.
— Свидетели?
— Один умер. Другой…
— Ну?
— Не знаю. Это была женщина.
— Имя?
— Мэри Браун. Она старая дева.
— Кто нибудь знает, где она?
— Никто.
— Найдите и доложите. Это существенно. И еще. Свидетельство о браке было?
— Нет.
— Уверены?
— Я не смог найти. Нотариус о нем ничего не знает. Я думаю, что его не было, я сомневаюсь, что они были женаты.
— Слишком много «я», — сказал Серая Маска. — Разузнайте о свидетельнице. Можете идти.
Человек ушел оглядываясь — как будто ожидал, что его окликнут.
Чарлз так и не увидел его лица. Он обругал себя дураком. Нужно было сбежать по лестнице раньше, чем выйдет Двадцать Седьмой. У него был план, и нужно было следовать плану, а не слушать дальше, как этот джентльмен обсуждает свою преступную деятельность. Теперь Двадцать Седьмой улизнет, а если бы Чарлз успел запереть дверь в конце коридора, эта четверка осталась бы дожидаться полицию.
В начале этого странного интервью он тешил себя мыслью, что, несмотря на сожаления мистера Пакера, за четыре года его отсутствия в доме так и не отключили телефон.
Двадцать Седьмой слинял, конечно слинял, схватить удастся только троих. Жаль, безусловно, но в конце концов полиция доберется и до него.
«Я пошел», — сказал себе Чарлз и тут услышал, как зашевелился невидимый ему человек слева. Он вышел вперед и сипло прошептал:
— Двадцать Шестой здесь, начальник. — В его речи слышался простонародный акцент — кокни.
Серая Маска кивнул. Он подтолкнул растрепанный доклад Двадцать Седьмого второму человеку, и тот разгладил листы и сложил их аккуратной стопкой.
— Впустить ее?
Чарлз опять прильнул к глазку. Он уже было отодвинулся, собираясь встать на ноги и неслышно уйти, но его заинтриговало слово «ее».
Он услышал, как открылась дверь. В полосе обзора опять возник синий костюм с шарфом, и мимо него прошествовала прямая черная спина, низкая черная шапочка, длинный черный газовый шарф, окутавший шапочку, как вуалью, и свисавший за спиной двумя развевающимися концами.
Чарлз получил такой шок, что на миг комната поплыла у него перед глазами. Он смотрел и не видел, слышал слова и не понимал их смысла. Он покачнулся и оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Рука уткнулась в панель, напротив которой раньше висели мамины платья. Он продолжал держаться за холодное дерево, изо всех сил вглядываясь в прямую черную спину Двадцать Шестого и неистово повторяя про себя: «Этого не может быть… это не Маргарет Лангтон».
Звон в ушах утих — он перестал повторять заклинание. Рука вдавилась в стену. Темнота в глазах исчезла. Он увидел комнату, знакомую мебель, голубые шторы, такие темные и призрачные, полинявший ковер с букетами синих цветов на коричневом фоне, стол, альбом фотографий, лампу с пригнутым абажуром. Ее луч осветил краешек закрывающейся двери — потом дверь скрылась из виду и бесшумно захлопнулась.
Маргарет стояла к нему спиной. Она стояла выше границы света и тени, и лицо ее было в тени. Ему не нужно было света, чтобы разглядеть лицо, — он знал, что у стола стояла Маргарет. На свету оказались ее руки без перчаток. Она положила на стол пачку бумаг. Похоже, это были письма.
Чарлз смотрел на руки, знакомые ему лучше, чем все остальное в этой комнате, которую он знал с тех пор, как себя помнит. Он смотрел на руки Маргарет. Он всегда считал их красивейшими в мире — не маленькие неженки, а сильные белые руки красивой формы, прохладные, отзывчивые на прикосновение. Сейчас эти руки были отчетливо видны. Он был уверен, что Маргарет замужем, но на том пальце, где раньше она носила его квадратный изумруд, не было обручального кольца.
Когда он все внимательно разглядел, до него стало доходить, что Маргарет что то говорит — голос был такой тихий, что еле долетал до него, а слов было и вовсе не разобрать. Она стояла, держась за край стола, и говорила тишайшим голосом, потом стремительно повернулась и пошла вдоль луча света к двери, которая распахнулась перед ней. Свет падал ей на спину. Шарф с развевающимися концами закрывал лицо. Она шла знакомой легкой походкой, чуть поводя плечами, которые он знал так хорошо. За спиной колыхались концы шарфа. Высоко держа голову, она вышла за дверь и ушла. Дверь захлопнулась.
Чарлз издал глубокий вздох. Лица ее он так и не увидел.

Глава 3


Чарлз продолжал рассматривать комнату в глазок. Место, где только что стояла Маргарет, было на том краю ковра, где пухлый букет толстых синих цветов раздваивался по сторонам медальона. Справа от того места, где она стояла, ковер был слегка потерт. Он смотрел на потертое место. Маргарет была здесь, и она опять ушла. Маргарет… Что ж, значит, звонок в полицию накрылся! Клянусь пистолетом, накрылся!
Чарлз подавил приступ смеха. Хотел встретиться с Маргарет? Это было бы интересно…
Действительно интересно. Этот случай уберег их от встречи в битком набитом полицейском участке. Сцена вышла бы романтическая… «Вы узнаете эту женщину?» — «О да, я чуть было не женился на ней». Перед глазами поплыли устрашающие газетные заголовки: «Разлученные любовники встречаются в полицейском участке», «Отвергнутый путешественник и сбежавшая невеста», «Почему женщины становятся преступницами?». Нет, полиция исключается.
К реальности его вернуло услышанное им имя:
— Маргот. — Это произнес человек, сидевший к нему спиной.
Чарлз оторвался от стены и прислушался. На какой то миг ему показалось, что этот тип хотел сказать Маргарет. Потом он услышал:
— Номер Тридцать Два артачится.
Рукой в перчатке Серая Маска сделал жест, означающий, что Тридцать Второй и любой протест с его стороны равно ничтожны.
— Но он все таки артачится.
Заговорил Серая Маска — его журчание стало насмешливым:
— Как медуза может артачиться? В чем там дело?
Человек, сидевший к Чарлзу спиной, пожал плечами.
— Говорит, что десять процентов за риск — это мало.
— Где он видит риск? Он получит деньги вполне легально.
— Говорит, должен получить больше. Говорит, не хочет жениться на девчонке, и еще говорит, что пусть его повесят, но он не женится.
Серая Маска подался вперед.
— Ну что ж, если он не сделает то, что ему велят, его, конечно, не повесят, но он загремит на семь лет. Так ему и скажите. — Он что то нацарапал на листочке и подтолкнул бумажку через стол. — Передайте ему. Если семь лет тюрьмы он предпочитает свободе, десяти процентам и красивой жене, он получит свои семь лет. Это ему не понравится.
Второй взял бумажку.
— Он говорит, что не знает, зачем должен жениться на этой девчонке. Я сказал, что передам вам его вопрос. Зачем?
— Этим он ее обеспечит, это хорошо смотрится, это успокоит ее и ее друзей.
Второй торопливо заговорил:
— Так вы думаете, что свидетельство может быть?
— Я не хочу рисковать. Скажите Тридцать Второму, что он должен воспользоваться письмом, которое мы ему подготовили.
— Так вы думаете…
Ответа не последовало. Второй опять заговорил:
— В Сомерсет хаусе ничего нет. Разве этого мало?
— Мало. Не все венчаются в своих приходах или регистрируют брак в ближайшем магистрате. Иногда женятся даже за пределами Англии.
— Он был женат?
Серая Маска выпрямил абажур лампы — полоса света, идущая к двери, погасла.
— Если бы Номер Сорок имел уши, он бы ответил на этот вопрос.
— Сорок…
— Вероятно. Номер Сорок говорит, что у него была привычка прогуливаться по палубе и разговаривать. Может быть, он что то сказал, может быть, он рассказывал о таких вещах, о которых не стал бы говорить, если бы не знал, что Сороковой этого не слышит. В результате его поглотило море, а мы ничего не узнали. Бедняга Сороковой так и не научился читать по губам.
Серая Маска поднял руку и подал сигнал. Оказалось, что Сороковой приставлен к дверям как швейцар! Но он абсолютно глухой! Конечно, в некотором роде это полезно, но все таки неудобно. Чарлз задумался: как же он узнает, что по ту сторону двери кто то есть? Конечно, если приложить руку к панели, то почувствуешь колебания, когда кто то стучит. Да, видимо, так. И еще кодовые сигналы.
Пока он размышлял, свет погас. Дверь начала открываться. Серая Маска положил руку на выключатель лампы, и комната погрузилась в темноту. Чарлз успел заметить, как мелькнуло смутное зеленоватое пятно и тут же погасло.
Чарлз встал — у него затекли мышцы. Бесшумно пройдя через спальню матери, он взялся за ручку двери, прислушался, но не услышал никаких звуков. Больше всего ему хотелось ринуться за ними, настичь где то у выхода на лестницу, сбить с ног, разметать — боевой клич и их собственная нечистая совесть ему в этом помогут. Веселенькое вышло бы дельце! Он с наслаждением представил себе, как квадратная туша Сорокового с глухим стуком обрушится на лестницу, где уже корчатся двое остальных.
Пропади пропадом эта Маргарет! Если бы она не затесалась в этот чертов грязный заговор, уж он бы поразвлекся! А вместо этого он должен, заметив время, на цыпочках красться по собственному дому вслед за троицей прохвостов.
И Чарлз пошел. Дошел до верха лестницы и заглянул вниз, в холл. Там в сумраке кто то двигался. Светильник в углу продолжал гореть. Латтери, сторож, вышел на освещенное место, насвистывая «Вниз по Лебединой реке». Свистел он фальшиво.
Чарлз ринулся вниз и возник перед Латтери, произведя эффект разорвавшейся бомбы.
— Где тебя черти носили и какого черта ты тут делаешь?
Латтери уставился на него, колени у него задрожали, а широкое тупое лицо приняло зеленоватый оттенок.
Чарлз побежал к двери в сад — она все еще была отперта. Пробежал через сад и услышал, как со стуком захлопнулась дверь в стене. Когда он ее открыл и выскочил на аллею, кто то уже сворачивал за угол, на Торн лейн. Он стремительно добежал до угла, свернул — и увидел его. Мальчишка рассыльный, насвистывая, стоял под фонарем, и его рыжие волосы сверкали чистой медью.
В самом конце улицы Чарлз заметил удаляющуюся женщину. Он побежал за ней, но, достигнув шумного перекрестка, оказался в толпе женщин, заполонивших тротуар: в двух больших кинотеатрах на противоположных концах улицы закончились сеансы.
В скверном настроении Чарлз вернулся в дом.

Глава 4


Чарлз допросил Латтери, но так и не понял, имеет ли дело с жуликоватым слугой или с полным тупицей, до смерти напуганным внезапным появлением джентльмена, который должен был находиться за тридевять земель.
— Где ты был?
— Сами видите, четверг, — еле выговорил потрясенный Латтери.
— Где ты был?
— Сами видите, четверг, мистер Чарлз, — прошу прощения, сэр. Сами видите, четверг, сэр, я по четвергам получаю зарплату у нотариуса, как он установил. Я у него честь честью отпросился, он вам скажет. Я спросил, сэр, устроит ли его, что по четвергам у меня будет свободный вечер. И нотариус сказал… там еще был клерк, он вам скажет то же самое… он сказал мне: какие могут быть возражения!
— По четвергам у тебя вечер выходной?
— Да, мистер Чарлз, — прошу прощения, сэр.
— Ты всегда уходишь по четвергам?
— Да, сэр.
К Латтери вернулся цветущий цвет лица, но круглые глазки продолжали беспокойно бегать.
— Ты всегда оставляешь открытой садовую дверь? — внезапно выпалил Чарлз.
— Садовую дверь, сэр?
— Дверь из маленькой галереи в сад. Обычно ты оставляешь ее открытой?
— Нет, сэр.
— А почему сегодня оставил открытой?
— Она была открыта, сэр?
— А то ты не знаешь! Ты же входил через нее в дом!
— Я вошел через парадную дверь. — Латтери вытаращил глаза.
Они находились в кабинете, выходящем в холл. Чарлз распахнул дверь и выглянул.
— Если ты вошел через парадную дверь, кто запер ее и накинул цепочку?
— Прошу прощения, я, сэр.
Чарлзу стало смешно. Он отпустил дверь — она захлопнулась, и он вернулся на место.
— Когда я час назад сюда пришел, дверь на улицу была открыта. Я вошел. Садовая дверь тоже была открыта — через нее я вошел в дом. Поднялся наверх, и под дверью маминой гостиной увидел полоску света.
— Кто то не погасил свет, сэр.
— Те, кто его не погасили, все еще сидели в комнате, — сухо сказал Чарлз. — Это были мужчины, трое. И они спустились по лестнице прямо передо мной. Не собираешься ли ты сказать, что их не видел?
— Клянусь, я ничего не видел.
— И не слышал?
Латтери помедлил с ответом.
— Вроде как стукнула дверь… да, точно, я еще подумал, что для моей миссис рановато…

Глава 5


Мисс Стандинг вздохнула, шмыгнула носом, вытерла глаза потрепанным платочком и заученным движением запустила пальчики в коробку с французскими шоколадными конфетами. Выбрав подтаявшую конфетку с приторной начинкой, она еще раз вздохнула и продолжила начатое письмо. Пристроив мятый листочек на коленке, она писала подруге, с которой рассталась два дня назад, когда уехала из Швейцарии, из Академии мадам Мардон — дорогого, изысканного заведения для избранных. На бледно голубой бумаге было нацарапано: «Мой дорогой ангел Стефания!»
Мисс Стандинг лизнула шоколадку и продолжила:
«Так мерзко и чудовищно, что нет слов! Мамзель только всего и сказала, что бедный папа умер. Она сказала, что в телеграмме ничего больше не было и что я должна ехать домой. А когда я вчера ночью сюда приехала, никакой миссис Бьюшамп на месте не оказалось, а раньше на каникулах она всегда была здесь, да и слуги выглядят как то странно. А мамзель сегодня укатила, и я так и не знаю, что случилось, только то, что папа был на своей яхте где то на Средиземном море. Так что никаких похорон не будет, ничего такого, а у меня даже нет ничего черного, только то, с чем я приехала. Все убого до безобразия. Если ты не будешь мне писать, я просто умру. Такое безобразие, что поговорить не с кем! Сегодня утром придет нотариус — папин нотариус. Он позвонил и сказал, что придет. По моему, я теперь буду богата до безобразия. Но все это так угнетает! Я даже пожалела, что у меня нет родственников, хотя бы таких безобразно скучных, как у Софи Вейр. Помнишь, какая у ее тетки шляпа? У меня нет родственников, кроме кузена Эгберта, а лучше уж вообще не иметь никого, чем такого. Никто себе не пожелает такого родственничка. Ужасный негодяй, другого такого поискать надо».
Мисс Стандинг нахмурилась, глядя на слово «ужасный», и вставила букву «т». Так выглядело лучше. Она взяла еще конфету и продолжила:
«В школу я больше не вернусь. В конце концов, мне восемнадцать лет, и меня нельзя заставить. Я вот о чем думаю: не завести ли мне охранника? В книгах девушки всегда выходят замуж за своих охранников; это такое безобразие, что нет слов. Ты должна приехать и пожить со мной, будем развлекаться до безобразия».
Перестала писать и вздохнула, потому что Стефания, конечно, сможет приехать только на Рождество, а до Рождества, пользуясь простеньким словарем мисс Стандинг, было еще долго до безобразия — три месяца.
Она хмуро оглядела богатую, пышно убранную комнату. Огромная комната тянулась от передней стены большого лондонского дома до задней, а пышность ее убранства пристала скорее гробнице, чем жилому дому. Пол устилали бесценные персидские ковры изысканных тусклых тонов, присущих ушедшему веку. Шторы были из исторической парчи, сотканной в Лионе еще до того, как Лион был потоплен в крови в дни Террора. Панели на стенах вывезены из Нидерландов, из дома, где жил великий герцог Альба. По этим панелям была развешана коллекция живописи, каждая картина — мечта коллекционера и целое состояние: сэр Джошуа, Ван Дейк, Питер Лели, Франс Хале, Тернер. Никаких современников.
Мисс Стандинг хмуро уставилась на картины, которые считала противными, мрачными и угнетающими. Она ненавидела всю эту комнату. Но когда начинала думать, что бы с ней сделать, чтобы она лучше смотрелась, у нее возникало чувство, что менять здесь что либо — кощунство. Постелить розовый ковер, оклеить панели белыми обоями, чтобы закрыть темное дерево, — это все равно что смеяться в церкви. Глупо, конечно…
Она утешилась, съев вкусную конфетку, — внутри оказалась нуга. Диван, на котором она сидела, был похож на мебель из погребальной пирамиды — весь в пурпуре, золоте и серебре.
«Интересно, пойдет ли мне черное? Некоторых оно портит до безобразия. Но тот дурак, который приходил на именины вместе с де Шовиньи, сказал, что я должна носить черное, он сказал, что оно мне будет очень к лицу. Говорят, блондинки в черном выглядят лучше, чем во всем остальном. Но хорошо выглядеть в черном — скучно до безобразия».
Мисс Стандинг открыла маленькую кожаную косметичку, лежащую рядом с коробкой конфет, вынула из нее зеркальце и пудреницу и припудрила носик. Зеркальце всегда оказывало на нее благотворное действие. Ну как можно выглядеть несчастной, если в зеркале видишь щечки — кровь с молоком, золотистые вьющиеся волосы и большие голубые глаза, которые, представьте себе, больше и голубее, чем у других знакомых девушек.
Глаза у Маргот Стандинг были в самом деле примечательные. Их бледно голубой цвет мог бы испортить весь ее облик, если бы не длинные черные ресницы. Но контраст между темными ресницами и бледными, но светящимися глазами придавал довольно заурядному хорошенькому личику налет экзотической красоты. У нее был средний вес и пухленькая фигурка, но она владела врожденным искусством принимать грациозные позы. Синяя шерстяная юбка в складку и белый джемпер выглядели скромно, без претензий. Но джемпер был связан из самой мягкой ангорки, а юбка сшита в известном парижском доме моды.
Открылась дверь в дальнем конце комнаты. Вильям, самый тупой из всех лакеев, что то невнятно пробормотал, и мистер Джеймс Хейл прошествовал по персидскому ковру к Маргот. Раньше она с ним не встречалась. Он был нотариусом отца, и одно это наводило скуку. Но она подумала, что он даже еще скучнее — такой негнущийся, такой высокий, узкий в плечах, и к тому же безбровый. Она даже охнула про себя и поднялась ему навстречу.
Рука мистера Хейла была рыхлой и холодной. Он сказал: «Здравствуйте, мисс Стандинг» — и прочистил горло. Маргот села, мистер Хейл тоже сел. Наступило молчание, во время которого нотариус положил на соседнее кресло портфель и с важным видом открыл его.
Он поднял глаза и обнаружил у себя перед носом коробку конфет.
— Угощайтесь. Длинные — тверденькие, а кругленькие — просто мечта.
— Нет, благодарю вас, — сказал мистер Хейл.
Маргот взяла кругленькую. Она съела уже столько конфет, что для того, чтобы почувствовать вкус, ей приходилось их быстро разгрызать. Она грызла, а мистер Хейл с неодобрительным видом ждал, когда она закончит. Он хотел выразить ей соболезнование по случаю смерти отца, но, пока она жевала конфету, это было в высшей степени неуместно. Поскольку, дожевав конфету, она немедленно принялась за следующую, он отменил соболезнования и перешел прямо к делу.
— Мисс Стандинг, я пришел спросить вас, не знаете ли вы, где может быть завещание мистера Стандинга?
Маргот покачала головой.
— Нет, откуда мне знать?
— Возможно, отец говорил с вами на эту тему.
— Нет, мы с ним не виделись три года.
— Неужели? Так долго?
Мисс Стандинг кивнула.
— Раньше он изредка приезжал сюда на мои каникулы, но последние три года всегда был где нибудь в Америке или в Германии, в Италии или еще не знаю где.
— Но не в Швейцарии? Насколько я знаю, вы учились в Швейцарии.
— В Швейцарии он не был никогда, — заявила мисс Стандинг и взяла следующую конфету.
— Он писал вам о своем завещании?
Маргот сделала большие глаза.
— Конечно нет! Знаете, он мне практически не писал.
— Так с, — сказал мистер Хейл. — Это неудача. Видите ли, мисс Стандинг, мы находимся в большом затруднении. В течение последних пятнадцати лет все дела вашего отца находились в наших руках. Но полное представление о них имел мой отец — у него с последним мистером Стандингом сложились доверительные отношения. Если бы мой отец сейчас был с нами, мы бы все выяснили в несколько минут.
— А разве ваш отец не с вами?
Мистер Хейл прочистил горло и указал на черный галстук:
— Мой отец скончался месяц назад.
— Ох, — сказала мисс Стандинг. Она помолчала и вдруг, с неожиданным изяществом сменив тон, подалась к нему и сказала: — Мне ничего не рассказали о папе. Мамзель сказала, что ничего не знает кроме того, что было в телеграмме. Это вы послали телеграмму? Я так ничего и не знаю.
— Мистер Стандинг умер внезапно, — сказал мистер Хейл. — Он отплыл на яхте от Мальорки…
Маргот повторила название.
— Где это — Мальорка?
Мистер Хейл просветил ее. Он также поведал ей, как он выразился, «о печальных обстоятельствах» смерти отца. Оказывается, яхту застал в море шторм, мистер Стандинг отказался покинуть палубу, и его смыло волной за борт.
В этом месте мистер Хейл выразил заготовленные соболезнования, затем прочистил горло и добавил:
— К сожалению, нам не удалось найти следы завещания или какое либо свидетельство, предполагающее, что он его составлял.
— Разве это важно? — безразлично произнесла Маргот.
Мистер Хейл нахмурился.
— Это очень важно для вас, мисс Стандинг.
— Вот как?
— Боюсь, что да.
— Но ведь я его дочь. Зачем же завещание? Ведь я у него одна, так? — Она по прежнему говорила равнодушно. Мистер Хейл — старый болтун. Он вообще не человек, он — черный костюм и неодобрительная гримаса. Она невпопад сказала: — Будьте добры, мне нужны деньги. У меня совсем ничего нет. Я на последние купила конфеты — заставила мамзель остановить такси, выскочила и схватила их. Все было мрачно до безобразия, я почувствовала, что без конфет просто умру.
Мистер Хейл на это никак не отреагировал. С пугающей торжественностью он спросил:
— Вы совсем не помните свою мать?
— Нет, конечно. Мне было всего два года.
— Когда она умерла?
— Наверное…
— Мисс Стандинг, не скажете ли вы мне девичью фамилию матери?
Она покачала головой.
— Ну как же! Вы должны знать!
— Я не знаю… — Поколебавшись, она сказала: — По моему, меня назвали в ее честь.
— Да? Назовите свои имена полностью.
— У меня только одно имя. По моему, меня окрестили Маргарет, и, по моему, так звали мою мать. Но меня всегда называли Маргот.
— Мисс Стандинг, неужели отец никогда не говорил с вами о матери?
— Нет. Повторяю, он со мной практически не разговаривал. Он всегда был занят до безобразия. Он никогда со мной не говорил.
— Тогда почему вы считаете, что вас назвали в честь матери?
Легкий румянец сделал мисс Стандинг еще прелестнее.
— У него был портрет, который он всегда держал под замком. Знаете, бывают такие штучки — дверца, замочная скважина, а внутри миниатюра. Мне всегда хотелось знать, что там внутри.
— Ну и?..
— Не знаю, должна ли я говорить… — с добродетельным видом произнесла она.
— Мне кажется, вы просто обязаны сказать.
Что то в голосе мистера Хейла напугало ее. Она шарахнулась, вскинула на него испуганные глаза и, запинаясь, торопливо принялась рассказывать:
— Мне не разрешалось заходить в его кабинет. Но однажды вечером я зашла, потому что думала, что его там нет. Его и не было. А когда я услышала, что он идет, у меня оставалось время только на то, чтобы спрятаться за шторами. Мне было страшно до безобразия, я боялась, что он никогда не уйдет, и мне придется всю ночь простоять за шторой.
— Да. Продолжайте.
— Он писал письма, расхаживал по комнате. А потом как будто застонал, и я испугалась и выглянула из за шторы. Он открывал этот портрет. Снял ключик с цепочки для часов и отпер. Он смотрел на портрет целую вечность. Еще раз застонал и шепотом сказал: «Маргарет», два раза.
— Вот оно что, — сказал мистер Хейл.
У Маргот пылали щеки.
— Почему вы так говорите, как будто я вам рассказала про погоду?! Я рассказала такую вещь, которая секретна до безобразия и ужасно романтична!
— Дорогая мисс Стандинг…
— Я вся трепетала до безобразия!
— Вы видели портрет?
— Н нет. Значит, так. Я только успела взглянуть, и тут он отвернулся… ну, вы понимаете.
— Да?
— Это была миниатюра, а вокруг нее маленькие бриллиантики. Они сверкали как не знаю что, я только увидела, что она белокурая, как я. И все. Я видела ее один лишь миг. Она была ужасно красивая.
Мистер Хейл покашлял.
— Выходит, нет никаких доказательств, что эта миниатюра — портрет вашей матери.
— Конечно ее. Чей же еще!
— Не исключено. Позвольте спросить, портрет находится в этом доме?
— Он всегда возил его с собой. Наверное, он на яхте.
— Боюсь, он вместе с ним упал за борт. Стюард говорил о портрете, который вы описали. Он сказал, что мистер Стандинг всегда носил его с собой. Итак, мисс Стандинг, вы вполне уверены, что не знаете девичью фамилию матери?
— Я же вам сказала, что не знаю.
— Или хотя бы где ваш отец с ней познакомился?
Маргот помотала головой.
— Вы не знаете, где они поженились?
— Нет. Я ничего не знаю, сказала же вам — не знаю.
— Вы знаете, где вы родились?
— Н нет. Во всяком случае… нет, не знаю.
— Что вы хотели сказать? Вы что то собирались сказать.
— Только то, что… нет, не знаю… я думаю, что не в Англии.
— А! Не скажете ли почему?
— Он сказал — давно, я была еще маленькая, — он сказал, что он родился в Африке. Я спросила: «А где я родилась?» — и он ответил: «Далеко далеко отсюда». Я подумала: видимо, я родилась не в Англии, а еще где то.
Мистер Хейл пощелкал языком — обычно это записывают как «тц тц!». Так он выразил свое презрение к подобному воспоминанию. В качестве доказательства оно никуда не годилось. Он прочистил горло с еще большей значительностью.
— Мисс Стандинг, если не будет найдено завещание, или свидетельство о браке вашей матери, или ваше свидетельство о рождении, то ваше положение станет исключительно серьезным.
Рука Маргот с конфетой застыла на полдороге ко рту.
— Почему это оно станет серьезным? Я папина дочь.
— Этому нет никаких доказательств, — сказал мистер Хейл.
Маргот расхохоталась.
— Ой, смешно до безобразия! Все знают, что я его дочь! Вы смешной до безобразия! Кто же я, по вашему, если не Маргот Стандинг? Это же просто глупо!
Мистер Хейл насупился.
— Мисс Стандинг, дело очень серьезное, и я умоляю вас отнестись к нему серьезно. Я не верю, что мистер Стандинг составил завещание. Я знаю, что он не делал этого до двенадцатого августа сего года, когда заплатил за визит отцу. Это было шесть недель назад, и после того, как он ушел, отец сказал, что он безуспешно убеждал мистера Стандинга в необходимости составить завещание. Отец сказал такие слова: «Странное дело, — сказал он, — человек в положении мистера Стандинга откладывает такую простую и необходимую акцию, как составление завещания. Учитывая особые обстоятельства его дочери, он просто обязан это сделать, чтобы обеспечить ее будущее». Мисс Стандинг, это точные слова моего отца, и я привожу их в подтверждение того, что он был осведомлен о некоторой незаконности вашего положения.
Маргот вытаращила глаза.
— Что вы имеете в виду?
— При отсутствии какой либо информации и в свете сказанного моим отцом…
— Господи боже мой, что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, — сказал мистер Хейл, — что брака, по видимому, не было.
— Как же так, ведь есть я! — сказала мисс Стандинг.
— По видимому, вы незаконнорожденная.
Мисс Стандинг молча смотрела на него. Она повторила слово «незаконнорожденная» — оно прозвучало очень музыкально. Она просияла и с неподдельным интересом спросила:
— Как Вильгельм Завоеватель? Как сыновья Чарлза II?
— Точно так, — сказал мистер Хейл.
— Потрясающе до безобразия! — воскликнула мисс Стандинг.

Глава 6


Когда мистер Хейл закончил объяснение законного положения незаконной дочери человека, умершего без завещания, глаза мисс Стандинг округлились от недоверия.
— В жизни не слышала ничего более несправедливого. До безобразия, — твердо сказала она.
— К сожалению, от этого закон не меняется.
— Тогда что хорошего в том, что женщинам дали право голоса? Я думала, Что они изменят законы, несправедливые до безобразия. Так нам всегда говорила мисс Клей.
Мистер Хейл никогда не слышал о мисс Клей, которая была ни много ни мало как заместительница мадам Мардон. Сам он был противоположного мнения об избирательном праве для женщин.
— Вы хотите сказать, что я ничего не получу? — спросила мисс Стандинг, выпрямившись в кресле и сложив пухлые ручки на коленях, прикрытых синей шерстяной юбкой.
— По закону вы ни на что не имеете права.
— Но это совершенно позорно! Вы хотите сказать, что у папы были миллионы, но я не получу ничего вообще? Кто же, если не я? Кто то же должен их получить! Или государство их просто украдет?
— Ваш кузен мистер Эгберт Стандинг является законным наследником. Он… э… без сомнения, сочтет уместным выделить вам некоторое содержание.
Мисс Стандинг вскочила, словно подброшенная пружиной.
— Эгберт! Вы шутите, вы конечно шутите!
Мистер Хейл принял оскорбленный вид.
— Нисколько, мисс Стандинг!
Маргот топнула ногой.
— Я не верю ни единому слову! Папа не любил Эгберта. Он назвал его паразитом. Я это прекрасно помню, потому что я не знала, что означает это слово, и спросила его, а он велел посмотреть в словаре. И сказал, что не знает, чем он заслужил такого племянника, как Эгберт. Он сказал, жалко, что его брата Роберта не утопили в детстве, тогда бы у него не было Эгберта. Вот что сказал папа, и вы еще думаете, что он бы захотел, чтобы все его деньги, и все вещи, и картины достались человеку, к которому он так относился?! Папа обожал эти чудовищные мрачные картины, он бы ни за что не захотел отдавать их Эгберту. Эгберт тоже их обожает, не знаю почему, и это папу злило больше всего. Какие все таки бывают смешные люди, правда?
Когда мистер Хейл ушел, Маргот продолжила письмо к Стефании.
«Ой, Стефания, кто сейчас приходил! Мистер Хейл, нотариус! Старый оболтус, голос нудный до безобразия — когда у священника бывает такой голос, заснешь и в церкви. Но мне спать не пришлось, потому что он говорил вещи, убийственные до безобразия. Выдал целую кучу семейных секретов, сказал, что считает, что я незаконнорожденная, как все равно какая нибудь историческая личность! Раньше мне только в исторических книгах попадались незаконнорожденные. А он говорит, что и я такая, потому что думает, что отец и мать не были женаты. Я этого не понимаю, но он говорит, что нет никакого свидетельства о браке и о моем рождении. Видишь, какая глупость? Если бы я не родилась, меня бы не было! А я есть, и тогда кому нужно это свидетельство о рождении?! А он говорит, что я не получу никаких денег…»
В офисе мистер Хейл приступил к расспросам мистера Эгберта Стандинга. Раньше он его не видел и теперь рассматривал с некоторым неодобрением. Он не любил толстых молодых людей, не любил молодых людей, которые сидят развалясь, не одобрял галстуки с болтающимися концами и запах душистых сигарет. Вполне обоснованные подозрения у него вызвали волнистые волосы Эгберта. На какое то мгновение он даже проникся жалостью к мисс Стандинг, так ему не понравился Эгберт. Не понравился он и юному клерку, который сидел в углу и записывал.
Помимо всего прочего, с мистером Эгбертом Стандингом было трудно вести дело. Он откидывался в кресле, зевал, пробегал пальцами по искусственным волнам шевелюры мышиного цвета. У него было круглое невыразительное безбровое лицо, светлые глаза и светлые ресницы. Мистеру Хейлу он страшно не нравился. Казалось, немыслимо пробудить в нем интерес к обеспечению мисс Стандинг и даже к собственному положению в качестве наследника.
Мистер Хейл повторил высказывания мистера Хейла старшего, как он повторял их Маргот.
— После слов отца у меня не осталось сомнений в том, что положение мисс Стандинг не вполне законно. Отец надавил на мистера Стандинга, чтобы тот составил завещание, но мистер Стандинг уклонился. Я уверен, что отец знал больше, чем рассказал. Как я понимаю, мистер Стандинг ему доверял. Позвольте спросить, не говорил ли дядя с вами на эту тему?
Эгберт развалился в кресле и зевнул.
— Вроде бы говорил.
— То есть как это — вроде бы?
— Я что то припоминаю… я… э э… я не очень интересуюсь делами.
— Вы можете мне сказать, что говорил ваш дядя?
Эгберт пробежался рукой по волосам.
— Я… э… у меня очень плохая память.
— Мистер Стандинг, это очень важный вопрос. Вы подтверждаете, что дядя говорил вам что то, что привело вас к предположению, будто ваша кузина — незаконнорожденная?
— Что то в этом роде. — Голос Эгберта ослаб от изнеможения.
— Что он сказал?
— Я… э… не припоминаю. Меня не интересуют семейные дела.
— У вас должны быть какие то воспоминания.
— Кажется, дядя был очень возбужден… кажется… да, я припоминаю. Он разозлился на меня… да, я думаю, что на меня. Помнится, он сказал что то в таком роде… — Эгберт замолк и стал критически разглядывать большой палец на правой руке.
— Что? Что он сказал?
— Вообще то я точно не помню. Что то насчет завещания.
— Да? Это очень важно.
— Вообще то я не помню, что он сказал. Но у него был рассерженный вид. Что то там насчет завещания. Он сказал пусть его повесят, если он оставит имущество мне. Но ведь он так и не составил завещание, верно?
— Нам не удалось его найти. Что он еще сказал, мистер Стандинг?
— Да вообще то немного. Насчет моей кузины… знаете ли…
— Что? Что он сказал насчет кузины?
Эгберт зевнул.
— Извините, мне это было совершенно неинтересно.
Мистер Хейл еле сдерживал нетерпение.
— Что сказал ваш дядя по поводу положения его дочери?
— Я не помню… — томно сказал Эгберт. — Что то насчет незаконности… что то в том же роде он мне написал.
Мистер Хейл резко выпрямился.
— Ваш дядя писал вам о положении своей дочери?
Эгберт покачал головой.
— Он писал про клуб, куда я собирался вступить, он сказал, что забаллотирует меня.
Мистер Хейл стукнул по столу.
— Вы сказали, что он написал вам про дочь!
— Нет, он написал, что забаллотирует меня в клуб. О дочери он вскользь упомянул.
— В письме такого рода? Мистер Стандинг!
— Если подумать, это было не в том письме. Я же говорил вам, что у меня плохая память.
— О, так было и другое письмо? И что он в нем сказал?
— Но я не помню, — раздраженно сказал Эгберт.
— У вас есть это письмо? Вы его сохранили?
Эгберт слегка взбодрился.
— Может, и есть, не знаю… я ужасно рассеян, оставляю письма где попало. Знаете ли, мой человек иногда их выбрасывает, иногда нет. Можно у него спросить.
— Он вряд ли вспомнит, но вы могли бы посмотреть.
Эгберт задумчиво произнес:
— Он все письма читает… Он мог бы вспомнить…
Годы самоконтроля не прошли даром для мистера Хейла. Он закусил губу, помолчал, потом сказал:
— Будьте добры, вы не могли бы попросить его произвести тщательные поиски? Это письмо может быть важным доказательством. Если в нем содержится собственное признание мистера Стандинга, что его дочь рождена вне брака, вопрос будет улажен. — Он сделал паузу и добавил: — В вашу пользу.
— Полагаю, так и будет, — томно сказал Эгберт.
Мистер Хейл зашелестел бумагами.
— Возможно, сейчас еще рано поднимать этот вопрос, но если вы преуспеете и станете наследником, я полагаю, вы будете готовы рассмотреть вопрос о выделении некоторого содержания вашей кузине. Я упоминаю об этом сейчас, потому что если мы будем иметь ваши заверения в этом вопросе, то нам нужно подготовиться к тому, чтобы выдать ей небольшой аванс. Она оказалась совершенно без денег.
— Неужели?
— Абсолютно. В сущности, она уже сегодня просила меня дать ей денег.
— Неужели?
— Говорю вам, просила, и я буду рад услышать вашу точку зрения на предмет ее содержания.
Эгберт зевнул.
— У меня не бывает точек зрения. Искусство — вот что меня интересует. Моя небольшая коллекция… фарфор…. миниатюры… графика… Искусство.
— Мистер Стандинг, я должен спросить вас со всей серьезностью: готовы ли вы гарантировать небольшое содержание вашей кузине?
— С какой стати?
Мистер Хейл объяснил:
— Если вы станете наследником состояния последнего мистера Стандинга, вы будете очень богатым человеком.
Эгберт опять покачал головой.
— Не слишком, после того как каждый урвет себе кусок, — заметил он.
Мистер Хейл понял, что это относится к налогу на наследство.
— Все равно вам достанется очень много, — сухо сказал он. — Содержание вашей кузине…
В третий раз Эгберт покачал головой.
— Никаких подачек. Если бы было завещание, или если бы оказалось, что дядя был таки женат на ее матери, разве она стала бы выделять мне содержание? Ни за что!
— Вряд ли можно проводить подобную аналогию.
— Никаких подачек, — еще раз повторил Эгберт, — в том числе в виде содержания. Кое кто, — он пробежался рукой по волосам, — кое кто посоветовал, чтобы мы поженились. Что вы об этом думаете?
— Вопрос скорее в том, что об этом думает сама мисс Стандинг.
— И что? Ее это вполне устроит, не так ли? Я подумал, что с моей стороны это будет отличное предложение, оно устраивает нас обоих, разве вы не видите? Если объявится завещание или свидетельство о браке, мне это до лампочки А если не объявится — ей. Я думаю, что это отличное предложение.
— Безусловно, оно дает обеспечение мисс Стандинг, — подтвердил мистер Хейл.
— Или мне, — сказал Эгберт.

Глава 7


В тот вечер мистер Арчи Миллар возместил Чарлзу пропущенный обед. Они заняли столик в углу огромной обеденной комнаты отеля «Люкс». Арчи был в ударе, полон дружелюбия и искренней симпатии к Чарлзу.
— Я — как Виртуозный Племянник из серии «Брошюры для милых крошек». Уже в семнадцатый раз за этот год меня призвали к смертному ложу тети Элизабет. И она каждый раз оживает, потому что каждый раз прихожу я! Она не собирается умирать в течение ближайших ста лет, но старушка без конца развлекается: посылает за мной, вечно меняет завещание и дает мне ценные советы. Вечно говорит о моих промахах и недостатках, на что я отвечаю: «Ты права» — и она оживает! Врач сказал, что для нее это великолепный тоник. Ради бога, но я не хотел бы, чтобы она посылала за мной, когда я обедаю с приятелем.
Чарлз обдумывал, сколь много можно рассказать Арчи. Пропади пропадом эта Маргарет! Только путается под ногами. Он нахмурился и внезапным вопросом прервал поток разглагольствований Арчи:
— Расскажи про Пельхамов. Они живут все там же, на Джордж стрит, шестнадцать?
Арчи опустил вилку для рыбы.
— Так ты ничего не слышал?
— Ни слова с тех пор как уехал.
— Миссис Пельхам умерла шесть месяцев назад, — сообщил Арчи.
Чарлз был потрясен. Маргарет обожала свою мать. Временами ему казалось, что она обожает ее сверх меры. Красивая, эмоциональная, с неуловимым, не поддающимся описанию шармом, она никогда не испытывала недостатка в поклонниках. Чарлз и сам преклонялся перед ней. За что же упрекать Маргарет? Он был потрясен и не скрывал этого.
— Бедняга Фредди совсем раздавлен. Фредди Пельхам, конечно, зануда, но сейчас все его жалеют. Еще бы, такой удар: всем растрезвонил, что везет ее за границу, и вдруг такой конфуз… Домой вернулся один, бедняга.
— Она умерла за границей?
Арчи кивнул.
— Фредди решил отправиться с ней в длительное путешествие. Никто не знал, что она была больна. Бедняге Фредди не позавидуешь — вернуться одному! Чудовищно.
Чарлз, мысленно проклиная себя за нежелание произносить имя Маргарет, все таки сказал:
— А разве Маргарет с ними не было?
— Нет. Для нее это был ужасный шок.
Чарлз еще раз пересилил себя.
— Я полагаю, она замужем?
— Маргарет? Кто сказал тебе эту чушь?
— Никто. Я просто подумал, что она давно вышла замуж.
— Так вот, она не вышла замуж — по крайней мере так было до того дня, когда я с ней встречался, а это было десять дней назад. Знаешь, она больше не живет с Фредди.
— Почему?
— Никто не знает. Девушки нынче пошли все такие независимые. Она ушла из дому и стала жить самостоятельно, когда Фредди увез мать за границу, и так продолжается до сих пор: она сама зарабатывает на жизнь, и непохоже, чтобы ей это нравилось. Мне и самому жаль. Я всегда любил Маргарет, ты же знаешь, — извиняющимся тоном сказал он.
Чарлз неестественно засмеялся.
— Я тоже. И что же она делает?
— Работает в магазине — много часов, мало денег. Я бы сказал, что все это — мерзкая показуха. Что за прихоть — работать, когда можешь не работать? Девушки этого не понимают, когда уходят из дому.
— Где она живет?
— Она говорила, но провалиться мне на этом месте, если я запомнил, — сказал Арчи. — Какая то квартирка. Родной отец оставил ей деньги, знаешь?
— Да такая мелочь, что не о чем и говорить.
— Ах ты мерзкий плутократ!
— На эти деньги нельзя прожить.
— Она на них живет, плюс один фунт в неделю.
Чарлз не сдержал своего удивления:
— Один фунт в неделю?!
— Столько она огребает.
— Невероятно!
— Говорю тебе, ты мерзкий плутократ. Фунт в неделю — ее цена на рынке. Она сама сказала.
— Это же эксплуатация! А в чем состоит ее работа?
— Мерить шляпы для безобразных старух, которым противно на себя смотреть в зеркало. Маргарет надевает шляпку, старуха думает, что она в ней будет как роза, платит пять или десять гиней и уходит довольная, как слон. Даю тебе слово, все так и есть. Забавно, правда?
Чарлз нахмурился.
— Что за магазин?
— «Саутерил» на Слоун стрит. Жутко изысканный, эксклюзивный.
Чарлз с трудом отогнал от себя картину, как Маргарет примеряет шляпки для других.
— Индейцы племени хула була говорят, что тщеславная женщина подобна пустой яичной скорлупе, — изрек он.
— Женщины все тщеславны, — сказал Арчи. — Я всего раз встретил не тщеславную, и она была страшна как смертный грех, честное слово. А видел бы ты ночные чепцы моей тети Элизабет! Кстати, она только что составила завещание, по которому все до копейки оставляет приюту для негодников попугаев, которые улетели от своих преданных хозяек. Говорит, их так много, что даже морж прослезится. Говорит, что чувствует призыв обеспечить им безбедную старость. Придется жениться на богатой наследнице, вот что мне светит. Начну ка я бегать за этой девицей Стандинг, пока другие не спохватились.
— Кто такая девица Стандинг?
Арчи чуть не уронил нож и вилку.
— Да ты что, газет не читаешь, старый хрыч? Старик Стандинг был мультимиллионер, его смыло за борт во время последнего шквала в Средиземном море. Гнусное, скажу тебе, место — Средиземное море. Мерзкий холодный ветер, мерзкое, переменчивое море — сплошной сквозняк. Ну так вот, его смыло за борт, завещание не могут найти, а У него только одна дочь, которая и огребет весь куш. Я все медлю перед броском, потому что нигде не встречал ее фотографии, а это значит, что она страшна как черт, иначе бы ее фотографии напечатали. А тетя Элизабет в любой момент может изменить завещание, если ее попугай клюнет ее или скажет словечко, от которого, как она считает, она его отучила. Она со слезами на глазах говорила мне, как он изменился в лучшую сторону. Но разве у попугаев что разберешь?
Чарлз слушал невнимательно. Он решил, что расскажет Арчи о том, что было прошлой ночью, но опустит про Маргарет. Он прервал Арчи, когда тот излагал гениальный план: научить попугая таким страшным ругательствам, от которых волосы встанут дыбом.
— Арчи, прошлой ночью, когда ты не пришел, я отправился поглядеть на наш старый дом.
— Да? Заходил туда?
— Туда любой мог зайти, — сухо сказал Чарлз. — Уличная дверь была открыта, садовая тоже. Я вошел, поднялся наверх и обнаружил в маминой гостиной веселенькую компанию — преступники обсуждали заговор. Они спешили с этим делом как на пожар.
— Слушай, это ты теперь так шутишь?
— Нет, это не шутка. Я увидел свет под дверью, услышал голоса. Помнишь, там поперек коридора стоит шкаф — от спальни к гостиной? Мы еще любили там играть?
— Конечно помню.
— Я туда залез и посмотрел в дырку, которую мы с тобой затыкали. Там сидел господин в резиновой серой маске и в перчатках, он отдавал приказания премиленькой шайке негодяев.
— Чарлз, ты шутишь! — Арчи был искренне поражен.
— Нет, все так и было.
— Что они собираются…
— Так вот, как я понял, они уничтожили какое то завещание. Меня не удивит, если окажется, что они убрали того человека, который его составил. Похоже, они подумывают об убийстве его дочери, если всплывет другое завещание или какое то свидетельство. Здесь я не совсем понял.
— Чарлз, ты это серьезно?
— Совершенно серьезно.
— Ты не был пьян, тебе не приснилось?
— Нет.
Арчи тяжко вздохнул.
— Ну почему меня там не было?! И что ты сделал? Высунулся из своего укрытия и прошипел: «Все раскрыто», — или что?
— Я продолжал слушать, — сказал Чарлз. Он дал Арчи скрупулезный отчет обо всем, что видел и слышал. Но о Маргарет Лангтон не упомянул, потому что сам чувствовал, что выглядит во всей этой истории довольно жалко.
— Ты так и не высунул носа! — недоверчиво воскликнул Арчи.
— Нет.
— А… ты дал им уйти, а сам, хитрец, кинулся в обход в полицию?
— М м… нет, я не пошел в полицию.
— Почему?
— Потому что не захотел. — Он помолчал. — Дело в том, что один из этой шайки мне хорошо знаком, и я решил не впутывать полицию.
Арчи обдумал услышанное.
— Послушай, плохо дело! Я имею в виду уничтожение завещания и планы убийства. И в эти игры может быть замешан твой приятель? Ты хорошо его знал?
— Очень хорошо, — сказал Чарлз.
— Настолько хорошо, что можешь пойти к нему и выложить напрямик, что в такое шоу не следует ввязываться?
— Именно так я и думаю поступить.
— С этим ясно. Теперь про девушку. Как я понял, в настоящий момент они не собираются затевать убийство?
— Нет, — сказал Чарлз. — Это в том случае, если объявится некое свидетельство.
— И ты не знаешь, что за свидетельство? Из всего, что мы знаем, получается, что оно может объявиться в любой день на этой неделе. Жаль, что ты не знаешь ее имени. Или знаешь?
— Ее первое имя — Маргот. Я слышал…
Арчи поперхнулся кофе.
— Чарлз, ты мне морочил голову!
— Нисколько.
— Честное индейское?
— Честное индейское.
— А имя? Ты клянешься, что не морочил мне голову?
— Нет же! С какой стати?
Арчи перегнулся через стол и понизил голос:
— Клянешься, что девушку зовут Маргот? Уверен?
— Совершенно уверен. А что?
— А то, что так зовут девушку, о которой я тебе говорил, — девицу Стандинг, дочь старого Стандинга.
— Маргот? — Пришло время удивляться Чарлзу.
— Маргот Стандинг, — торжественным шепотом заключил Арчи.

Глава 8


Мистер Хейл пришел в заметное раздражение, когда на следующее утро заявился Эгберт, а за ним появился огромный кожаный чемодан, набитый неразобранными бумагами. Один из клерков мистера Хейла внес его в кабинет и поставил на пол. Эгберт плавным жестом приказать открыть его.
— Он не заперт, я никогда ничего не запираю, просто сдвиньте эти, как их там, ..
Клерк сдвинул эти как их там и откинул крышку. Перед глазами предстала груда бумаг.
— Вот! — сказал Эгберт. — Мой человек говорит, что здесь все.
Мистер Хейл посмотрел на чемодан, клерк — на мистера Хейла. Большой конверт с печатью налоговой инспекции лежал поверх голубого листка из блокнота. Мистер Хейл принюхался. От чемодана исходил сильный запах духов. Он подозревал, что пахнет голубая записка — служащие налоговой полиции едва ли душат свои конверты.
— Валяйте сортируйте, — в полном изнеможении подбодрил его Эгберт.
— Я думал, что вы предпочтете сами их рассортировать.
Эгберт покачал головой.
— Не хотел себя утруждать.
— Но ваша личная переписка… — начал мистер Хейл. Он пожирал глазами голубой листок.
Эгберт зевнул.
— Не хочу себя утруждать. Пусть он разбирается.
Мистера Хейл кивнул, и клерк принялся за бумаги. Содержимое чемодана в основном составляли неоплаченные счета. Попадались и другие надушенные листочки — розовые, лиловые, коричневатые. Были там два носка на подтяжках, искусственный цветок в возрасте глубокой старости, зеленая атласная тапка с золотым каблуком, несколько фотографий девиц, усыпанных жемчугами, в коротких юбочках.
— Кассель, откладывайте в сторону письма, — сказал мистер Хейл. — Мы ищем письмо, написанное рукой последнего мистера Стандинга. Не знаю, помните ли вы его почерк.
— Конечно помню, сэр. Вот это, например.
Мистер Хейл взял у клерка письмо, взглянул на Эгберта и спросил:
— Желаете ли вы, чтобы я его прочел? Похоже, это часть письма вашего дяди.
— Читайте. Хоть вслух. Я ничего не имею против.
Мистер Хейл перевернул листок и нахмурился.
— Здесь ничего нет про мисс Стандинг. Думаю, я не буду… э… читать его вслух.
— Оно про то, что он забаллотирует меня в клуб?
— Нет, — сказал мистер Хейл.
Эгберт был слегка озадачен.
— Тогда про что же?
— Похоже, в нем мистер Стандинг отказывается дать вам взаймы.
— А, это… У него гадкая манера выражаться, вы не находите?
Мистер Кассель развернул скомканный лист бумаги. Не поднимаясь с колен, он повернулся и положил его на письменный стол.
— Должен ли я это прочесть, мистер Стандинг?
— Можете все читать, мне все равно. Я не хочу себя утруждать.
Лист был сильно измят. Когда мистер Хейл увидел адрес и дату на письме, у него загорелись глаза, и он издал невнятное восклицание. На бумаге стоял штамп отеля на Мальорке и дата двухнедельной давности. Он вслух прочел адрес и дату, потом, не отрывая глаз от письма, сказал клерку, который все еще рылся среди счетов:
— Достаточно, Кассель. Это то письмо, которое мы искали.
Мистер Хейл повернулся к Эгберту.
— Это письмо было написано за два дня до того, как ваш дядя утонул. Как я понимаю, это последнее в его жизни письмо. Его значение нельзя недооценивать. Как вы могли не осознавать этого?
— Я не интересуюсь делами, — сказал Эгберт. — Я уже говорил вам. Моя линия — это Искусство.
Мистер Хейл стукнул кулаком по столу.
— Не может быть, чтобы вы не осознавали важность этого письма!
Эгберт зевнул.
— Вряд ли я внимательно прочел его. Дядины письма меня не интересуют, знаете ли.
— Мистер Стандинг, я буду читать, а вас я попрошу слушать очень внимательно.
Эгберт растянулся в большом кресле. Вполне возможно, что слушал он внимательно, но вид у него при этом был полусонный.
Резким голосом мистер Хейл стал читать, глядя на смятую страничку:
«Дорогой мой Эгберт,
я не дам тебе денег и не одолжу. Твои письма уже не в первый раз служат мне напоминанием, что я должен сделать завещание и покончить с таким положением, когда незаконность рождения моей дочери может бросить на произвол судьбы все, что я выстроил тяжким трудом. Даже если бы она была законным ребенком, я не стал бы подвергать ее риску, связанному с большими деньгами. Как только я вернусь в Англию, я составлю завещание, и не советую тебе на многое рассчитывать. Единственное, что тебе нужно, — так это постоянный и настойчивый труд.
Э. Стандинг»
— Очень грубое письмо, вы не находите? — сонно сказал Эгберт. — Помнится, я его чуть не разорвал.
— Если бы вы его разорвали — считайте, вы разорвали бы три миллиона фунтов, — невыразительным голосом сказал мистер Хейл.

Глава 9


Чарлз Морей прогуливался по Слоун стрит — двадцать ярдов туда, двадцать обратно. На другой стороне улицы светилась витрина с единственной шляпкой на подставке и куском золотой парчи, небрежно брошенным к подножью ярко зеленой вазы с еловыми шишками. Чарлз знал, что там находятся эти вещи, только потому, что постоял перед витриной, разглядывая их. Сейчас же он мог видеть в тумане только пятно света на другой стороне улицы. Он надеялся, что сможет разглядеть Маргарет, когда она выйдет из магазина.
Чарлз подошел к фонарю и посмотрел на часы. Было уже больше шести, и туман с каждой минутой становился все гуще. Он перешел через улицу и снова принялся расхаживать туда сюда.
Маргарет вышла в четверть седьмого. Он был всего в двух шагах от нее и все таки чуть не упустил. Скользнула тень в тумане — и исчезла.
Внутреннее состояние Чарлза странным образом менялось: сначала возникла твердая уверенность, что это Маргарет. А затем он ощутил, что она близко, совсем рядом с ним. Она шла впереди, но ему казалось, что если бы он держал ее в объятиях, как это бывало прежде, она не могла бы быть ближе, чем сейчас. Если бы он мог заглянуть ей в лицо, то разглядел бы даже ее мысли! Пришлось признаться себе в том, что все, что Чарлз видел раньше, было миражом, — реальная Маргарет не поделилась бы с ним ни единой мыслью.
До сих пор он считал, что встретиться с ней будет интересно, и только. Ему не приходило в голову, что он разозлится. Но не прошел и десяти ярдов, как почувствовал, что зол как никогда в жизни, — зол, что Маргарет сама зарабатывает на жизнь, зол, что она впуталась в какой то нелепый и преступный заговор, но больше всего зол на то, что она заставила его разозлиться. К злости примешивалось любопытство: что стоит за всем этим? Что это все означает? В нем пробудился дух исследователя, и этот исследователь подавал сигнал тревоги. Он обязан был раскопать это дело до самого дна.
Видимо, незаметно для себя он ускорил шаг, потому что, когда они проходили под фонарем, он оказался к ней ближе, чем собирался держаться. Фонарь висел над ними как светлое облако.
— Здравствуй, Маргарет, — сказал он легко и приветливо.
Для Маргарет этот голос донесся из тумана — и из прошлого. Она слышала шаги — и вдруг Чарлз Морей окликает ее по имени! Чарлз. Она обернулась — в ореоле света она казалась похожей на привидение. Быстрое движение принадлежало Маргарет, все остальное было размытым пятном.
— Чарлз!
Невероятно знакомый голос! Может, это его собственный голос говорит с ним? Он был потрясен — злость закипала в нем.
— Чарлз, как ты смеешь меня пугать!
— Я тебя испугал? — Он говорил просто и ласково.
У Маргарет перехватило дыхание.
— Я думала, меня кто то преследует. Это так страшно, когда за тобой кто то идет в тумане.
— Я ждал тебя и чуть не упустил. Этот осел Арчи забыл твой адрес, вот мне и пришлось ловить тебя здесь.
Они пошли рядом. Свет фонаря становился все слабее.
— Зачем тебе ловить меня? — спросила Маргарет.
Он пожал плечами.
— Я уезжал. Возможно, ты этого не заметила. Человек возвращается, встречается с друзьями…
— С друзьями? Разве мы друзья? Вот уж не думала, что ты когда нибудь захочешь меня увидеть.
Это была прежняя Маргарет — до ужаса бестактная. От такого открытия Чарлз чуть не подскочил — ему хотелось ударить ее, сделать как можно больнее. Но он сдержался и продолжил, демонстрируя равнодушие:
— Почему бы мне не захотеть тебя увидеть? Все таки мы десять лет дружили, не думая ни о какой помолвке. Или не десять? Да, мы десять лет были друзьями, потом в течение шести месяцев были помолвлены, а потом — перестали быть помолвлены. Выходит, помолвка — это небольшой эпизод, и его можно забыть. Согласна?
Какой женщине понравится, когда ее считают эпизодом? Чарлзу было приятно это сознавать. Он сознавал также, что проткнул таки ее защитную броню.
— Как мы можем быть друзьями? Как ты можешь желать дружить со мной? — гневно возразила Маргарет.
Чарлз засмеялся.
— Девочка моя, почему бы нет? Будем современны. Знаешь, такие вещи недолго продолжаются. Ты ожидала, что я через четыре года стану разыгрывать трагедию? Тогда я, естественно, был раздражен, но человек не может жить в раздражении целых четыре года. — Он помолчал, потом нанес следующий удар — и удар сокрушительный. — Я не без удовольствия ждал встречи с тобой… но я, конечно, считал, что ты замужем.
— Замужем?! Я?!
— А как же, — сказал Чарлз. — Не думаю, что ты отвергла меня ради того, чтобы просто позабавиться. Разумеется, у тебя кто то был.
Маргарет повернулась к нему и вскинула голову.
— Ты говоришь это только для того, чтобы уколоть? Или веришь в это?
Чарлз опять засмеялся.
— И того и другого понемножку. Но какое это имеет значение?
Она издала какой то звук — не то вздох, не то рыдание. В действительности же она была просто сильно рассержена, а потому прерывисто дышала.
— Послушай, — сказал Чарлз, — если хочешь, я выложу на стол свои карты, почти все. Я предлагаю стереть тот эпизод и восстановить статус кво. Если ты на это не пойдешь, я, естественно, должен буду прийти к заключению, что ты остерегаешься встреч со мной, что они тебя смущают и причиняют боль.
Да, вот теперь уж Маргарет точно разозлилась!
— Дорогой мой Чарлз, тебе не приходит в голову, что мне с тобой просто скучно?
— Нет. Мы с тобой могли по дружески ругаться, могли бешено ненавидеть друг друга, но скучно нам никогда не было. Когда я могу прийти повидаться с тобой?
— Ты не можешь ни прийти, ни повидаться.
— Слишком болезненно? Слишком тебя смущаю?
Ответа не последовало. Ему показалось, он слышит, как восстановилось ее дыхание.
— Предлагаю вернуться к временам, которые были до того эпизода. Тебе, кажется, было лет десять, когда вы переехали на Джордж стрит? Помнится, тогда ты не выбирала выражений. Может, и сейчас не стоит утруждать себя, подыскивая слова? Почему бы тебе не стать прежней и говорить все, что хочешь сказать?
Маргарет ничего не сказала. Она шла не поворачивая головы. Чарлз шел рядом. Жаль, что такой туман! Он хотел бы видеть ее лицо. Он дал ей возможность собраться с мыслями, потом заговорил снова:
— Никак не подберешь достаточно плохих слов, достойных меня?
И вновь он не услышал ответа.
— Так когда я могу тебя навестить?
Молчание — туман — темный скользкий перекресток — Бэзил стрит. Они перешли через улицу и прошли сквозь следующее туманное пятно света.
— Раньше у тебя не было привычки дуться, — как бы размышляя, заметил Чарлз.
Маргарет резко обернулась. Теперь она стана похожа на злую школьницу.
— Как ты смеешь?!
Чарлз был чрезвычайно доволен.
«Туше!» — мысленно поздравил он себя, а вслух сказал:
— Извини, я совсем растерял хорошие манеры. Видишь ли, четыре года я был лишен благотворного влияния женщин. Так когда я могу тебя навестить?
Они подошли к тротуару Найтбриджа, и он невольно остановился на темном краю. Было совсем темно, огни фар машин, медленно ползущих мимо, были еле различимы; шум дорожного движения сливался в один отупляющий монотонный звук. Казалось, он надвигается со всех сторон.
Чарлз остановился, и Маргарет Лангтон, воспользовавшись этим, пошла вперед. Когда он оглянулся, пытаясь найти ее, она уже скрылась в шаркающем, шепчущем, свистящем мраке. Чарлз ринулся за ней. Кто то выругался, хриплый голос прокричал: «Куда лезешь?» Прямо над правым ухом раздался гудок, в плечо больно ударило боковое зеркало машины.
Он добрался до островка безопасности посреди дороги и вздохнул с облегчением. Островок был забит людьми. Мощный фонарь позволял разглядеть лицо ближайшего соседа. Чарлз вызвал раздражение всех, кто столпился на этом островке, потому что пристраивался к каждому поочередно. Кому то он наступил на ногу, кто то ткнул его в бок тяжелым зонтом, и все спрашивали, соображает ли он, что делает. Поскольку он не мог объяснить, что ищет Маргарет, он беспрерывно извинялся.
Маргарет на островке не было. Чарлз наконец успокоился, уткнувшись в чью то широкую синюю спину. Прямо перед ним стоял крепко скроенный мужчина. На нем было грубошерстное пальто, скорее даже тужурка, шея была обмотана длинным шарфом цвета хаки — из тех, в которые кутались тетки в военное время. Эта мысль мелькнула в голове Чарлза и резанула так, что он чуть не вскрикнул. Такое же сравнение ему приходило на ум совсем недавно, несколько дней назад, — оно относилось к точно такому шарфу! Он уже видел раньше эту синюю шерстяную спину и этот шарф! Он смотрел на них через дырку в мамином шкафу и видел это грузное плечо и эту бычью голову, когда они вылезли на свет божий в качестве Номера Сорок. Глухой швейцар, открывающий дверь посетителям Серой Маски!
В надежде увидеть лицо этого человека Чарлз толкнул его и автоматически произнес:
— Прошу прощения.
В тот же миг мужчина подхлестнул его интерес: чуть повернув голову, он сказал:
— Ничего страшного.
Чарлз увидел бритое квадратное обветренное лицо. Человек тут же отвернулся и вышел с островка на дорогу. Чарлз — за ним.
Номер Сорок — Чарлз хорошо помнил это — глух как пень. Этот же человек не был глухим, он услышал, что Чарлз сказал: «Прошу прощения», потому что тут же ответил: «Ничего страшного». Он мог бы обернуться потому, что его толкнули, но никто не говорит «ничего страшного», когда его толкают в спину. Нет, он слышал. Значит, он не Сороковой, потому что Сороковой глух как пень. Серая Маска сказал, что Сороковой — глухой.
Чарлз прикинул, что ему известно о Номере Сорок. Он швейцар у Серой Маски — иначе говоря, негодяй, которому доверяют другие негодяи. И Серая Маска сказал, что Номер Сорок глухой. Для Чарлза он был только бычья голова, синяя тужурка, широкие штаны и шарф цвета хаки.
Но Чарлз был склонен доверять своим ушам. Он последовал за шарфом, прошел за ним до угла и еще ярдов двадцать по улице. Потом следом за ним он влез в автобус, идущий на Хаммерсмит.

Глава 10


Автобус ехал скрипя и позвякивая. В нем было полно народу, пахло бензином, туманом и мокрыми зонтами. Чарлз сел напротив человека в шарфе и с любопытством рассматривал его. Квадратное обветренное лицо, голубые глаза. Он был похож на человека, который долго пробыл на море. Сороковой находился вместе с мистером Стандингом на яхте, но Сороковой глух, а этот нет.
Повинуясь внезапному импульсу, Чарлз наклонился к нему и сказал:
— Скверный туман, правда? Хорошо, что я сейчас не на море.
Человек взглянул на Чарлза добродушно и озадаченно и покачал головой:
— Извините, сэр, я глухой.
Чарлз повысил голос:
— Я говорю, скверный туман!
Тот опять покачал головой, с осуждающим видом улыбнулся и сказал:
— Бесполезно, сэр. Последнее, что я в жизни слышал: «Вперед, на высоту шестьдесят!»
Люди в автобусе стали с любопытством оглядываться на них. Толстуха в коричневом бархатном платье и ботинках с пухлыми шнурками сказала:
— Ну что пристал к человеку!
Чарлз откинулся назад и закрыл глаза. Серая Маска сказал, что Сороковой — глухой. Чарлз был в этом так же уверен, как в том, что он — Чарлз Морей; но Сороковой, когда к нему в тумане обратился с извинениями прохожий… нет, скажем проще: когда Сороковой ничего не подозревал, он ответил на извинения незнакомца. Но в освещенном, переполненном автобусе Сороковой не только сообщил, что он глухой, но и предоставил колоритное воспоминание. Что это значит?
Чарлз решил это выяснить, и когда человек сошел с автобуса, Чарлз тоже вышел.
— Наша безобразная погода хороша тем, что ты в тумане идешь за мужиком, а он тебя не замечает, — объяснял он Арчи после обеда. — Я шел за ним и довел его до логова. Он живет в доме номер пять на Глэдис Виллас, Чисвик. Дом принадлежит какой то старухе с дочерью. Они живут там лет сорок, я это выяснил в ближайшем магазине. Но на этом я и застрял. Фамилия старухи — Браун, она вдова морского капитана. Я мог бы узнать о ней очень многое, но как узнать о Сороковом?
— Найми профессионального сыщика, — твердо сказал Арчи. — Для того они и существуют. Могу подсказать, если хочешь.
— Хороший сыщик?
— Сыщица, — выразительно произнес Арчи. — Совершенно изумительная. Старик Шерлок Холмс может отдыхать.
Чарлз нахмурился.
— Женщина?
— Да. Сыщица. Правда, ее не назовешь аппетитной бабенкой.
— Имя?
— Мод Силвер.
— Миссис или мисс?
— Ну ты даешь!
— Да ладно тебе, говори.
— Одинока как астра, — сказал Арчи.
— Но кто она такая? И зачем нанимать сыщицу, когда полно хороших сыщиков?
— Значит, так, — сказал Арчи. — Ставлю на Мод. Я видел ее только раз, и от этого зрелища у меня не всколыхнулось сердце. Я пошел к ней, потому что моя кузина Эммелина Фостер оказалась в затруднительном положении. Она совершила глупость, на какую способны только женщины. Не представляю себе, о чем они только думают! Я не могу выложить тебе все зловещие подробности — важно только то, что она потеряла фамильные драгоценности. Она дрожала от страха, потому что не знала, что с ней будет, когда свекровь обнаружит пропажу. Так вот малютка Мод их нашла! Ни шума, ни скандала, ни семейной драмы — очень аккуратно сработала. Это только одна история, а я знаю еще пяток, потому что Эммелина раззвонила всем подругам, что за чудо эта Мод, и все подруги, у которых были затруднения, сразу бежали к Мод. Она их выручила, и они все рассказывали Эммелине, а она — мне.
Чарлз взял у него адрес мисс Мод Силвер. Если она специализируется на том, чтобы вызволять всяких дур из переделок, то ему подойдет. Он записал адрес в записную книжку и, когда поднял глаза, увидел Фредди Пельхама. Тот обедал вместе с художником Маситером и скучной респектабельной парой — эти были Чарлзу незнакомы. У Маситера был такой вид, будто он от скуки находится на грани комы. Фредди выглядел таким несчастным, что Чарлз почувствовал к нему острую жалость.
Когда они с Арчи уходили, то в дверях столкнулись с Фредди. Через мгновенье Фредди тряс ему руку.
— Мой дорогой друг! Ты вернулся — да, ты вернулся! Боже мой, ты вернулся!
— Как видишь, — сказал Чарлз.
Фредди отпустил его руку. Серые глазки осуждающе смотрели на молодого человека, отвергнутого его падчерицей, и без того высокий и жалобный голос стал еще жалобнее:
— Мой дорогой друг, ты вернулся! Рад тебя видеть, очень рад тебя видеть!
— А я рад, что вернулся, — бодро сказал Чарлз.
В другое время его бы позабавило смущение Фредди, но сейчас он обратился прямиком к причине этого смущения:
— Кстати, не дашь ли мне адрес Маргарет?
Фредди заморгал глазами.
— Адрес Маргарет… э э… адрес Маргарет?
— Да.
Фредди опять моргнул.
— Ты уже слышал, что она от меня ушла? — сказал он. — Не понимаю, почему девушкам не сидится дома. Все разбегаются. Теперь вот Нора Кэнинг — подожди ка, или это не Нора? Нора вышла замуж, а я подумал о Нэнси? Или это Нэнси вышла замуж? Черт, за кого же она вышла? Не за Монти Сомса, не за Рекса Фоситера. За кого же? Я знаю, я был на свадьбе, потому что помню, что там было из рук вон плохое шампанское… Эстер не могла пойти, и мы с Маргарет… — Он запнулся и опустил глаза, как стеснительный ребенок. — Ты слышал про Эстер?
Чарлзу было его ужасно жалко.
— Да, слышал. Не могу выразить, как я сожалею. Она… в ней было что то особенное.
Фредди пожал ему руку.
— Я знаю, мой мальчик, уж я то знаю… Других таких нет… Никогда не мог понять, что она во мне нашла. Ну что ж, я рад, очень рад, что ты вернулся, Чарлз. Ты всегда ей очень нравился. Мне грустно думать, что у тебя остались какие то чувства, раз ты вернулся.
— О, не остались!
— Что было, то прошло, а? Ну и правильно! Глупо хранить такие вещи. Я всегда говорю, какой смысл хранить такие вещи? Я всегда это говорю. Помню, я сказал это двадцать лет назад Фенникеру… нет, если Фенникеру, то это было не двадцать лет назад, потому что Фенникер до четырнадцатого года был в Китае… я думаю о другом парне… еще их матери вышли замуж за кузенов, обе были чертовски хорошенькие, такие дивные плечики! Теперь у женщин не бывает таких плеч, а? Одни кости, вот что я скажу, кожа да кости, мой мальчик, и вовсе они не кажутся моложе из за этого…
— Как насчет адреса Маргарет? — быстро вставил Чарлз.
Если бы ради ее адреса пришлось ждать, когда Фредди выпутается из рассказа о двух поколениях Фенингов, он бы это сделал, но Фредди, похоже, старался увильнуть от ответа. Арчи подтолкнул его в бок:
— Как насчет адреса Маргарет?
— Я думал, что она будет жить со мной, — сказал Фредди. — Но я не хотел бы, чтобы ты думал, будто мы поссорились. Пусть никто так не думает.
— Ты можешь дать мне ее адрес?
На это потребовалось еще десять минут, и Арчи уже стонал, когда они наконец ушли.
Арчи непременно желал посмотреть шоу, и они пошли, благо идти было недалеко. На улице все еще стоял густой туман. Чарлз думал о Маргарет. Его раздирали злость и любопытство. Где она? О чем думает? Что делает? Его охватило бешеное желание бросить Арчи и пойти по адресу, который ему дал Фредди.
Желание узнать, что сейчас делает Маргарет, в этот вечер накатывало на него еще не раз. Но если бы он мог заглянуть в ее комнату, он бы ничего не увидел — там было темно. Очень темно и очень холодно, потому что в комнате не было ни света, ни огня.
Маргарет Лангтон лежала ничком у остывшего камина, уткнувшись лбом в скрещенные руки. Камин давно погас. Она пролежала без движения несколько часов. Рукав платья промок от жгучих слез.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art