Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Дмитрий Александрович Емер - Тайная магия Депресняка : Часть 2

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Дмитрий Александрович Емер - Тайная магия Депресняка:Часть 2

 Глава 4
ДВА ДАРА ЕВГЕШИ МОШКИНА

Если кто воображает, что тот, кого он любит, питает к нему ненависть, тот будет в одно и то же время и ненавидеть, и любить его. Ибо, вображая, что он составляет для него предмет ненависти, он в свою очередь склоняется к ненависти к нему. Но он тем не менее любит его. Следовательно, он в одно и то же время будет и ненавидеть, и любить его.
Б. Спиноза

Мошкин проснулся. Некоторое время сознание стыковало реальность с недавним сном, где он был птицей нырком. Причем нырком, который стоял на берегу и боялся войти в воду, потому что не был уверен, что умеет плавать.
Наконец Евгеша разобрался, где сон и где явь, но не испытал облегчения, а вновь засомневался, сравнивая, кем быть приятнее: птицей или самим собой. И главное: остается ли он самим собой, не являясь самим собой, но осмысляя нечто постороннее как часть себя? Думая об этом путаном, но приятном предмете, он продолжал лежать и, не делая ни единого движения, разглядывал потолок. Лишь глаза смотрели изучающе и немного виновато. В этом был весь Мошкин — самое робкое существо в мире с наполеоновскими амбициями.
«Сегодня не первое число, нет?» — подумал вдруг Мошкин. И когда понял, что первое, сердце забилось в радостном предвкушении. Дело в том, что как раз с первого числа Мошкин задумал начать новую жизнь.
Формально говоря, это была не самая первая новая жизнь, которую начинал Мошкин. И даже не десятая, но, как и все предыдущие, она была полна надежд. Чтобы начать новую жизнь, Евгеше обычно требовался повод. Таким поводом могло стать первое число, или понедельник, или первый день весны, или день рождения, или что нибудь другое. Более мелкие поводы, как, например, новолуние или пятница, 13 е, тоже могли послужить стартовой площадкой, хотя и с некоторой натяжкой. Правда, нередко бывало и так: решит Мошкин начать новую жизнь с понедельника с шести утра, но проспит минут на пять. Помотрит на часы, повздыхает, поймет, что все пропало, и отложит еще на неделю.
Обычно новая жизнь начиналась с того, что Мошкин безжалостно расправлялся со старой, дневники уничтожались, записки разрывались, и даже фотографии, отснятые в прежние периоды, разорванные на множество клочков, отправлялись в бурлящее жерло унитаза, который Меф насмешливо называл «белым другом». Учитывая, что каждой «новой» жизни хватало обычно дней на двадцать, дневников и фотографий обычно успевало накопиться немного. Во всяком случае, «белый друг» не засорился ни разу.
Зачем, почему все это было — кто знает. Вероятнее всего, Евгеша, неуверенный в себе, тревожный, но глубокий, вечно искал заполнения для своей глубины. То он начинал учить японский язык, но через неделю бросал и принимался медитировать по самоучителю. Самоучитель требовал вставать на первой заре и девятьсот девяносто раз проводить языком по небу, строго придерживаясь направления часовой стрелки, и лишь после того переходить к массажу пупка.
Куда чаще Мошкин просто «начитывался» и, начитавшись, начинал спешно переделывать свой характер. То грохотал тысячами проклятий и вызывал всех подряд на дуэль, как допотопный капитан Пистоль. То делался ироничен, как Гамлет. То, ложно поняв характер Дон Кихота, облекался в одежды юродивого благородства. То становился отрывисто холоден и оскорбительно вежлив, как Андрей Болконский. То небрежен, цедил сквозь зубы и ронял слова, как французский бретер. То делался томен и загадочен.
Даф, с ее страстью к распутыванию психологических паутин, любила угадывать, кем воображал себя Мошкин в тот или иной день.
— Не злись на него! Он сегодня Атос. Много переживший женоненавистник с раной в душе. Только Атос пил вино, а Мошкин пьет компот и безалкогольное пиво, — шептала Дафна и тотчас оглядывалась, проверяя, не потемнели ли у нее перья. Злоязычие у стражей света не поощрялось.
Не только «новые жизни» определяли бытие Мошкина. Его определяли также и увлечения, которые у горячего Евгеши всегда имели форму страстей. Например, около года назад Мошкин «заболел» комнатными растениями. За короткое время его комната превратилась в оранжерею. Окна были заставлены щучьим хвостом, декабристом и фиалками. В кадках пышно томились цветущие китайские розы. Рядом, строгий как часовой, раскинул восковые листья фикус. Со стен свисали плети неприхотливого плюща и других лиан. Посреди этого ботанического сада, чудом лавируя между кадками, пробирался Мошкин. В руке он обычно держал лейку или если не лейку, то спичечный коробок с дождевым червем, которого он, экспериментируя, вознамерился поместить в кадку к фикусу.
Когда же Мошкина не было дома, почти наверняка его можно было обнаружить в соседней аптеке, где он, скромно пряча в кармане ножницы, охотился за ростками вьюнов и листьями фиалок. Там Мошкина уже узнавали, и одна аптекарша как то сказала другой: «Опять пришел этот глазастенький с ножницами! Снова все цветы лысые будут!» — «А ты его прогони!» — «Ага! Прогонишь его! Наврет, что приходил за аскорбинкой!»
Примерно через три месяца увлечение растениями сменилось увлечением ледяной скульптурой. Ледяные фигуры, воздвигнутые силой мысли, таяли и обтекали во всех углах комнаты, делая ее похожей на землю во время очередного ледникового периода. Штукатурка отслаивалась от влажности. Обои вздувались и висели, как мятые штаны на тонких ногах. Забытые цветы хирели. Уцелевшие забрала себе сострадательная Даф. Среди оставшихся дольше других продержался кактус, и то пока Мошкин однажды не сел на него.
Увы, золотой век ледяной скульптуры завершился, когда Мефодий подарил Евгеше духовое ружье и несколько коробок патронов. Очень скоро те из скульптур, которые почему то забыли растаять, превратились в мишени, а многократно простреленные стены стали напоминать пчелиные соты, Когда Мошкин не спал, он стрелял. Если же выстрелы прекращались больше чем на двадцать секунд (примерное время перезарядки), Меф и остальные делали вывод, что Евгеша спит, опустив многострадальную голову на приклад. Но однажды случилось так, что Мошкин слишком сильно дернул рычаг, сгибавший ствол дл зарядки, и сломал его. Ружье на две недели бьло отдано в починку, из которой Мошкин так его никогда и не забрал. Он уже ощущал смутное беспокойство — безошибочный признак того, что вот вот его подхватит очередной волной.
«Жаль, что я не Меф и у меня нет его силы воли. Меф как паровоз — поставишь его на рельсы, и идет до конца, никуда не сворачивая. Сказал, что будет стоять на кулаках — и хоть бы день пропустил. Даже месяц назад, когда мы сутки подстерегали златокрылых в засаде, преспокойно стоял себе», — думал Мошкин с грустью. Это было его обычное состояние: хотеть быть кем угодно, только не самим собой. Раз десять в день он мечтал обменяться с кем нибудь телами, только чтобы вместе с телом отдать и все комплексы.
Случайно Мошкин увидел на потолке большую каплю воды, протекшую с крыши, и стал двигать ее одними глазами. Капля скользила по потолку, вычерчивая прямые, четкие буквы. И, когда последний штрих был уже дописан и капля замерла, Мошкин внезапно понял, что написал: НАТА.
Мошкин смотрел на это слово до тех пор, пока влажный след букв совсем не испарился. Да, глупо скрывать, он любил ее. Любил не потому, что подчинялся магии, против нее у Евгеши, рожденного с ней в один день и час, была защита, а просто потому, что никуда не мог от этого деться. Злился, комплексовал, страдал, строил планы, мечтал — кто бы поверил, какие смелые фантазии бывают порой у робких людей! — и… любил.
«Глупо: я люблю вздорную девицу! Как французы у Достоевского: сплошная форма и никакого содержания! А я, наоборот, никакой формы, зато куча содержания! — сердито подумал Мошкин и тотчас невольно спросил сам себя: — А она вздорная, да?»
Разумеется, ему никто не ответил. Мошкин уже начал одеваться, когда из комнаты Наты неожиданно донесся дикий крик.
Мошкин замер, накапливая силы, чтобы совершить поступок, и, ощутив мгновенное облегчение, когда лед робости треснул, ринулся в гостиную. Схватился за ручку и внезапно замер, поняв, что вся его одежда состоит из нелепых синих трусов, которые может купить только любимая бабушка на день рождения, и носка на правой ноге, страдающего от крайнего одиночества. Надеть носок на другую ногу он как раз собирался, когда Ната снова закричала:
— Помогите! Кто нибудь! Повторившийся крик вывел Мошкина из замешательства. Он закутался в одеяло и, кометой; пролетев общую гостиную, ворвался в комнату Наты. Наперерез ему метнулась серая тень. Это удирал Зудука. В комнате было дымно. Ната стояла с йогами на кровати и с ужасом смотрела на пламя, плясавшее уже на обоях.
— Сделай что нибудь! Этот болван облил тут все бензином для заправки зажигалок! — заорала Ната, увидев Мошкина.
Евгеша растерялся. Схватив с кресла тряпку, он принялся сбивать пламя, но безуспешно. Огонь был слишком сильным. К тому же новый крик Наты обнаружил печальный факт, что тряпка со стула — это платье Наты, которое она вчера из чувства сострадания, что никто не покупает такую дорогую вещь, утянула из бутика. Предварительно Ната влюбила в себя охранника, который рыдал от умиления, слушая, как звенит турникет. Оставив платье в покое, Мошкин быстро оглядел комнату, глазами ища воду, но не нашел ее. В панике он выплеснул в огонь одеколон, стоявший на туалетном столике, но от такой прикормки пламя лишь взметнулось выше.
— Ты больной? Скорее, я сейчас сгорю!… — вновь закричала Ната.
Огонь уже резво карабкался на простыню. Вся комната была в дыму.
— Прыгай и бежим!
— В новой синтетической ночнушке? Через огонь? — поинтересовалась Ната с тем нелогичным женским упорством, которое заставляет дамочек с куриным упорством ползать и искать десять копеек, выкатившиеся из кармана при попытке перебежать скоростное шоссе. И после этого они еще боятся мышек и наносят десять садистских ударов тапкой бедному таракану, покинувшему сей бренный мир уже после первого!
Не зная, что делать, вконец растерявшийся Мошкин сделал то единственное, что пришло ему в голову. Топнул ногой, пытаясь затоптать пламя, и крикнул:
— Да погасни ты!
Огонь, едва начавший входить во вкус, растерянно дрогнул. В пляске дыма обнаружилось нечто виноватое и даже приниженное. Мошкин почуял свою силу. Это было упоительно.
— Кому сказал: погасни! — завопил он тем ужасным голосом, которым капитан корабля разговаривает во время шторма с глухим боцманом.
И огонь вдруг погас. Дым истаивал, поднимаясь к потолку. Мошкин застыл, как статуя командора, внезапно обнаружившая, что Дон Жуан мирно меняет в ванной крантики, в то время как донна Анна жарит на кухне котлеты. Ната пришла в себя первая. Возможно, потому, что никуда из себя и не уходила. Она одернула ночнушку и села.
— Открой окно! — велела она.
Евгеша послушно открыл. В окно ворвалась метель.
— Я что, просила открывать широко? Мне холодно, головой думать надо! Закрой! Оставь щель!
Мошкин затосковал, обнаружив, что добровольная услуга успела превратиться в принудительную.
— Ты все понял? Ты повелеваешь огнем, — спокойно, как о чем то совсем рядовом, сказала Ната.
— Не огнем — водой, — поправил Мошкин.
— Раньше только водой, а теперь и огнем. Дай мне со стола коробок со спичками!
Мошкин дал. Ната достала одну спичку и отставила руку.
— Вели ей зажечься! Представь, что спички касается пламя! Ну, раскачивайся! — приказала она Мошкину.
Евгеша смутился. Он не любил никому приказывать.
— Спичка, ты зажжешься, да? — попросил он так виновато, будто был должен спичке денег.
Спичка не зажглась, зато коробок с ее приятельницами вдруг зашипел и вспыхнул у Наты в руке. Смущенный Евгеша ощутил себя Прометеем, который вместо огня подсунул людям неисправную газовую зажигалку. Вихрова торопливо бросила коробок на пол и затоптала ногой.
— Молодец, прогресс есть! Остальное — дело техники! Потренируешься на досуге! — великодушно сказала она.
Глядя на сгоревший коробок, Мошкин вспомнил, что о чем то подобном говорилось в пророчестве. «Вода и лед должны родить огонь…»
Окно вновь широко распахнулось от порыва ветра, и комната начала быстро наполняться снегом. «Вот они тут как тут — вода и лед», — подумал Евгеша, спеша навалиться на раму.
— Я проснулась, когда этот мелкий гад Зудука все тут уже облил и начал поджигать. Напомни мне, чтобы я его прикончила! Запытала в миксере и погребла в микроволновке! — сказала Ната.
За дверью кто то тревожно пискнул. Топот маленьких ножек подсказал, что кто то быстро смывается. Сострадательному Мошкину стало жаль Зудуку.
— Да ладно тебе! Чего ты такая злая? — спросил он миролюбиво.
— Да, может, хочется влюбиться, а не в кого! — с вызовом отвечала Ната.
— Тебе же только глазом моргнуть!
— Да вот не тянет как то. Некому моргать. Жуткое безрыбье! Приличные мужчины вымерли как мамонты! — кокетливо глядя на него, сказала Ната.
Нелепый вид закутанного в одеяло Мошкина ее забавлял, особенно когда она обнаружила, что герой явился совершать подвиг в одном носке. Длина одеяла не позволяла это скрыть.
— Слышь, Мошкин, а ты довольно мускулистый и плечи широкие… Качаемся? — промурлыкала она, разглядывая его.
— Ага. Качаюсь. С обезьянами на ветке, — сказал Мошкин, нечаянно воспользовавшись одной из фразочек Буслаева.
— О, молодой человек, я вижу, натуралист? Спасем всех панд, закопаем всех дождевых червей! Чего ты отодвигаешься? Я же просто прикоснулась к твоей руке. Ты меня боишься? Ты такой забавный…
— Я боюсь, да? Но не совсем боюсь, нет? — как всегда запутался Мошкин.
— Тогда подойди ближе.
— Зачем?
— Я хочу поговорить с тобой об обезьянках. Еще ближе! Расслабься!
Мошкин приблизился к Нате, как начинающий заклинатель змей к кобре. Ната приветливо улыбнулась ему, отбросила со лба челку, снова улыбнулась, коснулась его щеки… Она то придвигалась к Мошкину, то отодвигалась, то слабо улыбалась, то щурилась, то вскидывала вверх голову, то мимолетно касалась пальцами его затылка. Движения были как будто хаотичные, но мягкие и чарующие.
Мошкин ощутил, что у него начинает кружиться голова. Нет, конечно, ее магия на него не подействует, но все же… Евгеша почувствовал к Нате внезапное расположение и, когда она спросила: «Ну, рассказывай как у тебя дела?», захлебываясь в словах, стал говорить. Ната слушала его, повернувшись к Мошкину всем корпусом. Ее зрачки то расширялись, то сужались, губы были чуть приоткрыты. Она походила на голодного птенца. Мошкина качало на волнах счастья, баюкало в сладкой неге. Он путался в словах, но рассказывал, рассказывал как пьяный.
«Она меня любит! Любит!» — пело все в нем. Имейся где нибудь в комнате кнопка остановки прекрасного мгновения, Мошкин непременно нажал бы на нее.
К сожалению, восторг Евгеши разделил судьбу всех без исключения восторгов и оказался кратковременным. Неожиданно Ната расхохоталась и махнула рукой.
— Фу! Как с тобой просто! Даже скучно! Вот что я называю: совместить бесполезное с неприятным, — заявила она.
— Почему со мной скучно? — тоскливо спросил Мошкин.
От недавнего счастья остался заплеванный огрызок. Несчастный Евгеша ощутил себя языческим богом, сорвавшимся с Олимпа после неумеренного возлияния нектара. Заметив, как вытянулось лицо Мошкина, Ната пожалела его. Все, что касалось человеческой мимики, было для нее открытой книгой.
— Так и быть: учись, пока я жива! Открою тебе свой фирменный секрет. Все равно тебя он не спасет, как и вообще ничто уже не спасет, — сказала она великодушно.
— Правда не спасет, да? Почему не спасет? Но я не огорчен, нет?
— Потому что не спасет. Если бы люди были способны учиться на своих ошибках, они не были бы в такой помойке… Так ты слушаешь?
— Я слушаю, да? — удивился Мошкин.
— Если хочешь нравиться, запомни несколько простых правил. Первое: слушай больше, чем болтай. Второе: язык жестов. Реагируй на то, что говорит собеседник, и копируй его жесты. Можешь даже слегка утрированно, главное, не напряженно… Больше легких, мимолетных, будто случайных прикосновений к девушке. Только не надо при этом потеть и надувать щеки, как пляжные культуристы, которые везут свою тушу купаться в море. Бройлеры нравятся только кухаркам… И осанка, дружок, осанка! Не сутулься, не опускай плечи, а то копеечку хочется дать! Спина прямая, голова чуть наклонена. Легко и естественно.
— У меня не получается легко, — обреченно сказал Мошкин.
— Думаешь, я этого не знаю? Ты бука, и с этим ничего уже не поделаешь. Но будь хотя бы доброжелательной букой, в рамках своего характера.
— И все, да? — спросил Мошкин жадно.
Его мысль уже работала в направлении того, что надо все это записать в блокноте в столбик и отмечать плюсами и минусами выполнение отдельных пунктов. А начать можно будет, пожалуй, со следующего понедельника.
Ната похлопала Мошкина по руке.
— Ты так противно это сказал! Расслабься, умоляю! — попросила она.
— Расслабься? — удивился Мошкин, мысленно разлиновывающий в блокноте уже третий столбик.
Ната посмотрела на Евгешу взглядом абстрактного ценителя, почти любуясь.
— А почему нет? Ты же красив, Мошкин! Прекрасен, как новорусская подделка греческой статуи с подклеенными отбитыми частями. В анатомическом театре ты дал бы и Мефу, и Чимодану сто очков вперед, да только что толку? Жизнь не анатомический театр, и призы в ней выдаются не самым мускулистым, а расслабленным, настойчивым и отважным. Твоя красота служит тебе меньше, чем дохлому льву его рык! А теперь очисти помещение! Не мешай мне одеваться!
Когда Мошкин вышел из комнаты Наты, было уже около одиннадцати утра, пиковое время для лентяев, понимающих, что хочешь не хочешь, надо начинать шевелиться. Чимоданов давно уже мудрил у себя в комнате: то ли изготавливал коктейль Молотова, то ли покрывал лаком новую партию оживающих человечков. Из под его двери пахло чем то едко стерильным, как в химической лаборатории. Зудука, выставленный вон, нервозно бегал вдоль двери и подсовывал под нее горящие бумажки, смутно надеясь взорвать любимого хозяина со всеми потрохами.
Мошкин спустился в приемную. Дафна, только что вернувшаяся с Мефом после безуспешных поисков Депресняка, дремала в кресле. Кто то, скорей всего тот же Буслаев, заботливо укрыл ее пледом. Несмотря на влияние Эди и эпизодическую склонность к хамству, Меф умел быть заботливым в деталях.
На столе у Улиты зазвонил телефон. Однако сейчас Улита была не в настроении.
— Тля, как меня достал этот телефон! Пусть его изобретатель изобретет его обратно! — сказала Улита.
Она сняла трубку и, поняв уже, что на том конце провода ошиблись, сказала на опережение:
— Это вам телефонирует Москва!
— Кто кто? — озадачился совсем юный голосок.
— Москва. Город такой, девушка! — отвечала Улита и бросила трубку на рычажки.
Некоторое время она страдальчески глядела в потолок, точно размышляя, чем ей заняться, чтобы не мучиться, а затем, разогнав комиссионеров заявлением, что собирается работать над донесением Лигулу с поименным указанием тех, кто ей мешает, в двадцатый раз написала на бумажке: «Я ненавижу Эссиорха!»
Меф не удержался и предположил, что когда она напишет это в сотый раз, то упадет к Эссиорху па шею, за что едва не был убит метательным ножом. На свою удачу, он успел схватить стул и загородиться им. Нож вошел в сиденье стула до половины лезвия.
— Не порти казенную мебель, вредительница! Она эйдосов стоит! — строго сказал Меф.
Улита покосилась на него и облизала выдвинувшиеся глазные зубы.
— Забудь об этом. У меня гемоглобин низкий! Отравишься! — предупредил Буслаев.
— Хочешь мысль, Меф? Знаешь, почему в Москве многие вещи совсем не фонтан? Здесь мамы слишком нянчатся с маленькими мальчиками и слишком часто орут на маленьких девочек. Во всех же нормальных городах все происходит наоборот. Именно поэтому мы вырастаем монстрами, а вы цуциками.
— Гав гав! — сказал несправедливо обиженный Меф.
Уж на кого — на кого, а на него в детстве орали очень часто. И Эдя, и папа Игорь, и двадцать пять уродов, временно исполняющих должность отчима. Меф так и называл их по первым буквам «УВИДО», с невинной рожицей предлагая угадать, что это означает.
Улита не ответила. Не тратя слов, она нарисовала на голове у Эссиорха детский горшок, надетый на манер каски. Эссиорх глупо улыбался и отдавал честь. Должно быть, бедной ведьме казалось, что ей так проще будет разлюбить.
— А ты куда, Одиссей? — спросил Меф у Мошкина, заметив, что он одевается.
— Я хотел пройтись, нет? — засомневался Мошкин. Как и все его желания, желание гулять было слабовыраженным.
— А… а… а… Ну раз хотел, то иди! — невнимательно сказал Буслаев.
Он часто так говорил в последнее время «а… а… а…» — и невозможно было понять, то ли он издевается, то ли просто принимает информацию к сведению.
Мошкин машинально постучал себя пальцами по боковой части груди — там что то глухо отозвалось. Некоторое время он прислушивался к этому звуку, потом понял, что это ребра. У него внутри скелет! Данная мысль, в общем то, очевидная, никогда прежде не посещала Евгешу. То, что у других есть скелеты, он отлично себе представлял, равно как и то, что другие умрут, но что это произойдет с ним… Эта мысль поразила, испугала его. Мошкин живо представил себе, как будет лежать в гробу, как станут ползать черви, как после останется от него один скелет с бочонком ребер, прикрепленных к позвоночнику. Представлял Евгеша себе это очень живо, и, представляя, знал, что все так и будет, но одновременно все в нем сопротивлялось смерти, не допускало, что он умрет и исчезнет. Быть не может, что это произойдет именно с ним. Этого нельзя даже представить.
«Чушь! — подумал Мошкин. — Что это сегодня со мной? Кривое утро кривого дня!»
Мошкин открыл дверь и вышел, привычно пригнувшись, чтобы не задеть макушкой низкое крепление строительных лесов. Извечное противостояние высокого человека с миром: кресла в машине неудобны, дверные косяки назойливы, а колени в кафе цепляют стол, заставляя кофе в шатких стаканчиках опрокидываться в непредсказуемом направлении. Что ни говори, а этот мир заточен под очень средних людей очень среднего роста.
Оказавшись на улице, Мошкин с облегчением вздохнул. Он поднял голову и простоял так с минуту, ощущая, как снежинки умывают ему лицо. Слишком долго находиться в резиденции на Большой Дмитровке он не любил, ощущая, как мрак въедается в него исподволь, капля за каплей, и медленно, вкрадчиво заполняет его сознание.
Заставив снежные капли на лице испариться, Мошкин быстро направился в сторону бульваров. Пешком он мог ходить как угодно долго, быстро и с удовольствием, Все его многочисленные психозы и не менее многочисленные комплексы убаюкивались ходьбой.
Бульварное кольцо, на котором Мошкин вскоре оказался, было расчищено ровно настолько, чтобы мог пройти один человек. Прохожие то и дело отступали в сторону, пропуская друг друга. Мошкин как человек вежливый, которому всех было жалко — и дряхлую, невесть зачем вылезшую из дома старушенцию, и длинноволосого студента, и вымытого с младенческой тщательностью пузатого чиновника, — оказывался в снегу чаще других. Но одно дело делать добро по своей воле, и совсем другое, когда тебя вынуждают. Поэтому, когда звероватый, военно спортивного вида молодой человек каменным плечом без церемоний сбил замешкавшегося Евгешу в сугроб, Мошкин не задумываясь заставил его сигарету вспыхнуть и прогореть с такой стремительностью, что она опалила нахалу губы и нос. Даже фильтр не спас.
«Моя власть над огнем возрастает. Мне даже не нужно уже задумываться как . Мне достаточно просто пожелать» , — подумал Евгеша без большой радости. По большому счету, ему при его скромных потребностях вполне хватало власти над водой.
Обладать столь сильным умением опасно. Это все равно что постоянно — день и ночь — держать палец на спусковом крючке автомата, у которого нет даже предохранителя. Никогда не знаешь, когда палец сам собой дернется и кто в этот момент окажется перед дулом.
А еще через минуту, пропуская молодую женщину, Евгеша заметил, что та с испугом уставилась на его ноги. Мошкин на всякий случай тоже испугался, однако после проведенной инспекции ног обнаружил, что с ногами у него все благополучно. Их количество по прежнему четное, и ступни смотрят в обычном направлении. Разве только ноги у него возмутительно сухие для человека, который трижды в минуту по пояс зарывается в сугроб. Снег отступал прежде, чем Мошкин его касался. Трусливо жался, образуя вокруг ноги небольшой сантиметровый зазор. Снег та же вода, а над водой он полновластный хозяин.
В районе Трубной площади, которая теперь превратилась в снежный котлован, Мошкин неожиданно увидел на дереве белое пятно. Прошел еще шагов двадцать, и пятно мало помалу образовалось в кота. Само по себе это событие не содержало ничего особенно невероятного: кот, ну и кот. В Красную книгу коты пока не занесены! другое дело, что кот был уж больно знакомый. В том, с каким невероятным презрением ко всему, что не входило в его, кота, непосредственные интересы (все тот же пресловутый треугольник «кошечки драки еда»), он лежал на ветке — наблюдалось нечто уникально узнаваемое. По мере того, как Мошкин подходил, его зрение открывало все новые детали. Странный нетипичный излом на спине, который вполне мог быть крыльями, отсутствующее ухо, красные глаза без век…
«Депресняк!» — понял Мошкин ровно на пять секунд позже, чем это сделал бы на его месте кто нибудь другой.
Из пасти у Депресняка что то свешивалось. Приглядевшись, Мошкин понял, что это рыбий скелет. Он успел даже заметить пучеглазую голову и разинутый рот. «Странно, — удивился Мошкин, — эта рыба явно лишена утробной привлекательности. И чего он в ней такого нашел?»
В выпуклых глазах рыбины что то блеснуло. Что то трудноопределимое кольнуло Евгешу в роговицу левого глаза. Мир заволокла розовая, с радужными краями дымка. Мошкин растерянно моргнул, и дымка рассеялась.
В следующую секунду кот соскочил с ветки и, ударяя кожистыми крыльями по воздуху, быстро нырнул в один, из переулков. Удирал он с той продуманной, далекой от паники поспешностью, с которой коты обычно спасаются от опасности. Но и убегая, упрямый кот продолжал упорно тащить рыбий скелет. Планов расставаться с ним он явно не вынашивал.
В первую секунду Мошкин решил, что Депресняк убегает от него, но почти сразу увидел, как две стремительные светлые фигуры, похожие на мгновенный росчерк пера на пухлом теле снежного мира, нырнули в переулок следом за котом. Златокрылые! Еще одна боевая двойка уже пикировала навстречу коту с другого конца переулка.
Мошкин застыл. Четыре златокрылых на одного адского котика! Расклад для того, кто понимает истинную иерархию, невероятный! Невероятнее, чем четыре укоризненных, кристально честных генерала снабженца на одного стройбатовца с кульком ворованных гвоздей.
«Чем им кот то досадил? Совсем с ума посходили!» — недоумевал Мошкин. Он смутно вспомнил, что рейд Черной Дюжины в Эдем взбудоражил свет, и теперь по городу рыщут десятки боевых двоек златокрылых.
Положение Депресняка было аховое. Он держался невысоко над землей и почему то совсем не спешил набирать высоту. Должно быть, понимал, что высоко в небе златокрылые получат преимущество. Вторую боевую двойку кот заметил слишком поздно и заметался, пытаясь прорваться к арке. Но тотчас на пути у него вырос один из златокрылых. Другой попытался броситься на кота сверху, и Депресняк лишь чудом избежал пленения.
— Брось его! Вот упрямое животное! — закричал кто то из златокрылых. Он вскинул было к губам флейту, но почему то сразу с досадой опустил ее.
Депресняку приходилось несладко. Прорваться к арке ему не удавалось. С двух же концов переулок был заблокирован златокрылыми. Но даже в этой ситуации Депресняк не терялся. Он ужом вился по узкому переулку, петлял, лапами отталкивался от стен домов и был, кажется, не прочь найти открытую форточку.
Златокрылые Мошкина пока не замечали. Или, возможно, им было не до него. Депресняк, зажатый в угол, уже шипел, упорно не выпуская скелета. Вот уж создание! Однако хочешь не хочешь, нужно было его выручать. Но как?
«Снег!» — подумал Мошкин, ощутив, как от усилия на висках вздулись вены. Заболели глаза. Никогда в жизни он так сильно не напрягался. — СНЕГ! Я СКАЗАЛ: СНЕГ! — требовательно повторил Мошкин.
И сразу снег в переулке взвился в воздух. Снежная завеса белыми шторами задернула переулок, скрыв всех и все: Депресняка, златокрылых, крыши домов. Краем колючей вьюги Мошкина хлестнуло по лицу, и он с размаху сел в сугроб, провалившись почти по шею. Возможности Евгеши были не безграничны, но на узкий переулок их хватило с запасом. Мошкин небезосновательно понадеялся, что Депресняк сориентировался в ситуации и либо нырнул в какую то щель, либо унесся в центре вьюжного столба, чтобы улизнуть из него где нибудь по дороге.
В переулке все бурлило, как в стиральной машине. Вздыбленный снег закручивался в буран, штопором уходя в небо. Судя по отрывистым крикам златокрылых, Депресняка они потеряли и теперь пытались усмирить буран маголодиями, однако ветер и снег мешали звуку развиться, обрести нужную четкость и стать магией.
Представив, каково сейчас приходится стражам света, Мошкин ощутил, как мягкая рука самодовольства гладит его по челочке. Умница, хо мальчик! Но тотчас та же рука пригнула его к земле, когда он сообразил, кого златокрылые будут за все благодарить. Бедный, бедный Евгеша! Он так мало жил, так мало видел! Не дожидаясь, пока буран в переулке совсем уляжется, Мошкин помчался прочь от этого опасного места. Дважды провалившись в сугробы, он интуитивно нашел способ, как этого избежать. Взглядом он подмораживал снег там, где должна была опуститься его нога, до ледяной корки, удерживающей его на поверхности.
«И как я раньше не догадался? Хотя раньше мне не грозила опасность быть пристукнутым!» — попутно удивился Мошкин.
Он нырнул на примыкающую улицу, оттуда скользнул в переулочек и почти ощутил себя в безопасности, когда дорогу ему внезапно преградил плотный приземистый мужчина, кривоногий и крепкий, как гном. Одет он был несколько театрально, точно статист из «Снегурочки»: желтый овчинный полушубок, подпоясанный веревкой, и красные сапоги с загнутыми носами. Обычная небрежность стражей света, неспособных постигнуть значения слова «мода», равно как и причин, почему человек не может носить того, что ему нравится. В опущенной руке он держал флейту.
Мошкин вскинул голову и на ближайших крышах обнаружил еще три точеных силуэта. Нет, теперь не уйти! Евгеша рванулся назад, но златокрылый мгновенно поднес к губам флейту, и могучая сила впечатала Евгешу в стену.
— А ну стой! Это говорю тебе я, Фукидид! Благодари небо, что у тебя есть эйдос!…
Страж прыгнул к Мошкину и схватил его за ворот. Попутно обнаружилось, что Евгеша выше Фукидида головы на три. Фукидид был неяростен, ибо ярость противопоказана стражам света как непродуктивная эмоция, но чудовищно сердит. Мошкин, по защитной подростковой привычке, торопливо придал лицу раскаивающееся выражение с неким даже оттенком святости.
— Соображаешь, что наделал? Отвечай: соображаешь?! — закричал Фукидид.
Мошкин торопливо закивал и тотчас, спохватившись, на всякий случай замотал головой. Он еще не определился, что будет безопаснее в этом случае: соображать или не соображать.
— Не соображаешь? Сейчас я тебе скажу большое пребольшое «спасибо».
Евгеша пригорюнился еще больше. Попутно у него мелькнула мысль, что неплохо бы уронить на голову златокрылому сосульку побольше, но тот, уловив эту мысль на стадии возникновения, предостерегающе коснулся его щеки мундштуком флейты. Мошкину стало больно. Флейта обожгла его, как раскаленный железный прут. Он рванулся вперед и неожиданно для себя тоже схватил златокрылого за ворот. Несколько секунд они молча боролись, а затем гнев вдруг потушил гнев. Оба погасли и отпустили друг друга. Обоим стало неловко.
Фукидид вновь испытующе вгляделся в Евгешу и с досадой спросил:
— Одного не пойму. Почему ты служишь мраку? Почему не свету? ТЫ?
Евгеша вздохнул. Он и сам этого не постигал. Фукидид продолжал всматриваться в него с пристальностью человека, ищущего в тарелке с кашей только что утонувшую муху.
— Гордыня. Похоже, за нее мрак тебя и зацепил, — задумчиво, рассуждая сам с собой, продолжал страж.
Откуда у тихого и застенчивого Мошкина могла взяться гордыня, он не прояснил. Но, видно, могла взяться и взялась. Несколько утешило Евгешу, что такие роковые элементы, как час его рождения и прочая мистика, стражем света вообще не рассматриваются.
— Почему ты нам помешал? Мы выслеживали кота почти двое суток! — устало спросил страж.
— Зачем вам кот? Он же живой! — шепотом ответил Мошкин.
Фукидид усмехнулся:
— О, Эдем! А по твоему, нам нужен дохлый? Если бы у всех стражей мрака было твое сострадание!… Ты будто не видел, что он держал в зубах?
— Видел… кости какие то рыбьи, — вдруг неожиданно сказал Мошкин.
— Видел? — спросил страж с особым выражением.
Он привстал на цыпочки и зорко вгляделся в глаза Мошкина. Евгеша забеспокоился. Он так и не понял, что именно обнаружил Фукидид у нег в глазах, но тот явно что то обнаружил.
— Так и есть… Ну так скоро ты сам поймешь что такое артефакт пересмешник!… Прощай!
Окончательно утратив к Евгеше интерес, златокрылый повернулся и взлетел. Мошкин проводил его взглядом и вдруг обнаружил у Фукидида собачий хвост, вилявший как будто даже с некоторой дружелюбностью.
— А а а а! — выдохнул Евгеша.
Он пугливо моргнул и вновь ощутил лукавый укол в роговицу левого глаза. Мошкин инстинктивно закрыл его ладонью. Теперь, когда он смотрел на мир одним глазом, хвост у златокрылого исчез…
Мошкин долго стоял неподвижно, боясь убрать ладонь. Кто то бесцеремонно толкнул его сумкой и велел проходить. Мошкин обернулся, машинально опустив руку.
Он увидел сердитую дамочку неопределенного возраста, которой он загораживал дорогу. Маленькое воинственное лицо, где каждая мышца пропахала свою складку, встопорщенные короткие волосы, мокрая черная шуба… Такая не отстанет. Мошкин покорно шагнул в сугроб. Женщина прошла, и он увидел у нее небольшой, довольно неприятный, но крайне задиристый хвост с несколькими рядами полосок. Знакомый какой то хвост… У кого же он видел такой? У обезьяны? У енота?
Женщина что то заподозрила и обернулась.
— Ты куда смотришь, а? Маленький нахал! Вот я тебя! — закричала она.
Мошкин повернулся, издал жуткий крик и со всех ног помчался к резиденции мрака. Отовсюду ему виляли хвосты.

Глава 5
ФЛЕЙТА С ОПТИЧЕСКИМ ПРИЦЕЛОМ

В то утро у Мефа едва хватило терпения, чтобы прочитать требуемое количество страниц. Никогда прежде книги из Тартара не вызывали у него такого раздражения. Схемы, имена, даты, формулы ядов, анатомические пособия… Кто, кого, когда, зачем и почему убил, обжулил, предал… О небо! Когда же закончится это скучное однообразие! Хотя — стоп! — о небе думать опасно, а го руна выпотрошенного школяра живо тобой займется.
Наконец он захлопнул книгу и, с немалым удивлением убедившись, что у руны школяра к нему претензий нет (если она, конечно, не отложила их до более подходящего случая), стал одеваться.
Пятью минутами позже заглянувший Мошкин сидел в комнате у Мефа и, обхватив колени, смотрел, как Меф босиком шлепает по паркету, сбрасывая со стульев рубашки и свитера. Стекла в рамах дрожали. Они, как барометр, первые лавливали нетерпение хозяина.
— Что ты ищешь? — спросил Мошкин.
На его бледном лице боролись два великих неразрешимых вопроса: откуда все берется и куда все девается.
— Чистые носки… — ворчливо ответил Меф.
Он наконец выудил их из кучи вещей и подозрительно оглядел, что то вспоминая.
— Ну как, чистые? — с мужским сочувствием спросил Евгеша.
У каждого сына Адама раз пять в месяц бывают глобальные проблемы.
— Условно чистые… — кратко ответил Меф, закрывая тему.
Евгеша часто заглядывал к Мефу в последнее время. Евгеше было одиноко, а одинокому человеку, как одинокому кораблю, порой нужна гавань.
— Хочешь, что то расскажу? — предложил Мошкин.
— Валяй! — разрешил Меф.
— Вообрази: поднимаюсь сейчас к тебе, а навстречу мне по лестнице человек. Зажатый какой то, неуверенный, на побитую дворнягу похож. Лицо в каких то жилках. Я отодвинулся, пропускаю его, и он, смотрю, отодвинулся. Я ни с места — и он ни с места. Такой два часа стоять будет, но первый не пройдет. Я ему ручкой, и он мне ручкой… Ах тью, думаю, кисляй! Шагаю к дверям, и он мне в ту же секунду навстречу… Веришь?
— Ты что, первый раз на лестнице, что ли? Там Арей зеркало дурацкое повесил, — сказал Меф.
Мошкин подался вперед.
— Так ты сразу догадался? Но неужели я правда… на собаку? А, ну и шут с ним!
После встречи со элатокрылыми Мошкин ощущал себя разбитым. Сверкающий взгляд мистической воблью даже сейчас, сутки спустя, продолжал туманить ему мозг нездешними видениями. Хвосты появлялись и пропадали несколько раз в день, всякий раз, когда усиливалась метель.
Надев свои условно чистые носки, Меф критически пошевелил пальцами ног и отправился искать дафну. Мошкин поплелся за ним. Когда Меф проходил через приемную, два комиссионера из конца очереди, вдруг сцепившись, покатились по полу, пыхтя и выдавливая друг другу глазки. Меф перешагнул через них, подумав, что драка — это встреча двух родственных душ в период обострения.
В резиденции Дафны не было. Это Мефодий понял почти сразу. Тогда где она? Он вспомнил, что у нее есть любимое место на одном из недалеко расположенных чердаков.
Улита отсутствовала. На ее обычном месте восседал Чимоданов и принимал комиссионеров. По столу перед ним прогуливался Зудука. Он был с кнутом, но, по своему обыкновению, без пряника. «А Чимоданов то освоился! Ну прям вельможный Чемодан!» — подумал Меф, оценив, с какой великолепной небрежностью Петруччо шлепает печати.
Изредка Чимоданов позволял себе с комиссионерами несколько однообразные, но вполне одобренные Канцелярией мрака шуточки. Не исключено, что и сам Лигул шутил так в юные годы, будучи седьмым помощником младшего канцеляриста.
— О, да ты жив, брат! А мне, признаться, сказали, что ты того, сослан в Тартар… Даже выпили за тебя! — говорил он какому нибудь пластилиновому старичку, принесшему в платочке эйдос.
Пластилиновый старичок от ужаса повисал на сопельке между жизнью и смертью.
— Я сослан? Кто сказал? — пугался комисснонер.
Чимоданов опускал палец и с многозначительным видом показывал на плиты пола, под которыми, по его предположению, на большой глубине и находился Тартар. По его важному, сизому, с надутыми щеками лицу ни за что нельзя было сказать, что все подробности выдуманы только что. Да и как иначе, когда Чимоданов наделен той дальновидной глупостыо, которая мешает человеку совершить ошибку даже тогда, когда ему очень этого хочется?
Комиссионер трясется от ужаса. Пахнет разогретым пластилином, на полу вытекает клейкая лужица.
Наконец, когда комиссионер близок к тому, чтобы совсем расплавиться от тревоги и тоски, Чимодавов снисходит и роняет на его пергамент продлевающую регистрацию печать. Старичка уводят под ручки, Чимоданов же, важный, как помесь индюшки с языческим истуканом, уже разбирается со следующим визитером.
С теми, кто сдал эйдос в аренду, Чимоданов расправляется еще круче. Вампиря чужой страх и напитываясь им, как клоп кровью, он как бы невзначай обращается к Мефу или Учите, зная, что го слышит вся очередь:
— Почему такой то сякой то не пришел?
Его сбил грузовик. Он пролетел семьдесят метров и размазался о крышу морга, — говорят Меф или Улита, уже знающие, какого ответа от них ждут.
— Фи! Ну это веуважительная причина. Аренду мы ему не продлеваем.
— Но, Петруччо! — пугались Улита или Меф.
— Не спорить! Смерть вообще самая неуважительная из всех причин! — веско, явно подражая Арею, у которого он и похитил эту фразу, произносит Чимоданов.
Очередь трясется и дрожит. Закладчики эйдосов стоят с пепельными лицами и торопливо размышляют, чем подмазать этого грозного юнца с торчащими волосами. Многие уже жалеют, что вообще ввязались, особенно те, кто заложил свой эйдос за банальные деньги. Деньги — это самая тоскливая но одновременно самая вечная игра. В сущности, это прямая кишка человечества, в которую что не кинь, все ей мало. Уже много веков люди все никак не могут понять, что нет смысла копить деньги. Хоронят все равно без бумажника.
Ну а Чимоданов? Что Чимоданов! Быть ему со временем крупным чиновником мрака, если, конечно, до того не оторвется у него тромб и, закупоив сердечные сосуды, не сведет на нет все его бюрократические усилия.

В обычное время дорога на чердак заняла бы минут десять, но сейчас, утопая в снегу по пояс, Меф добирался туда едва ли не полчаса.
По дороге он стал свидетелем интересного разговора между двумя молодыми людьми, один из которых, судя по всему, инструктировал другого, как построить девушку.
— Ты ей скажи: «Мне, блин, мои нервы дороже отношений с тобой, блин!» — советовал первый, долговязый, похожий на удочку в лыжной шапочке.
— А можно не говорить «блин?» К тому же два раза? — сомневался второй, коротенький, зато в меру широкий.
Долговязый честно задумался…
— Нет, лучше все таки сказать! Без «блин» она Не поймет, что ты настроен серьезно. «Блин» тут усиливающее слово, имеющее эмоционально окрашенный оттенок!
«О, филологи!» — подумал Меф с уважением. Вскоре филологи слиняли в один из чудом выщенных переулков, из которого навстречу вынырнул маленький мальчик и его мама. Мальчик был многократно обмотан длинным шарфом, который использовался еще и как поводок, Мальчик упорно лез наверх, на гребни сугробов, а мама всякий раз сердито сдергивала его за шарф.
А вот это вы напрасно! Детям надо позволять все, иначе из них никогда не вырастут настоящие негодяи! — сказал ей Меф.
Мама от неожиданности выпустила шарф и, воспользовавшись этим, чадо закатилось в снежную траншею между сугробами и стеной дома. вконец, вымокший, с брюками, которые могли принадлежать провалившемуся под лед полярнику, Меф добрался до нужного ему подъезда.
— Ты к кому? — неприветливо спросила консьержка.
Это была пожилая усатая женщина, возникшая, казалось, на пустом месте из одной идеи «НЕ пущать!» Эта идея так явно отпечатывалась на ее лице, что Меф подумал, что с ней лучше не общаться. Ничего нового и глубокого она сказать не сможет.
Экономя слова, Меф ласково посмотрел на нее. Газета, которую консьержка читала, вдруг вспыхнула сама собой, а два телефона — сотовый и обычный — начали трезвонить разом, захлебываясь от внезапно нахлынувшего на них приступа болтливости.
Пока консьержка бестолково колотила газетой по столу и хваталась за телефоны, Меф спокойно прошел к лифту, поднялся на верхний этаж и, вскарабкавшись по железной лесенке, толкнул дверь. Он оказался на низком чердаке с многолетними следами голубиного помета на балках.
Даф и правда была тут. Она сидела к нему спиной у слухового окна и играла на флейте. Меф услышал тихие мелодичные звуки, органичные, как дыхание. Даф была в светлой дубленке, без шапки. Капюшон откинут. Волосы — а это был едва ли не первый случай, когда она не собрала их в два хвоста, — разметались по плечам.
Меф немного озадачился. Как многие мужчины, он медленно привыкал к переменам и предпочитал, чтобы девушка выглядела всегда одинаково и более менее предсказуемо. «Какие у нее слабые плечи!» — подумал Буслаев с нежностью.
Даф не обернулась, но звук флейты на краткий миг стал резче и пронзительнее. Балка над головой Мефа треснула, перерубленная надвое.
Эй, ты чего? — возмутился Меф.
да так… Не люблю, когда меня жалеют, — сказала Даф, отрывая от губ флейту.
Меф подошел и опустился рядом. Это он сколотил из ящиков скамейку, на которой сидела Даф. Чердак, откуда открывался вид на бульвары, был их секретом. Выбрала его Даф. Меф же натаскал сюда всяких теплых вещей, консервов и даже кровать раскладушку, не столько старую, сколько неудобную. «А ведь неплохо получилось в результате», — довольно подумал Меф.
— А кто говорит, что плохо? — весело возмущалась даф.
С ней было просто. Она слышала мысли Мефа синхронно, в режиме он лайн. Первое время Мефа это озадачивало, потом он привык и научился экранировать те из них, что для даф не предназначались. С другой стороны, находиться постоянно начеку было сложно, В конце концов, она была его хранителем, знавшим последовательность цифр к кодовому замку его души.
Сегодняшнее утро ты провел с Мошкиным! — неожиданно сказала Даф.
— Откуда ты знаешь?
— Ну… ты пропитался им, что ли.
— ЧЕГО О???
Ну не знаю. Я так чувствую. Это только кажется, что люди твердые. На самом деле они как губки, пропитанные краской. Одна, скажем синей, другая красной. Если губки хотя бы на миг сопрнкоснутся или скажут друг другу просто привет!, это будет заметно.
— И как тебе Мошкин? Нравится? — спросил Меф.
Даф задумалась. Она вечно сомневалась в своих чувствах, теряясь в их бесконечных оттенках и полутонах.
— Знаешь, что такое негативное сознание? Это когда человек специально делает, чтобы у него все было плохо, а потом радуется.
— И что, много таких?
— Вагонами можно грузить.
Меф усмехнулся:
— Так он нравится тебе или нет? Ты не думай, что я ревную. Я так, по человечески…
— Он ничего. Но в его смирении есть что то лживое. Оп хотя и просит поминутно прощения, но виноватым себя нисколько не ощущает. Напротив, как бы свысока бросает: я хоть и грязный, да такой! Любуйтесь мной, ужасайтесь мной, поражайтесь смирению моему! Вот вчера мы с ним о чем то горячо заспорили, и я его было зауважала, да только вдруг он замолкает и со всем соглашается. А у самого на лице написано: Я хоть, мол, и прощения прошу, и уступаю, да только внутренне я выше тебя, Не снисхожу даже до спора! Это как то все неправильно. Ханжество — это не путь к свету. Это путь от света.
Мефодий коснулся ее руки:
— Даф, ты увлеклась! Спорю, ты сейчас оглянешься и посмотришь на…
Что, неужели потемнели? — испугалась Даф, забыв, что, кроме нее, никто не может видеть ее дематериализованные крылья. — И что это я на него накинулась! Не хотела ведь… Странная штука: не хочешь говорить гадости, а все равно получается.
Даф встала. Ее бунтующие волосы касались низких стропил.
— «Занимай свой ум добрыми делами или, в крайнеем случае, добрыми мыслями, чтобы мрак находил тебя всегда занятым». Двенадцатое правило света. Почему то я никогда ему не следую.
— Ты очень сложно воспринимаешь мир, — сказал Меф.
— Разве? Просто я делаю его интуитивно, на уровне дробных осколков. Тебе как рационалисту это непонятно, — сказала Даф.
— На уровне осколков? Это как?
— Ну… э э… сама толком не могу объяснить. Знаки, символы. Например, я знаю, что твоя мама хороший человек, хотя и чуть чуть бестолковый, — сказала Дафна задумчиво.
— Откуда ты знаешь?
— У нее ссадины от очков на переносице… ну не ссадины, натертости. Встречал такие?
— Угу.
— Так вот: такие бывают только у хороших людей.
Меф кивнул, задумался.
— А разве моя мама носит очки? А а, да…
Дафна коснулась его лба.
— Меф, ты больной, — сказала она.
Буслаев хмыкнул.
— Знаю. Больной и влюбленный, — согласился он. Не было смысла скрывать то, что Дафна как страж не могла не знать.
Даф сделала вид, что не услышала. Только улыбнулась, очень довольная втайне. Она провела рукой по стропилам и озабоченно посмотрела на пальцы.
— депресняк был здесь вчера вечером! — сказала она.
Откуда ты знаешь?
— Новые царапипы на балках и голубиные перья. Он тут кого то сожрал, — Даф показала флейтой через плечо.
— Может, другой кот?
— Оставивший след когтей на железе и процарапавший балки на Глубину бензопилы? — угочнила Даф.
— Да, похоже, что он… Горбатого исправит только поворот головы на сто восемьдесят градусов. А что он здесь забыл?
— Не знаю. Записки он не оставил. Хочешь? — внезапно предложила Даф, протягивая Мефу свою флейту.
Для нее это было знаком величайшего доверия. Больше, чем коту подставить свой беззащитный живот постороннему или пьянице, отлучась на пять минут, дать кому то подержать стакан с водкой. Меф осторожно коснулся флейты. Во взгляде Даф появилось облегчение. С Буслаевым ничего не произошло. Флейта допустила его. И это при том, что ни Улита, ни Арей, ни Чимоданов — Даф была в этом уверена — не смогли бы даже коснуться её.
«Может, не все так безнадежно для его эйдоса или флейта чувствует, что я к нему испьтываю?» — подумала Даф. Последнее время ей все чаще казалось, что она завалила задание и Меф скатывается во мрак.
— Расскажи мне что нибудь о своей флейте, — попросил Меф.
Дафна задумалась.
— Вот смотри… э э… ну это поперечная флейта. Изначально сборная, хотя я давно ее не разбираю. В средней части — основные клапана. Нужно, чтобы середина этой дырки совпадала с серединой клапанов, иначе звук будет левый. Попытайся сыграть что нибудь, — предложила она.
— Издеваешься? Я не умею, — удивился Меф.
— И никогда не держал в руках другой флейты?
— Нет.
— Это хорошо. Она очень ревнива. Если ты когда нибудь прикоснешься к какой то другой флейте, то потом лучше не бери мою в руки. Она тебя прикончит, хотя потом, конечно, пожалеет, что погорячилась, и несколько дней будет очень грустной… — сказала Даф.
Меф хмыкнул:
— Ничего себе светлый инструмент!
— При чем тут это? Просто она не любит путаницы. Каждая флейта должна знать, что у нее все в порядке и хозяин не засматривается на другие флейты. Только тогда у нее нормальный звук… Поехали дальше! Держи ее твердо, но бережно. Контролируй дыхание, чтобы не было срывов. Сильнее дунешь — будет октавой выше. Ноты разделяются языком.
— Как это?
— Ну, произносишь что то вроде звука «т» или «т к», если играешь быстро. Так сразу не объяснишь. Нужно пробовать. И не удивляйся, если с непривычки закружится голова… Переизбыток кислорода. Ты когда нибудь надувал без отдыха два три воздушных шара?
— Шары — нет. Но однажды я полтора часа подряд надувал дырявый матрац. Когда пришел Эдя, я был уже очень хороший: Тихий и пьяный, — сказал Меф.
Он поднес флейту к губам и, стараясь следовать советам Даф, несколько раз осторожно дул, касаясь клапанов. Флейта издала несколько пискливых звуков.
— Ну как? Похоже на маголодию? — спросил он.
Даф вежливо промолчала. Мефодий помучил флейту еще с минуту и вернул ее хозяйке.
— Мой инструмент барабан. Все остальное я меня слишком тонко, — сказал он.
Зато ты неплохо работаешь мечом, — утешила его Даф.
— Ага. Послушать Арея, так я самый бездарный из его его учеников за последние полторы тысячи лет, — сказал Меф.
даф улыбнулась и стала играть. После того, как на флейте только что играл Меф, это был своего рода отсроченный поцелуй, Тонкие грустные звуки перетекали, сливались, околдовывали, Мефодию чудилось, что она, подобно пауку, плетет мудреную, выверенную паутину, на которой дрожат капли росы.
— Вот мы тянем, тянем, а ты не боишься? — вдруг переставая играть, спросила она Мефа.
— Чего боюсь?
— Потерять любовь? Ну не сейчас, а когда нибудь…, пусть через много лет? Что она выдохнется, выветрится, ослабеет? Мало ли что может произойти с любовью?
— нет, — сказал Меф.
Даф удивленно окинула его взглядом:
— Почему?
— Почемушто… Теряешь всегда только то, что боишься потерять. Как то, еще классе в пятом, у меня в кармане лежали старый никчемный маркер и новый дорогой перочинный нож. Как ты думаешь, что я больше боялся потерять? И что в конце концов потерял?
Даф улыбнулась и, ничего не отвечая, снова стала играть. Звуки причудливо сплетались, ласкали. Мефодию чудилось, что они касаются его щек и шеи прохладными дразнящими пальцами.
— Что ты делаешь? — спросил он.
Даф ответила не сразу, продолжая дразнить Мефа неуловимо сладкмми прикосновениями маголодий.
— Да ничего… Просто импровизирую. А теперь послушай вот это!
даф чуть наклонила голову, и флейта вдруг издала серию быстрых озорных звуков, внезапно оборвавшихся на высокой резкой ноте. Даф насторожиласъ. Оторвав инструмент от губ, она посмотрела на Мефодия.
— Мне это не нравится, сказала она.
— Что именно?
— Звук флейты. Она предупреждает. У кого то неприятности. Именно сейчас.
— У кого?
Флейта, лежащая на коленях у Даф, вновь издала тот же тревожный звук.
— Это женщина… довольно взрослая, влюбчивая, вспыльчивая, с сильным характером, с перепадами настроения… — сказала Дафна, вслушавшись.
— УЛИТА!
— ТЫ сегодня видел ее?
— Нет, — вспомнил Меф. — Она, кажется, ушла куда то ночью. Нуда что с ней такое?
Даф быстро спрятала флейту в рюкзак и встала почти касаясь головой низких стропил.
— Ты не замечал? Она ходила все эти дни, точно с обломившимся кинжалом в сердце. Раны не видно, но она есть. Даже улыбка у нее такая была. С замедлением.
— Как это с замедлением?
— Ну словно человек говорит себе: наверное, смешно. Даже скорее всего смешно. Надо улыбнуться, чтобы никто не заметил, как мне плохо. И кривит губы. А губы у него как раскрывшкйся шрам.
А, ну да! Она же с Эссиорхом поссорилась! Ничего — помирятся, ерунда, небрежно сказал Меф.
Его, как мужчину, удивляла способность девушек устраивать трагедии на пустом месте. Он еще по школе помнил, как вдруг ни с того ни с сего посреди перемены то одна, то другая однокласскица начинала рыдать, громко, со взвизгами. Почему, отчего? То ли гормоны бушуют, то ли смс ку неприятную получила — не разберешь. Урока через два та же страдалица уже ржет, как кобылица, будто подруги недавно транспортировали к крану не ее, несчастную, с подламывающимися коленями, а физкультурника Грызикорытова. Нет уж, у парней со слезами хотя бы все ясно. Если кто то плачет, значит, как минимум ногу сломал.
Даф с негодованием стукнула его по ноге:
— Меф! Ты мать поросенка! Нельзя так скверно думать о девушках!
Буслаев озадачился. С его точки зрения, кто то слишком долго играл на флейте, а это все ранвно что надувать дырявый матрац.
— Чья я мать? — недоверчиво переспросил Меф.
Чья слышал! Чтобы у меня перья не потемнели, приходится называть предметы косвенно! — пояснила Даф.
— А… понял! — сказал Меф, запоздало соображая, что его только что, по сути дела, назвали свиньей. — Мать поросенка — это еще терпимо. Вот на мать щенка я бы уже обиделся…
БУСЛАЕВ!!!
— Что Буслаев? Не я первый начал, между прочим. Может, Улита и Эссиорх просто слишком далеко жили друг от друга? — предположил Меф.
— Для любви редкие встречи скорее праздник, чем помеха. Они подкармливают воображение. Чем реже человека видишь, тем проще его любить. Излишним общением можно только все испортить, — пояснила Даф.
— Принято к сведению, — сказал Меф. Ему пришло в голову, что он то с Даф живет на одном этаже, да и учится, можно сказать, в одной группе.
Даф деловито очертила носком круг в пыли чердака.
— Кажется, более менее ровно! — сказала она озабоченно.
— А что ты хочешь?
— По снегу далеко не уйдешь! Придется телепортировать! Подойди ко мне!
Меф приблизился не слишком охотно. Телепортировать — это когда тебя в одном месте разбирают на миллионы атомов, а потом в другом месте собирают заново. Причем не исключено, что это случится на дне болота или в металлоконструкциях Останкинской телебашни. Кому как повезет. В магическом мире давно перестали вести счет застрявшим телепортантам. Это происходит сплошь и рядом, как автомобильные аварии в мире людей.
— Обними меня! Я перенесу нас к Улите, велела Даф.
Меф обнял ее.
— Крепче!
Меф обнял ее крепче. Что ж, у телепортации, особенно у данного ее вида, тоже есть свои плюсы. Теперь если они и окажутся вмурованными в стену, то, во всяком случае, вместе.
— Вижу, что ты долго стоял на кулаках и это принесло результат! Только, если можно, мне хотелось бы поднести к губам флейту, — прохрипела Даф.
Чтобы иметь возможность играть на флейте, Даф пришлось тоже обнять Буслаева, а флейту она пропустила под его левым плечом.
— Вот так! Очень надеюсь, что меня не совсем раздавили и я смогу хотя бы играть… Приготовься! — сказала она, поднося к губам мундштук.
Самого момента телепортации Меф не запомнил. Лишь что то отрывистое, смазанное, буд то он несется куда то и тело его похоже на золотистый пчелиный рой. Где была в эти мгновения Даф и не являлась ли она тоже частью роя, Бусласв не мог сказать.
Наконец он осознал, что продолжает обнимать Дафну, но уже не на чердаке, а в каком то месте. Слева тянулись заваленные снегом гаражи, а прямо перед ними находилось низкое одноэтажное здание с высоко расположенными узкими окошками, проход к которому был кое как расчищен. У дальнего гаража какой то мужичок безнадежно разгребал лопатой сугробы. Заметно было, что для него это скорее ежедневный моцион, чем действие, имеющее практический смысл.
— Где мы? — спросил Мефодий у Даф.
— Не знаю.
— Как не знаешь?
Маголодия должна была телепортировать к Улите… Но где она и куда нас перенесет, я понятия не имела, — пояснила Даф.
Мсф оглядел строение с узкими окнами. Вход был немного притоплен, ступени на три. Толстые стены, железная дверь, отваливающаяся штукатурка. Вывеска отсутствовала, но у Мефодия было достаточно опыта, чтобы разобраться что к чему.
— Судя по всему, мы у какой то левой качалки, — сказал он.
— Разве Улита занимается спортом? — усомнилась Даф.
— Она? Нет, Но порой ее тянет к спортсменам, — философски заметил Меф.
Он дернул дверь и, обнаружив, что она заперта, принялся методично барабанить. Стучать пришлось долго. Под конец Меф уже пинал дверь ногами. Удары глухо отзывались где то внутри.
— Может, там никого нет? — предположил он.
— Если бы не было, мы бы здесь не оказались. Я чувствую, что Улита в беде! — сказала Даф.
Она начала уже отодвигать Мефа, чтобы высадить дверь маголодией, как вдруг дверь открылась, и па пороге вырос сердитый лысый мужик с железными зубами. Он был маленького роста, но очень плечистый, отчего казалось, что в ширину он больше, чем в высоту.
«Похож на боевого гнома! Только секиры не хватает», подумала Даф, на всякий случай покоспвшись на уши лысого. Нет, уши были не гномьи, Маленькие заплывшие глазки оценивающе скользнули от Мефодия к Дафне и обратно.
— Что вам надо? — гнусаво спросил лысый. Шоколада, — вежливо сказал Меф.
— Чего о?
— Не «чего о», а Корней Чуковский. Произведение Телефон. Страница пять, третья строчка снизу, — ответил Меф, пытаясь заглянуть к нему за спину.
Однако лысый был так широк, что закупоривал проход. Вдобавок у него явно были сложные отношения с Корнеем Чуковским. Он грузно шагнул к Мефу, и тот предпочел отпрыгнуть.
— Простите его! Оп пошутил… Нам нужна Улита, — сказала Дафна, одаривая лысого самой приветливой улыбкой из своей коллекции, лысый остановился.
— Улита? Кто такая?
— Секретарша нашего шефа. Охранник задумался. Судя по напряжению, которое выразило его лицо, процесс мышления давался ему непросто.
— Толстая, что ли, такая? — уточнил он.
— Э э… ну немного полная. В какой то мере, — осторожно признала Даф.
Назвать Улиту толстой она бы не рискнула. Охранник снова ухмыльнулся:
— А а! Есть такая. У вашего шефа поехала крыша если он взял себе такую секретаршу. Она пристроилась к целой компании парней, притом очень назойливо.
— Тогда это точно она! Нам нужно ее увидеть! — сказал Мефодий, пытаясь пройти мимо охранника.
Лысый сгреб его за ворот и приподнял. Из его рта пахло обедом, причем, возможно, даже не сегодняшним.
— На твоем месте я бы туда не совался. Девчонка сама выйдет, когда получит то, на что нарывалась! Вали отсюда, мелкий!
Меф обиделся. Слышать слово «мелкий» от человека, который был одного с ним роста, вдвойне досадно. Ворот сдавливал горло, мешая дышать.
— А ну отпусти меня! Ты что, дядя, совсем офэншуел? — хрипло крикнул Меф.
Лицо лысого перекосилось. Он занес кулак. Меф собрался выставить мысленную преграду, но Даф, не расстававшаяся с флейтой, его опередила. С нежностью врезавшегося в глаз утюга маголодия атаковала охранника. Мефа мотнуло. Рука, держащая его за ворот, разжалась. И вот охранник уже лежит на полу с блаженной улыбкой идиота, опоздавшего в клинику.
Меф склонился над ним:
— По моему, ты переусердствовала. О мою преграду он сломал бы кулак, не более того.
Даф виновато кивнула:
— Я ошиблась маголодией. Стоило применить другую, пробуждающую совесть. Но тогда он принялся бы ныть, а это долго. Не бойся, он очнется.
Меф огляделся. Узкий коридорчик завершался дверью, из за которой доносились возбужденные голоса. Меф примерно представлял, какие оргии способна устраивать Улита, поэтому, толкая дверь, ожидал увидеть что угодно, но то, что он в конечном счете увидел, удивило даже его.
Крутые парни, а было их человек пять, абсолютно одетые и бледно зеленые, жались к шкафчикам, Перед ними, подбоченившись, стояла Улита. Рядом с ней на полу, держась за разодранную руку, из которой хлестала кровь, сидел еще один крутой. Он стонал и тихо матерился.
Буслаев окликнул Улиту. Ведьма раздраженнто обернулась. Ее глазные зубы, выпачканные в крови, были выдвинуты. Волосы растрепались. Глаза. сузившимися и почти пропавшими зрачками, полыхали желтым огнем. Даже привычного человека это могло напугать, что уж тут говорить о бедных лопухоидах?
Меф невольно попятился. Он был совсем не уверен, что Улита его узнала.
Чего тебе, Буслаев? — хрипло спросила ведьма.
— Ничего… Мы волновались…
— Волнуйся лучше о них! Мне надо кое с кем разобраться.
— По моему, ты уже разобралась, — осторожно сказал Меф.
Яростный взгляд ведьмы, обращенный к нему, медленно погасал.
— С дамой надо обращаться вежливо. Особенно если она просто хочет поговорить. Вам все понятно? рявкнула она, обращаясь к крутым.
Те прижались к стене. Улита брезгливо отвернулась.
— Ладно, пошли. Все равно тут нечего делать. Пока, кролики! — сказала она и вышла вслед за Буслаевым и Даф.
— Неудачное утро? — спросил Меф, чувствуя, что идущая рядом с ним ведьма дрожит от гнева.
— Все начиналось нормально, — нервно сказала Улита. — мы познакомились ночью у одного ресторанчика. Они пригласили меня и попытались подпоить. Ослы! Ты же знаешь, я могу выпить три ведра. Потом они повезли меня сюда. Я поехала забавы ради. Лишь бы забыть Эссиорха. Я рассчитывала поболтать и слегка развеяться, но тут этот хам, это мерзкое быдло назвал меня знаешь как?
— Как? — спросила Даф.
Улита пристально уставилась на нее:
— Ты бы как меня назвала?
— На их месте или на своем? — уточнила Даф.
— На их.
Даф задумалась. Тут главное было не предположить лишнее.
— Оценивая интеллект этой публики, они могли называть тебя «классной» или «клевой». Ты обиделась на «клевую»? наивно спросила она.
— Ничего подобного, у меня современные взгляды. Мне говорили и не такое. Но этот парень вывел меня из себя. Он назвал меня жирной коровой и спросил, сколько я заплачу ему, если он меня поцелует! — произнесла Улита дрожащим голосом.
— Вот сволочь! Это он был с прокушенной рукой? — спросил Меф.
Ведьма мотнула головой:
— Думаешь, он отделался бы так легко? С прокушенной рукой был его приятель, который попытался меня ударить. Того мерзавца уже нет, Он умер, причем умер быстро, досадно быстро. Если бы я могла, я оживила бы его и убила во второй раз, но только уже медленно.
Отчего он умер?
— Разрыв сердца, надо полагать. Не знаю уж, что там намалюет патологоанатом. Тебе я могу сказать проще: я наслала на него порчу, — с ледяным спокойствием сказала ведьма.
Даф тревожно уставилась на нее, не зная, верить или нет. Потом внезапно поверила, и ей стало жутко.
— Не беспокойся, я не скажу Мамзелькиной и Арею, — пообещала она.
Улита передернула плечами:
— Говори, если хочешь. Думаешь, Аиду или Арея взволнует смерть какого то ничтожества? Для них людишки — нуль, разменная монета. Даже если бы я, взяв топор, устроила бы тут кровавое месиво, Арей и не почесался бы, а Мамзелькина, эта старая перечница, так же спокойно пила бы медовуху и курила бы свою травку.
— Табак! — поправил Меф, вспоминая глиняную трубочку Аиды Плаховны.
— Наивный болван! Поменьше верь этой дряхлой дуре! Я бы тебе многое могла про нее порассказать! — сказала Улита.
Мефу неприятно было, что Улита так отзывается о Мамзелькиной, но одновременно он ловил себя на том, что жадно прислушивается к ее словам.

Глава 6
ЕGO TE INTUS ET IN CUTE NOVI

Композиционный прием, использованный Генри, состоит в том, чтобы начать рассказ с конца, довести его до начала и закончить серединой.
Джером К. Джером

Меф проснулся, когда что то холодное коснулось его шеи. Он открыл глаза и понял: одно неосторожное движение — и он станет на голову короче. У кровати с обнаженным клинком в руках стоял Арей. За окном вяло разгорался рахитичный зимний рассвет. Снег продолжал валить, и снежинки перед тем, как окончательно занять свое место в сугробах, с любопытством заглядывали в окно резиденции мрака.
— Скверно, синьор помидор! Ты дрыхнешь как молочный поросенок. Я трижды касался твоей щеки мечом, и всякий раз ты отмахивался от него и зарывался в подушку… Хорош воин! Если это называется боевой интуицией, то я император Аляски!
— Но я спал! — сказал Мефодий с вызовом.
— «А вот кочевряжиться не надо! Мой покойный муж очень любил этот борщ!» — заметила старушка, нахлобучивая на голову воришке кастрюлю с кипящим варевом, — проговорил Арей.
— Что, уже и спать нельзя?
— Сам делай выводы. Спящий страж — прекрасный объект для атаки. Неподвижен, безоружен. Даже если проснется и меч окажется рядом — очень неудобное положение для защиты…
Арей разжал руку, и меч исчез. Начальник русского отдела подошел к стене и сдернул простыню, закрывавшую одну из картин. Меф терпеть ее не мог, однако картинам полагалось висеть в каждом помещении резиденции на Большой Дмитровке.
— Давненько я не видел это монументальное полотно! Подумать только: «Лигул на третьем съезде партии самоубийц». Только ты не совсем правильно ее повесил, — с усмешкой произнес Арей.
Уцепившись за стол, Лигул болтался сверху и, видимо, возмущенно визжал, дергая ногами. Самоубийцы, столпившиеся уже внизу, на бывшем потолке, вежливо ждали, пока глава Канцелярии разожмет пальцы.
— Я переворачиваю ее каждую неделю, — похвастался Меф.
— Чтобы дать малютке Лигулу оценить радость полета? Очень заботливо с твоей стороны, — хмыкнул Арей. — А видишь вот этого самоубийцу слева? Ну, который собран по кусочкам на выходе из мясорубки?
— Безголовы?
— Нет, рядом. Это сам художник. Лигулу не понравилось, как у него прорисованы уши. Он почему то убежден, что в жизни уши у него гораздо меньше.
— Разве? — усомнился Меф.
— Ты случайно не тот художник? Он тоже мяукнул «разве?» на замечание Лигула… А теперь к делу! Где эйдос валькирии одиночки? Почему я до сих пор его не вижу?
Меф улыбнулся торопливой, неловкой улыбкой человека, который хотел незаметно уйти из гостей, но его поймали на пороге. Отвечать не имело смысла. На риторические вопросы отвечают только дураки.
— Мрак шлет депешу за депешей. Не усложняй курьерам жизнь! Очень скоро Канцелярия может потерять терпение и просто прислать тебе дарх. Понимаешь? — спросил мечник, с каким то странным сочувствием взглянув на Мефа.
— Ну и пускай присылает, — сказал Меф легкомысленно.
Арей провел языком по сухим губам. Меф узнал это движение — быстрое, почти змеиное. Так Арей нередко делал, когда, высыпав на стол песчинки захваченных эйдосов, бережно сметал их гусиным пером к центру стола.
— Боюсь, ты не представляешь последствий своих слов. Дарх по определению не может быть пуст , — сказал мечник веско. Сердце Мефа пропустило один такт. Затем два или три раза отработало ровно и пропустило еще один. Он понял.
— Пустой дарх немедленно отберет у тебя твой собственный эйдос. Странно, что Лигул до сих пор не прокрутил эту комбинацию, — протянул Арей, разглядывая болтавшегося на перевернутой картине горбуна.
Тот, жадно прислушиваясь, перестал дергать ногами.
— Хотя я, кажется, догадываюсь, отчего он тянет. Вообрази себе ситуацию, при которой твой эйдос оказывается в твоем же дархе. При этом раскладе ты добровольно отрекаешься от своей души. Фактически сам становишься собственным поработителем. В результате ты будешь, конечно служить мраку, но всему мраку, а не конкретно Лигулу… Сейчас же наш малютка сам мечтает получить твой эйдос в свой дарх. Иметь эйдос повелителя мрака в своем дархе — это уже кое что. Ты будешь главой мрака, а Лигул — твоим хозяином. Ощущаешь разницу?
— Есть такое дело. Ничто так не губит абсолютные идеи, как мелочный эгоизм, — прокомментировал Меф.
Горбун гневно дрыгнул ногой и, разжав руки, шлепнулся на головы самоубийцам. Те, хотя и делали вид, что ловят, в последний момент расступились и позволили ему упасть.
— В общем, не теряй времени, синьор помидор! Отправляйся за эйдосом валькирии! — сказал Арей настойчиво.
Мефу стало жаль валькирию. Он вспомнил ее лучистые, грустные глаза и как порхало копье в ее руках. Копье, которым она великодушно не нанесла ему ни одного действительно опасного удара, хотя могла бы нанести десяток. «Это нечестно. Получается или я, или она», — подумал он.
— А если не отдаст? — спросил Меф с надеждой.
— Я догадываюсь, что ситуация тебя не радует, однако организация, в которой ты работаешь, мягко говоря, занимается не благотворительностью. Не отдаст — попроси получше. Никогда не видел в магазине шутливый плакат: «Купи у нас — или я застрелю этого пca? Используй тот же принцип! — сказал Арей.
Лицо мечника пожелтело от затаенной боли. Мефодий вспомнил, при каких обстоятельствах погибли его жена и дочь. И, хотя он отомстил, месть не ослабила боль. Странно другое, то, что после этой истории Арей не перешел на сторону света. Наверное, потому, что дорога крови и мести не ведет в райский сад, чьей бы кровь ни была. Даже перебей Арей Лигула и всех его соратников — он лишь занял бы их место, не более того.
Арей сунул руку в карман и достал маленький стеклянный шар.
— Держи! — приказал он.
Меф осторожно взял. Шар был холодным и, учитывая скромные размеры, неожиданно тяжелым. То, что находилось внутри, нельзя было назвать просто черным. Непроницаемый, холодный, сосущий мрак из глубин Тартара.
— Брось его под ноги валькирии и не забудь закрыть глаза! Выжди минуту, а затем, можешь мне поверить, она отдаст тебе эйдос, шлем и все, что ты захочешь… — сказал мечник.
— Если все так просто, то почему этот шар не может бросить какой нибудь комиссионер? — спросил Меф.
Арей ухмыльнулся:
— Нашел где искать героев! Копье валькирии летит немного дальше стеклянного шарика — и комиссионерам это хорошо известно. Ступай, Буслаев!…
Мечник круто повернулся и вышел. Меф услышал, как скрипят под его весом рассохшиеся ступени.
— На улице тебя ждет Тухломон. Он подскажет, где найти валькирию одиночку, — донесся с лестницы голос Арея.
Меф быстро оделся и спустился в приемную, еще пустую в этот час. Буслаев был рад этому. Ему не хотелось никого видеть, даже Дафну.
Мраморные колонны белели в темноте. В уютных нишах скрывались многочисленные упаднические диванчики — плод дизайнерской фантазии Улиты. Слово «упаднические» можно было трактовать в разных смыслах, поскольку падать на них было чрезвычайно приятно.
Меф дернул примерзшую дверь. Снега за ночь намело столько, что Меф присвистнул. Большая Дмитровка представляла собой вылизанную ветром снежную равнину. Мефа кто то окликнул. Он увидел Тухломона. Комиссионер, одетый в тулуп, полулежал в санях. Впряженный в сани олень разрывал мордой снег в поисках гипотетического ягеля. Олень был крупный, широкогрудый и имел то несколько отрешенное выражение морды, которое имеет уважающий себя северный олень.
— Что, нравится? Это олень Клауса, — сказал Тухломон. Слова «Санта» он по определенным причинам технического характера произнести не мог.
— Откуда он у тебя?
— Душещипательная история! Как то Дед Мороз завязался с Клаусом. Развозя подарки на Аляске (все таки исконно наша территория!), он подрезал его на троечке вьюжных коней и случайно отбил у оленя рог. Вот тот, правый, видишь? Ну притормозили, ясное дело. Клаус вылез и пошел разбираться. Слово за слово — зацепились. Клаус что то неуважительно вякнул про Снегурочку, мол, видали мы таких внучек, а Дед Мороз в ответ поинтересовался, какие, отношения у Клауса и его гнома. В общем, Клаус ударил слева, а Дед Мороз поднырнул, встретил его в корпус и добавил справа в челюсть. Отличная школа русского бокса! Когда Клаус очухался, Дед Мороз уже уехал, а саночки с оленем, признаться, я увел… Хороши сани, а?
Тухломон говорил это восторженно, ответственно надувал щеки, и именно поэтому Буслаев сильно усомнился, что все сказанное им является истиной хотя бы в далеком приближении. Он давно усвоил, что самые глупые вещи говорятся всегда с самым умным выражением лица. Причем не только Тухломоном.
— Ну что, поскакали? — нетерпеливо спросил Тухломон, когда Меф, чтобы не увязнуть в снегу, одним прыжком перескочил в сани.
— Поскакали! — согласился Меф.
Одно дело — сказать самому, другое дело — услышать. Физиономия Тухломона выразила лексическое недоумение. Он совсем не был уверен, что на оленях скачут. Ну, может, едут, несутся, тащатся? Хотя какая разница? Были бы копыта!
— Н но, залетный! — крикнул Тухломон, щелкая кнутом.
И опять же в единственном числе это прозвучало убого и даже где то двусмысленно. Олень оторвал от снега морду. Сани дернулись. Мефодий, не устояв в санях, упал на медвежью шкуру. А олень уже несся, выполняя поручение своего пластилинового возницы. Широкие сани, не проваливаясь, скользили по снегу. Все быстрее, быстрее, быстрее мелькали дома. А снег падал и падал. Мягкий, спокойный, сознающий свою силу. Должно быть, еще в воздухе каждая снежинка выбирала место и, не тратя времени даром, степенно его занимала.
Автомобили давно превратились в снежные кучи. Дорожные знаки заиндевели и казались выцветшими. Вырываясь из переулков, ветер лохматил снег, качал вывески и сразу отскакивал, наигравшись. Делал он это неохотно, апатично, на одной ноте, словно страдая от зубной боли. Будто не дул, а играл чеховскую пьесу.
— Мы к валькирии? — крикнул Меф в пластилиновое ухо.
Тухломон утвердительно взмахнул кнутом.
— Н но, пошел, волчий завтрак!… Три недели выслеживал — выследил таки!… От меня не уйдешь! Везде отыщу! Ежели у кого эйдос есть, я просто нюхом чую! Под землей не спрячешься! — говорил Тухломон с самолюбованием.
Мефу, у которого эйдос тоже был на месте, захотелось толкнуть комиссионера ногой в спину и сбросить в сугроб. Возможно, так ему и следовало поступить.
Полчаса спустя Тухломон лихо подвез Мефодия к высокому забору, за которым начинался лес. Здесь он попытался натянуть поводья и остановить оленя извозчицким «тпр ру!», однако на оленя его «тпр ру» подействовало как на неврастеника возбуждающая пилюля. Несколько боком, скосив морду, он продолжал нестись и остановился лишь у самого забора, когда Мефу начинало уже казаться, что он сейчас разобьет сани вдребезги.
— Уф! А я уж было струхнул! — сказал комиссионер, вытирая со лба пластилиновый пот. Вам теперь через заборчик и все время прямо. Вон то высокое дерево видите? Вам чуток правее надо держаться.
— А ты со мной не пойдешь? — спросил Меф.
Тухломон замотал головой с такой энергией, что захлопали уши.
— Ни в коем случае! Я маленькое, ранимое и хрупкое существо с. Мне о копье валькирии уколоться никак нельзя с. Даже единым пальчиком! Вас она, может, еще и помилует, а меня ни в коем разе с. Без всякого сумления! Уж больно мы жалки с и ничтожны с, на ихнее рассуждение! — кривлялся Тухломон и пакостно улыбался, показывая проеденные зубки.
Меф спрыгнул с саней, отошел на пару шагов и обернулся. Тухломон уже исчез, мало заботясь о судьбе оленя. Олень постоял немного, лизнул забор, ткнулся мордой в снег и тоже пропал, оставив неясный запах задохнувшейся кислой капусты.
«И этот туда же!» — подумал Мефодий разочарованно.
Перед тем как лезть через забор, Меф купил в утопающем в снегу киоске бутылку воды. После общения с Тухломоном ему хотелось прополоскать рот. Мефа кто то окликнул. Он оглянулся. На автомобильной шине сидел заросший бомж в женской дубленке, грязной настолько, что ее начальный цвет был неопределим.
— Хочешь совет, брат? Деньги надо хранить в швейцарских франках! Это единственно стабильная валюта! Ей не грозят никакие потрясения!…
— Буду знать, — сказал Меф.
— Бутылочку не выбрасывай, дай хлебнуть, умоляю!
Вздохнув, Меф сунул бомжу недопитую бутылку и еще десять рублей. Вообще служащим мрака оказывать кому либо бескорыстную помощь не полагалось, но, учитывая, что бомж потратит их скорее всего на водку, пожалуй, что и можно. Тут Лигул не придерется.
Рядом с бомжом лежала большая грязно желтая собака. Морда пса имела выражение сдержанное, умное и очень даже себе на уме. Меф даже озадачился. Ему никогда не приходилось видеть такого умного пса.
Буслаев уже выпрямлялся, когда желтая собака вдруг вскочила и, не лая и даже не рыча, распорола ему зубами карман.
— Кыш! Прочь! Вон пошла! Вот я тебе! — закричал бомж, размахивая руками. Он не столько оттаскивал собаку, сколько мешал Мефу. Наконец он вцепился псу в ошейник и оттащил его от Буслаева. — Видно, плохой ты человек, брат! Она у меня никого никогда не кусала! — укоризненно сказал он Мефу.
— Какой есть! — сдержанно произнес Меф и, покосившись на собаку, вновь подозрительно затихшую, пошел к забору. История ему не понравилась. С другой стороны, не убивать же собаку, разодравшую ему карман?
Бомж проводил Буслаева задумчивым взглядом и, обращаясь к своему псу, негромко произнес;

Facilis descensus Averni —
Noctes atque dies pa tet atri janua Ditis —
Sed revocare gradum superasqu evader ad auras,
Hoc opus, hie labor est.

Пес серьезно взглянул на хозяина, точно знал, что именно Авернское озеро в Кампании считалось во времена Вергилия преддверием подземного царства.
Убедившись, что Мефодий перемахнул через забор парка и не может ни слышать его, ни видеть, бомж расстегнул ворот. Под женской дубленкой блеснули золотые крылья.
— Генеральный страж Троил, как слышите меня? Это Гай, наблюдатель тайного караула! Мефодий Буслаев проследовал к валькирии одиночке!… — произнес он, потянув цепочку.
— Шар подменили? — спросил голос из крыльев.
Наблюдатель тайного караула Гай взглянул на пса. Пес приоткрыл пасть. На снег выскользнул стеклянный шар со сгустком мрака.
— Да, Генеральный страж. Страж под личиной Энний выполнил задание! — сообщил наблюдатель и почесал псу шею. Страж под личиной высунул язык и запыхтел, крайне довольный. Заметно было, что работать псом ему нравится.
— Значит, новый шар со светом из Эдема уже у Буслаева? Тем лучше. Если он бросит его под ноги валькирии, то погибнет в ту же минуту. Собственное зло вернется к нему, — грустно прозвучал из золотых крыльев голос Троила.

В лесу снега было еще больше. Меф держал курс на высокое дерево, которое указал ему Тухломон. Поначалу ему казалось, что дерево где то рядом, но чем ближе он подходил тем дальше оно отодвигалось. Наконец Мефодий сообразил, что дерево, вероятнее всего, растет на холме, он же медленно поднимается наверх.
В ботинках чавкало. В брюки набилось столько снега, что Меф почти перестал ощущать снежное покалывание. Ему было уже все равно. Он чувствовал себя как студент, который, попав под летний ливень, вначале пытается спрятаться под пакетом, затем втягивает голову в плечи, чтобы не затекало за ворот, и под конец, когда нечего терять и некуда уже больше промокать, хладнокровно идет прямо по лужам, насвистывая идиотическую песенку.
Несмотря на то что ноги увязали, Меф двигался не отдыхая, с невероятным упорством. Лишь однажды Буслаев остановился, когда увидел на снегу свежие кошачьи следы. Цепочка следов пересекала поляну, тянулась метров двадцать и исчезала, будто кот, невесть как оказавшийся в лесу, провалился под снег или был унесен хищной птицей.
Наконец Меф миновал огромную сосну, указанную ему Тухломоном. Снег продолжал валить. Небо было неразличимо. «Ну и куда дальше?» — подумал Буслаев, недоуменно озираясь. Он не видел ничего, что могло служить жилищем валькирии. Темные, влажные стволы деревьев разлиновывали снегопад. Внизу под пригорком рос кустарник, похожий на спутанные волосы. Глаза Мефа, прежде скучавшие в снежном однообразии, быстро заблудились среди суетливого мелколесья, сомкнувшегося вокруг царь сосны.
Неожиданно взгляд Мефа зацепил что то лишнее, случайное, логически необоснованное. Это была веревка, свисавшая меж четырех столбов. Он сделал шаг навстречу, вскинул глаза и увидел днище вагончика. Меф подпрыгнул и, уцепившись за веревку, стал быстро карабкаться. Узлы очень ему помогали. Веревка уходила в щель, выпиленную в люке. Понимая, что, пока люк закрыт, подняться ему не удастся, а постучать означает выдать себя, Меф потянулся к рукояти меча. Однако прежде, чем он извлек меч, люк распахнулся и чья то мощная рука втащила его за шиворот внутрь вагончика. Запоздало Меф понял, что его появление не прошло незамеченным.
Меф вырвался и, перекатившись, увернулся от удара булавой. Промахнувшийся Антигон — а это был он! — вновь занес булаву, но, увидев, что рука Мефа уже на рукояти меча, отскочил.
— А, Буслаев! Притащился таки! Дождались на свою лысину! Умный, прекрасный юноша с множеством совершенств! — крикнул он.
Меф, не знавший речевых особенностей Антигона, немного удивился. Меч, выдвинутый до половины, вновь вошел в ножны. С чего это Антигон говорит ему комплименты? Откуда Буслаеву было знать, что «прекрасный юноша с множеством совершенств» на языке кикимора означает обремененного множеством недостатков мужа козы.
Меф огляделся. В полумраке он видел ничуть не хуже, чем при дневном свете. Это началось еще в детстве. Мефа уже тогда привлекала темнота. Наверное, потому, что для него темнота никогда не была полной. В одном черном он различал до сотни разных оттенков.
Внутри вагончик был не так уж и тесен. Длинный дубовый стол, лавки, кадка с водой, мишень с торчащим в ней метательным ножом и неожиданный для такой обстановки ноутбук. Ирке непросто было полностью отказаться от старых привычек.
Самой валькирии в комнате не было. Во всяком случае, Меф ее пока не замечал.
— Ну скажи, что ты тут нашел? Чего тебе надо, красавец нестрашный? Отвечай Антигону! — продолжал бушевать кикимор. Он подскакивал к Мефу, как пес, который хочет укусить, но все никак не наберется храбрости.
— Уже бегу отвечать! Мне нужна твоя хозяйка! — сказал Буслаев.
— Убирайся, красавчик потноглазенький! Мерзкой хозяйки нет! Она ушла!
— Так позови ее!
— Говорят тебе: нету никого! А ну крути виласапет!… Ушла она! Ушла! — крикнул Антигон.
Мефу показалось, что маленькие хитрые глазки кикимора быстро скользнули к единственной двери, ведущей в другую часть вагончика.
— Куда она ушла? Уж не туда ли? — насмешливо спросил Меф, кивая на дверь.
Кикимор сердито подпрыгнул, и Буслаев понял, что не ошибся.
— А а а, пронюхал таки, птиц ползучий, свин летучий! Не пущу! Только через мой живой труп! Видал я тебя на троне в сафьяновых сапогах! — с яростью завопил Антигон, загораживая дверь.
Меф впервые озадачился. Уж больно это на «троне в сафьяновых сапогах» походило на хрестоматийное в «гробу в белых тапочках». Сделав вид, что собирается прыгнуть вперед, он добился того, что слуга валькирии метнул в него булаву, от которой Меф ушел шагом влево с легким уклоном. Школа Арея — есть школа Арея. Меч — продолжение руки, тело — тень мысли. Теперь согласно той же школе нужно было резко сократить дистанцию, отвлечь кикимора ложным рубящим ударом и прямым выпадом вогнать меч ему в шею, сразу над панцирем. Вот только панциря у Антигона не было, да и желание убить это нелепое существо у Мефа отсутствовало.
Позволив, кикимору кинуться за булавой, Меф подставил ему ногу и, дернув дверь на себя, ворвался в соседнюю комнату.
— Валькирия! Где ты? — окликнул он, озираясь.
Он находился в спальне. Справа была узкая кровать, чуть левее кресло и низкий столик, заваленный книгами. Валькирии нигде не было видно. Меф машинально опустил взгляд и… замер. В шаге от него, оскалившись, прижалась к полу белая волчица. Желтые выпуклые глаза неотрывно смотрели на горло вошедшего.
— Спокойно, подруга, спокойно!… — быстро сказал Меф.
Он мгновенно понял, что резких движений делать не следует. Но и пятиться назад не стоит. Нужно вести себя раскованно и по возможности дружелюбно. Мефодий не испугался. Давно прошло то время, когда он был способен испытывать страх. В сущности, страх — самое бесполезное и самое неокупаемое чувство. В самосохранении логика еще есть, но в этом случае самосохранение и страх стоит разграничить. Самосохранение — это круг, который удерживает на плаву и позволяет подольше не расстаться с телесным мешком. Страх же — камень, тянущий на дно.
Буслаев даже не попытался направить клинок навстречу волку, опасаясь, что тот случайно налетит на него. Вместо этого Меф наклонился и твердо заглянул зверю в глаза. Уши волка были прижаты. Кожа на переносице морщилась.
— Хороший песик!… Умный песик!… Послушный песик!… — произнес Меф и сам понял, что сморозил глупость. «Песик» выскочил у него спонтанно. Волчица мало походила на песика. С другой стороны, в такие минуты важны не слова, а уверенность.
Зверь не прекращал рычать, но и не нападал. Шерсть на загривке волчицы мало помалу улеглась. Клыки, которые при появлении Мефа обнажились полностью, скрылись почти наполовину. Лишь в прямом волчьем хвосте все еще таилась подозрительность.
— Хорошая девочка! Ласковая девочка!… Нежная моя девочка! — сказал Меф и, сам не зная зачем, из озорства ли, из желания ли испытать степень своей власти над зверем, осторожно, почти неуловимо стал протягивать к волчице руку.
Волчица предупреждающе щелкнула зубами. Ирка, даже в волчьем образе, даже в те минуты, когда ее человеческая память почти затиралась волчьей, не любила лишних нежностей. При всем при том Мефодий ощущал, что он на верном пути.
Дверь осторожно скрипнула. В щель просунулась украшенная бакенбардами физиономия Антигона.
— Куси его! Куси! Ты что, не видишь: это Мефодий Слюняев! — посоветовал кикимор волчице.
Прежде чем кикимор успел договорить, Буслаев цепко схватил его за бакенбарды и приставил к шее меч. Антигон рванулся, но скосил на клинок глазки и прикинулся паинькой.
— Ой, милый принц туточки! Очень приятно! Со всем нашим агромадным удовольствием! — сказал он.
«Милый принц» пощекотал ему шею мечом. Клинок отстранился. Он был брезглив и не любил заросшие шеи. Разбираться с заросшими шеями — дело бритв. Желтые глаза волчицы следили за ними, пожалуй, с интересом. В целом она вела себя довольно спокойно, хотя и продолжала рычать.
— Ты меня утомил!… Или ты произносишь клятву верности и гостеприимства, или я отрежу тебе для начала ухо! — сказал Буслаев.
— Какое: правое или левое? — деловито спросил Антигон.
— Вначале левое, а потом правое! — сказал Меф.
Кикимор, возможно, еще бы посомневался, но клинок, изогнувшись, потянулся к его левому уху; Что что, а оттяпывать уши он любил. Меф знал, что ему пообещать.
— Я согласен! Клянусь, клянусь! — быстро крикнул Антигон, испытывавший к своим гномьим ушкам почти комиссионерскую нежность.
— Этого мало. После «клянусь» можно про себя добавить все, что угодно. Например: «Клянусь пристукнуть этого гада Буслаева кирпичом при первом удобном случае». Мне нужна универсальная клятва верности, единая для света и мрака.
— Не знаю я никакой клятвы! — заупрямился Антигон.
Меф недоверчиво усмехнулся:
— Ну не знаешь — так не знаешь! Повторяй за мной! Verba animi proferre et vitam impendere vero .
Судя по тому, как Антигон скосил на Мефа глазки и как он заскрипел зубами, клятва была ему известна и очень даже хорошо. Клятва эта возникла в Средние века, когда в исключительных случаях стражам света и мрака приходилось путешествовать вместе и укладываться спать у одного костра. Только она одна гарантировала, что до утра у тебя не срежут дарх, не уведут крылья, да и сама голова не будет отделена от туловища предательским ударом меча. Вздумавший нарушить клятву пожалел бы об этом многократно.
— Verba animi proferre et vitam impendere vero! — неохотно произнес Антигон, пытаясь смухлевать хотя бы в одной букве.
Но нет, сухой, внезапный удар грома, донесшийся снаружи, доказал, что, несмотря на все фокусы Антигона, клятва была принята к сведению светом и мраком. Меф немедленно отпустил кикимора и, спрятав меч в ножны, опустился в кресло. Он ощущал нелепость ситуации: злобный паж, волчица и он, Меф, невесть зачем вторгшийся в их полоумный лесной мирок.
Волчица продолжала настороженно следить за ним.
— Антигоша, зайчик, кофейку не принесешь? — попросил Меф.
— Я его отравлю! — мстительно прошипел кикимор, знавший уже, что от клятвы никуда не денешься.
— Угу… Только отрави, горяченький! И сахара две ложки… Это очень важный нюанс: не одна, не три, а именно две ложки! Не перепутай! — сказал Меф.
Антигон быстро взглянул на Буслаева, на спокойно лежащую волчицу, и его мятая физиономия выразила недоумение. Видимо, встреча света и мрака должна была протекать куда как кровожаднее.
— А кофе полторы ложки на стакан, если он растворимый! — продолжал Меф.
— Не учи быка бодаться, отца ругаться и слона слоняться! — раздраженно отвечал Антигон.
Ругаясь и ворча, кикимор уплелся и закрыл за собой дверь. Страшный грохот посуды, раздавшийся минуту спустя, подсказал Мефу, что кофе Антигон все же делает, и притом с большим чувством.
Не теряя из веду волчицу, Меф взял со столика книгу и прочитал вслух абзац, крест накрест зачеркнутый ногтем; «Доказывать нелепость дуэли не стоит — в теории его никто не оправдывает, исключая каких нибудь бретеров и учителей фехтования, но в практике все подчиняются ему для того, чтобы доказать черт знает кому свою храбрость. Худшая сторона дуэля в том, что он оправдывает всякого мерзавца — или его почетной смертью, или тем, что делает из него почетного убийцу. Человека обвиняют в том, что он передергивает карты, — он лезет на дуэль, как будто нельзя передергивать карты и не бояться пистолета. И что за позорное равенство шулера и его обвинителя!» .
Меф захлопнул книгу.
— Я разочарован, валькирия. Скверная мыслишка, на троечку с о очень большим минусом. Арея бы передернуло от такой цитатки. В том обществе, где нет дуэлей, нет и чести. Надеюсь, валькирия, ты с этим согласна, иначе зачем бы тебе пришлось перечеркивать эти строки? — сказал он.
Волчица внимательно слушала. Едва ли понимала, но не пропускала ни звука. Ее рычание давно перешло в клокотание, волнами сопровождавшее голос Мефодия. Дважды она принималась грызть говяжью кость и дважды бросала, хотя была голодна. Что то неясное, необъяснимое со звериной точки зрения беспокоило волчицу. Это превращение было особым. Волчица, которую тревожило полнолуние и ее собственные, смутные желания, заняла все сознание, не пустив Ирку даже на роль наблюдателя. И именно в этот день в приюте валькирий волей случая появился Меф.
Буслаев захлопнул книгу и взял другую. На этот раз это оказались «Опыты» Мишеля Монтеня. Меф скосил глаза и откровенно удивился обилию «умных» книг на столе. У большинства тех, кого он знал, серьезные книги всегда соседствовали с двумя тремя томиками беллетристики, причем беллетристика всегда выглядела куда как более зачитанной.
— Я знал только одну девушку, поглощавшую серьезные книги в таком количестве. И ноутбук у нее тоже был. Когда то мы дружили. А сейчас что я ей скажу, если мы увидимся? «Привет! Как дела?» — произнес Меф задумчиво.
Буслаев почувствовал, что, произнося это «когда то», он предает если не саму Ирку, то ее далекий, почти идеальный образ, слившийся с его прошлым, с тем временем, когда он был одинок и никому не нужен. Ни Эдьке, ни Зозо. Только Ирке и Бабане, которая, любя Ирку, любила и Мефа ее отраженной любовью. Felix qui quod amat, defendere fortiter audet . И эта измена ничуть не отличалась от реальной. Каждый предмет, каждая мысль имеют свою тень. Все слова материальны. Все мысли материальны. В одной только материи не так много материальности, как ей самой того хочется.
Неожиданно что то коснулось его левого колена. Меф вздрогнул, увидев на нем морду волчицы. Когда она подошла, что привлекло ее? Быть может, голос? Зверь приблизился настороженно, точно опасаясь укуса или удара. Меф потрепал волчицу за ухом, однако совсем мимолетно, потому что волчица, встревоженная его прикосновением, отскочила к стене и зарычала.
Меф продолжал читать, изредка отрывая от книги глаза. Так прошло около четверти часа. Внезапно волчица перестала метаться и издала неясный, тревожный звук — нечто среднее между воем и попыткой заскулить. С ней явно что то творилось. Она то беспокойно ходила по комнате, то замирала, то в замешательстве вскидывала морду.
— Превращаешься? — спросил Меф.
Зверь отозвался воем. Меф понял, что разговаривать с волчицей в этот миг все равно что читать сонеты Шекспира человеку, которому тупой пилой отнимают ногу. По телу зверя пробежала судорога, распластавшая его на полу. Кости росли непропорциональными толчками. В жалобном вое проступало нечто родственное человеческой речи. Шерсть вылезала клочьями. Изгибающаяся спина и ноги были уже человеческими, но передние лапы и морда оставались волчьими. Волчица пыталась приподняться и всякий раз падала.
Меф подумал, что более удачного момента для нападения на валькирию одиночку не существует. В таком состоянии ее зарубил бы даже комиссионер, не говоря уже о том, что можно просто бросить шар. Но Меф чувствовал, что не сделает этого, хотя за спиной у него и маячила мрачная тень Лигула с дархом в руке.
Наконец изменение коснулось лицевых костей. Волчица щелкала зубами и выла, медленно подползая на четвереньках к Буслаеву.
«А она ничего… Какая смуглая гибкая спина! Вообще хорошо, что я не слабонервный!» — подумал Меф, ласково почесывая почти превратившуюся Ирку за ухом. Несколько мгновений спустя превращение вполне завершилось, и лишь сознание оставалось пока волчьим. Ирка подвывала и терлась лицом о его колено. Сообразив, что еще немного — и к валькирии вернется разум, Меф поспешно встал и набросил на раздетую валькирию покрывало.
Стыдливость — прекрасное качество, но схлопотать в шею копье потому только, что случайно увидел нечто не предназначенное для публичного просмотра, удовольствие небольшое. Понимая это, Меф вновь опустился в кресло и невинно уткнулся в томик Монтеня.
Негодующий возглас и надвинувшаяся на страницы книги тень подсказали Мефу, что сознание валькирии одиночки вернулось и незнакомец на кресле, скрывающий лицо за книгой, обнаружен.
Книга отлетела в сторону, отброшенная круговым ударом ноги. Меф оценил растяжку. Принимая во внимание мешавшее покрывало, удар был хрестоматийно хорош, Ирка увидела лицо того, кто сидел на кресле, и, вскрикнув, отшатнулась. Копье, уже занесенное для удара, выпало у нее из рук.
— Привет! — поздоровался Меф.
— ЭТО ТЫ?
Схватив с пола одежду, спавшую с нее, когда она превратилась в волчицу, Ирка метнулась за ширму.
В дверь просунулся Антигон. Испытующе покосился на Мефа, на хозяйку. Ирка закричала на него, метко швырнула ботинком, и кикимор сразу скрылся. «Какие чистые патриархальные отношения!» — оценил Меф.
— Ты здесь давно? — спросила Ирка из за ширмы.
— Ну, некоторое время, — сказал Меф осторожно.
— Некоторое время — это сколько? Десять минут? Пять? Минуту?
— Ну… минут сорок. Во всяком случае, не больше часа, — предположил Буслаев.
— ТАК ДОЛГО? И я… волчица тебя не разорвала?
— Как видишь: нет. Она неплохо ко мне отнеслась.
— Да уж! Ты небось сидел на шкафу!
Меф обвел глазами комнату, однако шкафа так и не увидел. «Спишем на речевой оборот», — решил он и сказал:
— Я чесал ее за ухом, пока она лизала мне руку… — заметил он.
Ирка двинулась с таким негодованием, что ширма упала. Хотя она была уже не нужна. Валькирия успела натянуть джинсы и свитер.
— Тебе? Руку? Да она отгрызла бы ее по локоть!
— Ну хорошо. Я преувеличил. Она не лизала мне руки. Она всего лишь положила морду мне на колени, — признался Меф.
Ощутив смутно, но верно, что на этот раз все сказанное правда, валькирия резко отвернулась.
— Какой позор! На колени! — сказала она.
— Я не понимаю, чего тут такого унизительного? Волчица положила мне на колени морду, я почесал ее за ухом, — удивился Меф.
Валькирия метнула копье, мгновенно оказавшееся у нее в руке. Копье вонзилось в спинку кресла в нескольких сантиметрах от уха Мефа. Буслаев даже не сдвинулся с места. Он знал, если бы валькирия одиночка действительно пожелала попасть, она бы не промахнулась.
— Признайся, что ты солгал! Она бы не позволила! — крикнула валькирия чуть не плача.
Меф многозначительно промолчал. Зачем дедать чужую работу? Пусть теперь потрудится воображение. Валькирия бросилась лицом на кровать и зарылась лицом в подушку. Спина ее вздрагивала. Ирка ощущала, что Меф не солгал. А раз так, то какой позор! Неужели ее любовь к этому насмешливому типу так сильна, что проникла даже в сознание волчицы? Это уже полный финиш!
Кто — то толкнул дверь. В спальню ввалился Антигон с подносом, на котором стояла кофейная чашка. Избегая взгляда Ирки, он подошел к Мефу и протянул ему чашку.
— Ваш кофе, Осляндий Слоняев! Пейте — не обляпайтесь! — сказал он мрачно и, повернувшись, ушел.
Ирка проводила кикимора взглядом, полным изумления. Затем перевела глаза на Мефа:
— АНТИГОН СДЕЛАЛ ТЕБЕ КОФЕ? ДА МНЕ ОН ЕГО СРОДУ НЕ ДЕЛАЛ!
Меф отхлебнул из чашки.
— Это заметно.
— Что?! — не поняла Ирка.
— Как что? Дилетантизм налицо. Сахара здесь явно больше двух ложек! Я же его просил! — сказал Буслаев.
Валькирия заметалась по комнате.
— Это наглость! Ты уволок моего пажа! Ты заставил волчицу положить тебе морду на колени Ты… ты… ты… просто негодяй!
Меф слушал ее и досадливо хмурился. У него было ощущение дежавю. Когда то он уже слышал подобные интонации. Но где, у кого? У Дафны, когда он впервые прикормил Депресняка? Или все таки не у Дафны? Дальше память не пускала. Он словно пытался вспомнить некое хорошо известное ему слово, но не мог.
— Как тебя зовут, валькирия? — спросил он быстро.
— Ирка, — ответила она прежде, чем успела подумать. Есть вопросы, ответы на которые записаны на подкорку, и выскакивают быстрее, чем разум успевает предостеречь, что лучше промолчать.
— Ирка? — удивился Меф. — Я знал когда то одну Ирку… Ту самую, которую ты похитила и вернула. И зачем тебе это надо было? Нелепость какая то. Одни Ирки крадут других.
Память нашарила нить, но тотчас ее упустила. Ирка испытала одновременно и боль, и облегчение. «Он совсем ничего не понял. Даже сейчас! А… это же все магия!» — подумала она.
Мимолетно, но верно валькирия одиночка сообразила, что, даже назови она ему свою фамилию, Меф никогда не связал бы ее с той, другой, до тех пор, пока она намеренно не пожелала бы открыть тайны. Магия, магия, магия…
«Никто из прежних знакомых валькирии не узнает ее. Валькирия не должна открывать никому тайны. Иначе тайна защитит себя сама, и всякий услышавший ее умрет », — прозвучало в памяти навеки затверженное.
Неожиданно ногу Мефа охватило точно жидким огнем. Вскочив, он сунул руку в карман и, дуя на пальцы, достал стеклянный шар. Сплошной темный туман, прежде заполнявший его, сменился золотым, настойчиво искристым, пылающим. Казалось, сияние пытается пробиться наружу и опалить Мефу руку.
Валькирия с недоумением уставилась на шар.
«Она не понимает, что это! Бросить его и все. Я получу ее эйдос, и дарх, который пришлет мне Лигул, будет чем заполнить», — подумал Меф.
Все казалось таким простым. Искусительно простым. Просто разжать пальцы.
— Откуда это? Там внутри свет! — сказала Ирка.
Меф очнулся.
«Да уж. Знала бы ты, какой там свет», — подумал он.
Шар раскалялся в ладони у Мефа. Он едва удерживал его. Буслаеву чудилось, что он слышит запах собственной горелой плоти. То, что он продолжал перебрасывать его из руки в руку, почти не спасало. Еще немного, и шар закончит все сам.
— Здесь есть окно? — крикнул он Ирке.
— Зачем тебе!
— Открой его! Живее!
Мефу казалось, что голос его прозвучал спокойно, но, наверное, в нем было нечто, заставляющее поторопиться. Валькирия на миг застыла, принимая решение, а затем метнулась к стене и сорвала персидский ковер, утепляющий стену. За ковром оказался люк, который Ирка без церемоний вышибла наружу ударом ноги.
Подскочив к окну, Меф размахнулся и с силой швырнул шар между деревьями. Тот прошел по дуге, задел ветку и упал в сугроб метрах в двадцати от «Приюта валькирий». Ирка хотела посмотреть, но Мефодий сбил ее с ног и навалился сверху.
Несколько секунд прошло в томительном ожидании. В комнату сунулся Антигон и в замешательстве запрыгал на пороге. Ничего не поймешь в этом переменчивом мире. То ли омерзительная хозяйка убивает прекрасного Буслаева, то ли милый принц Буслаев убивает омерзительную хозяйку.
— Встань с меня! Ходишь с ногами по душе, так не ходи хотя бы по спине! — озлобленно крикнула Ирка.
Меф начал приподниматься, но тут за окном запоздало полыхнуло. Это не был взрыв в привычном понимании. Из снега беззвучно взвился на огромную высоту и тотчас опал узкий столб золотистого света. Вдали залаял пес. Меф вскочил и подбежал к люку. Ему почудилось, что он увидел нечто желто белое, скрывшееся в кустарнике.
Ирка удивленно смотрела на Мефа и шевелила губами. Похоже, она хотела что то спросить, но не спрашивала. Мефодий внезапно ощутил, что ему нечего сказать. Он приходил убить валькирию. Не убил. Хотел отнять эйдос — не отнял. Даже шар и тот выбросил. Что тут скажешь?
Он буркнул что то, что могло сойти за прощание, вышел из комнаты и спустился по канату. Ирка стояла у люка и смотрела, как он уходит, увязая в снегу.
Антигон стоял у дверей, переминаясь с ноги на ногу. Он умирал от любопытства и ждал объяснений.
— Зачем заходил Дохляндий Осляев? — спросил он.
Ирка не ответила. Она стояла к кикимору спиной, и плечи ее вздрагивали.
— Будем считать, что он заходил выпить кофе! — ответил сам себе Антигон, утоляя любопытство. Он уже понял, что никто ему ничего не скажет.
Что ж, лучше такое объяснение, чем совсем никакого.
Меф вернулся в резиденцию мрака в глубокой задумчивости. Арей ждал его, причем даже не в кабинете, а в приемной, что свидетельствовало о большом нетерпении.
— Где? — без предисловий спросил Арей, едва Меф появился.
— Что?
— Эйдос валькирии. Ты его принес? Я жду!
Арей протянул руку. Массивная и короткопалая — никогда прежде рука мечника не казалась Мефу такой огромной и загребущей, как ковш экскаватора.
— Я его не принес. Не сумел, — сказал Меф, заставляя себя спокойно посмотреть в глаза Арею. Он знал: мечник терпеть не может трусливых уверток и отговорок. Лучше сказать ему прямо.
— Почему не сумел? Струсил? У тебя не было возможности?
— У меня имелась отличная возможность. Я фактически ничем не рисковал, пока она была волчицей. Наконец, я мог бы заставить ее отдать эйдос, угрожая убить слугу… Но я не сделал ни того, ни другого, — сказал Меф.
Арей склонил голову и мрачно, исподлобья посмотрел на Мефа. Его взгляд прожигал. Меф ощутил на мгновение сверлящую боль. Видно, опомнившись, Арей закрыл глаза.
— А шар? — спросил мечник с убийственным презрением.
— Он мне не пригодился.
— В самом деле? А что тебе вообще может пригодиться? Тогда дай его сюда!
— Не могу.
— Почему?
— Я его выбросил.
— Ты выбросил мой шар? Шар мрака? Просто взял и выбросил? Тогда почему, будь ты проклят, я этого не почувствовал? Это не могло пройти незамеченным! Ты лжешь мне! — Голос Арея, поначалу тихий, набирал обороты. Под конец он стал таким громким, что у Мефа заложило уши.
Меф молчал, не оправдываясь. Он готовился уже к новой боли, но тут что то отвлекло Арея. Рядом с ним материализовался один из суккубов — маленький потненький старичок, у которого не было даже имени, а лишь загадочная фамилия Маравебердыев. Под этой фамилией он, во всяком случае, числился в списках отчетности мрака. Эйдосов Маравебердыев приносил немного, зато был незаменим в слежке. Так уж он устроен, что на него никто и никогда не обращал внимания. Взгляд соскальзывал с него, точно старичок был облит жидким мылом из туалета супермаркета.
Маравебердыев склонился к уху Арея и что то поспешно зашептал. Меф увидел, как Арей брезгливо отодвинулся и вытер ухо. Должно быть, суккуб забрызгал его слюной.
Мечник махнул рукой, и Маравебердыев исчез. Арей задумался о чем то, не глядя на Мефа. Насколько можно было судить по его лицу, мысль была неприятной. Меф уже решил, что мечник забыл о нем, когда Арей вдруг сказал:
— Тебе повезло, если это можно назвать везением. Задание отменяется или скорее откладывается на неопределенное время… Пока это мое решение, но, думаю, на этот раз Лигул без возражений ко мне присоединится, — сказал Арей.
— Лигул. Но почему?
— Светлые знают, что ты охотишься за валькирией, и пользуются этим, чтобы охотиться за тобой. Мы не можем так рисковать.
— Светлые знают? Но откуда? — озадачился Меф.
Арей поморщился:
— Снова вопросы! Твоя наивность граничит с идиотизмом! Ты что, не заметил, как златокрылые подменили тебе шар?
Меф запоздало вспомнил, что туман в шаре был не темным, а золотистым. Тогда, правда, это его не особенно удивило, но теперь, после слов Арея, старые сомнения всколыхнулись.
— Златокрылые? Но я же нигде не… Так, значит, тот старикан с собакой… — начал он озадаченно.
Арей расхохотался.
— С собакой? Так ты поверил, что это была собака? Запомни, синьор помидор: ничто не врет чаще глаз.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art