Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Эрик ВАН ЛАСТБАДЕР - ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЦЕЛУЙ : ЧАСТЬ II ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЦЕЛУЙ

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Эрик ВАН ЛАСТБАДЕР - ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЦЕЛУЙ:ЧАСТЬ II ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЦЕЛУЙ

 

ВРЕМЯ НАСТОЯЩЕЕ, ВЕСНА
ПРОВИНЦИЯ ШАН - НЬЮ-ЙОРК - НИЦЦА - ПАРИЖ - ТУРЕТ-СЮР-ЛУП

Адмирал Джумбо, командир одной из вооруженных группировок, контролирующих опиумный бизнес в провинции Шан - опиумные бароны, как их называют американцы - посмотрел на своего помощника.
- Так сколько китайских солдат мы на сей день положили? - спросил он.
Могок осклабился, показывая вставленный вместо выбитого зуба рубин.
- Пятнадцать, - ответил он. - Пока.
Правительство КНР регулярно посылало в провинцию Шан отряды вооруженных солдат прочесывать джунгли в тщетных попытках искоренить невероятно прибыльную торговлю опиумом.
Адмирал Джумбо поднял свой автомат, буркнул:
- Маловато. У Генерала Киу на счету десятки убитых солдат. Я слыхал, он взял одного лейтенанта. Получил за него хороший джосс.
Адмирал Джумбо - это, конечно, прозвище. Как и большинство опиумных баронов, он был дезертировавшим офицером Китайской армии. Это был очень толстый человек, отсюда и прозвище <Джумбо (англ. Jumbo) - кличка знаменитого слона в цирке П. Т. Барнума. Отсюда и переносное значение слова: большой и толстый человек; громоздкая, больших габаритов вещь.>. Толщина уважается на Востоке, почитаясь свидетельством большого во - присутствия духа. Поэтому он не обижался на прозвище, а, наоборот, сам и пустил его в обиход. А что касается "адмиральского" титула, то это - своего рода юмор, поскольку Китай никогда приличного флота не имел, да и вообще считается, что китайцы - самые скверные в мире матросы, и что их немилосердно выворачивает наизнанку, стоит им хоть чуть-чуть удалиться от берега.
Он бы крайне безобразен внешне - очень крупные черты на испещренном оспой лице. Одет в полотняные штаны и кожаную куртку - без сомнения снятую с убитого русского КГБиста - а у каждого бедра - зачехленный нож. Пальцы унизаны кольцами с рубинами и сапфирами - другим главным богатством, кроме опиума, плато Шан. На шее висело украшение из очень красивого жадеита.
Могок, глава одного из горских племен, теперь лейтенант в отряде Адмирала Джумбо, посмотрел на своего командира, подумав о том, что за те несколько недель, что прошло со дня ее смерти, а Адмирал ни разу не вспомнил даже имени Ма Линг. Будто ее никогда не существовало.
- Значит, надо убивать больше, - сказал он. - Мы постараемся.
- Нет. Вы лучше постарайтесь, - сказал Адмирал Джумбо, щурясь от яркого солнечного света, - захватить несколько русских. Уже давно не захватывали. За одного русского можно получить джосс, как за два десятка китайцев.
Ему не угодишь, подумал Могок. После смерти Ма Линг он одержим идеей поднятия своего престижа, отходя кое в чем от своих консервативных привычек. Даже Ма Варада, девушка поистине неутолимых страстей, которую Могок подарил Адмиралу Джумбо взамен Ма Линг, не может его умиротворить.
- Ты прав. Я и сам часто думаю, что КГБ мешает нам здесь больше, чем китайские солдаты, - поддакнул Могок, изо всех сил пытаясь понять, что у его шефа на уме.
- Тьфу! - плюнул Адмирал Джумбо. - Русские воняют премерзко. От них несет за сотню шагов. И вообще я и думать не хочу об этих придурках. - Он еще раз сплюнул в кусты, что у него всегда было признаком, что он не в духе. - А вот Генерал Киу, по слухам, скопил у себя целый арсенал русского оружия. Интересно, зачем оно ему?
Ага, подумал Могок, по-видимому Адмирал Джумбо отошел от своего прежнего принципа "живи и давай жить другим" по вопросу территорий. Теперь он одержим идеей мести. А здесь, в глубинке, месть означает экспансию. То есть расширить зону влияния с нашего, Девятого Сектора, на Десятый, контролируемый Генералом Киу.
- К генералу Киу лучше всего относиться, как к куску отравленного мяса, - сказал Могок. - То есть, лучше не прикасаться к нему.
Могок не любил и боялся Генерала Киу. О нем ходили жуткие истории, в которых, возможно была большая доза преувеличения, благодаря стараниям людей с чересчур длинными языками. О том, что тот часто занимается пытками пленных просто для собственного развлечения, обожает публично унижать женщин и даже демонстративно преступает религиозные законы. Могок не мог знать, насколько эти страшные истории, собирающиеся вокруг Генерала Киу, как туман вокруг вершины горы, соответствуют истине, да, признаться, и знать не желал.
Адмирал Джумбо презрительно буркнул:
- Пусть другие ходят на цирлах вокруг Генерала Киу. Я знал этого сукиного сына, когда мы с ним вместе служили в Китайской армии. Его там очень хорошо знали. Его корыстолюбие и продажность просто в поговорку вошли у армейских.
- Как ему удается удержать власть в течение столького времени? - спросил Могок. - Благодаря друзьям?
- Благодаря страху, - ответил Адмирал Джумбо, подтверждая худшие подозрения Могока. - Киу всегда был в курсе всех тайн, осложняющих жизнь даже самого большого начальства.
- Раз Генерал Киу управляет с помощью страха, - предположил Могок, то есть одна тайна, которой его было бы можно заинтересовать: Лес Мечей.
Адмирал Джумбо сморщился.
- С чего это ты вспомнил про него, Могок? Лес Мечей потерян невесть сколько столетий назад. Никто не знает, где он. - Он посмотрел на петляющую среди холмов грязную тропу. - Но если бы я знал, где он, если бы он был у меня, Могок, я бы заставил Генерала Киу заплатить за его грехи. Он бы стоял и смотрел, не в силах ничего сделать, как я ввожу своих людей в Десятый Сектор, беру под контроль все его маковые плантации, всех его солдат, все его связи и влияние. Генерал Киу склонился бы перед могуществом Леса Мечей. И он затрясся бы, как студень, от страха, когда я коснулся бы его нефритовыми клинками Леса Мечей.
Да, подумал Могок, дай Адмиралу Джумбо только шанс, и всем им придется стукнуться лбами с людьми Генерала Киу. Такие вещи не впервой творятся в провинции Шан. Десятый Сектор имеет особенно благоприятные возможности для производства "слез мака". В течение тех лет, как Генерал Киу захватил власть там, многие другие опиумные бароны пытались вырвать у него этот лакомый кусочек. Но никто не преуспел. Теперь, видать, Адмирал Джумбо собирается попытать счастья.
Конечно, подумал Могок, многие найдут свою смерть в ходе этой конфронтации. Ну а те, кто уцелеет? Он вздрогнул. Если байки о Генерале Киу хоть частично соответствуют истине, то уцелевшие позавидуют мертвым.
Опустившись на корточки за стволом большого дерева, Могок задумчиво пососал свой рубиновый зуб. Где-то в этих горах лежит столетиями спрятанный талисман, могучие силы которого сейчас как бы спят. Если бы Генерал Киу заполучил Лес Мечей, он бы вызвал к жизни эти силы, не колеблясь, использовал бы их против тех, кто имел глупость стать ему поперек дороги в его попытках стать владыкой всего опиумного бизнеса провинции Шан. Если бы Генерал Киу действительно этого пожелал, так он стал бы даже... А что, в книге Муи Пуан сказано, что человек, обладающий Лесом Мечей будет не только непобедимым, но и бессмертным.
- Про Генерала Киу говорят, что он не рожден женщиной, - сказал Могок.
- Что? - Адмирал Джумбо посмотрел на Могока так, будто у того вдруг выросла вторая голова.
- Да, говорят, - повторил Могок, но, взглянув на своего командира, подумал, что, пожалуй, лучше бы ему сейчас помолчать. Но уж раз начал, остановиться трудно, и его понесло дальше, как джип без водителя, - со все увеличивающейся скоростью вниз под откос. - Говорят, что у него не было матери, и что он живет вне самсара - колеса вечного возрождения.
- Ха! Что за вздор! - презрительно бросил Адмирал Джумбо. - Ты не хуже всякого другого Теравадан-буддиста знаешь, что все на свете - люди, боги, наты, демоны - все привязаны к самсара.
- Да, все, - глаза у Могока совсем потускнели, - кроме Махагири, расстичи-монаха, который создал Май Пуан, Книгу Тысячи Адов. Его наказание длится вечно, и даже сам Равана, заклятый враг Будды, не в силах ему помочь. Махагири бессмертен, но от самсара он отлучен. И он останется таким, как есть, навсегда.
Адмирал Джумбо нахмурился.
- К чему ты все это наплел?
Могок проглотил слюну и выпалил, собрав все свое мужество.
- А к тому, что Генерал Киу и есть Махагири!
- Могок, понимаешь ли ты сам, до каких пределов простирается твоя глупость?
- Махагири не может умереть, - упорствовал Могок. - Такова его карма. Он только принимает разные обличья. Разве не так гласит предание, в которое верят у нас в народе? Вот и о Генерале Киу тоже говорят...
- Солнце разгоняет туман, - прервал его Адмирал Джумбо. - Разум в нашем климате действует сходным образом: он развеивает суеверия, а не то здесь вообще свихнуться можно. Я советую тебе не морочить себе голову этими россказнями, Могок. Да, конечно, Махагири бессмертен, и он возвращается на землю вновь и вновь в тщетных попытках изменить свою карму, снять с себя проклятие, которое делает его несчастнейшим из смертных. - Адмирал Джумбо даже вздрогнул, представив себе такое. - Быть отлученным от колеса жизни - это, действительно, пребывать в тысяче адов. Но в каком бы обличье сейчас не разгуливал по земле Махагири, поверь мне, это не в обличье Генерала Киу. Я с ним вместе служил, и я тебя уверяю, он из такой же плоти и крови, что и мы с тобой.
- Ну, раз ты так считаешь... - протянул Могок, но в голосе его особой уверенности не прозвучало.
Тут они услыхали тревожный крик птицы, и сразу же их тела напряглись. Кто-то из часовых Адмирала Джумбо заметил постороннего, взбирающегося по тропе.
Оба проверили оружие, передвинули большим пальцем предохранители на боевое положение, готовые в случае чего немедленно открыть огонь.
- Это не русский, - сказал Адмирал Джумбо, когда человек появился в поле зрения. - Опусти оружие, Могок. Это Мун.

***

Серый свет, ставший еще серее оттого, что просачивался сквозь стальную решетку, которой было забрано окно, падал на Питера Чана, обособляя его от теней, которыми было полно это безликое, крошечное помещение.
Он сидел, как кающийся грешник, на железном стуле, привинченном намертво к полу, сложив руки на коленях, не глядя ни направо, ни налево. Его левая рука была замурована в гипс - от пальцев до самого плеча.
( Если хочешь, - сказал Сив, указывая на гипс, - я на нем поставлю свой автограф. - Дракон на это никак не отреагировал. Сив стоял на противоположном конце комнаты, читая его досье, время от времени прихлебывая такой крепкий и тягучий кофе, что его, кажется, можно было заливать в мотор вместо масла. - Очень болит, Дракон? Надеюсь, болит, как сто чертей. Вчера я видел вдову Ричарда Ху. Ее муж был одним из моих людей, как ты, наверно, уже догадался. Когда твои телохранители ухлопали его, они этим самым подписали тебе смертный приговор. Елена Ху считает, что электрический стул по тебе плачет, и, возможно, она права. Я с ней пробыл весь вечер. Она пластом лежала, и сегодня, наверно, все лежит, кто знает? - Сив отхлебнул глоток, чувствуя, как он прожигает себе дорогу по пищеводу к желудку. Он продолжал читать досье Дракона, запоминая оттуда кое-что для Дианы, которая продолжала вести наблюдение за сестрой Чана. - Ты не умрешь, Дракон, во всяком случае, пока. Отныне я твой защитник. Отныне и вовеки веков. Я лично присмотрю за тем, чтобы ты прожил как можно дольше из своего пожизненного срока, который ты получишь.
Наконец Чан поднял голову. Глаза, пустые, как пустой полиэтиленовый пакет, уставились на Сива. - У китайцев есть поговорка: "Когда дует ветер, слабые гнутся".
Сив подошел к нему решительными шагами: его внезапно озарила одна идея. - Так ты думаешь, я именно этим сейчас занят: нагоняю ветер?
Чан пожал плечами.
- Здесь, в полиции, я в безопасности. Да и вообще мне нечего бояться. - На лице его не было абсолютно никакого выражения. - Ты мне ничего сделать не можешь. И тюрьма - тоже.
Сив слышал приглушенные звуки обычного дня в полицейском участке, проходящие сквозь запертую дверь комнаты для допросов. Он понимал, что Чан прав. Если он не найдет способа расколоть Дракона, его работа будет сделана только наполовину.
- Пожизненный срок, - промолвил Сив, наклонившись вперед так, что его лицо оказалось на одном уровне с лицом сидящего Чана. - На тебе висит смерть трех полицейских, один из которых - мой человек. Каждую минуту и четвертая смерть может добавиться к твоему так сказать послужному списку. Скольких бы адвокатов ты себе не нанял, им не снять с тебя обвинение в убийстве второй степени. В доброе старое время за это прямым ходом отправляли в ад. Теперь нам приходится довольствоваться тем, что просто изолируем от общества подобных тебе индивидов. Но прежде чем отправить тебя в чистилище, я хочу получить свой мяса фунт, как выражается старик Шекспир. Я изучал путепровод, по которому в Чайна-Таун поступал сам знаешь какой товар. Теперь я взял тебя, Дракон. Ты и есть тот путепровод. Ну, во всяком случае, его последний сегмент. Без тебя путепровод работать не может. Во всяком случае, пока тебе не подыщут замену. Ну уж а я постараюсь, чтобы этого не произошло, уж в этом ты можешь на меня положиться.
Лицо Чана по-прежнему ничего не выражало, только, пожалуй, стало еще больше скучающим. Будто он смотрел летний повтор телепередач.
- Совсем даже наоборот, ничего у тебя нет, - сказал он. Очень важно для спасения престижа, чтобы теперь, под конец, показать, насколько он важен, подумал Сив. - Потому что ты не знаешь ровным счетом ничего. Ты изучаешь путепровод, а не знаешь даже, где его начало, а где конец.
Сив бросил косой взгляд на китайца, с таким невозмутимым видом сидящим перед ним, и подумал, что уж он выжмет из него все, что надо. Уж это как пить дать.
Сделав подобающую паузу, Сив захлопнул досье.
- Ну ладно, - сказал он, глядя на Дракона в упор, - если ты не хочешь говорить, придется поговорить с твоей сестрой.
Чан не пошевелился, но глаза его из пустых стали каменными.
- Сестра у меня действительно есть, - сказал он. - Сейчас она живет в Гонконге.
- Да ну? - удивился Сив. - В Гонконге? А, может, все-таки в пентхаузе на крыше дома номер один по Грин-стрит, что в Сохо? И, случайно, ее не Ки Шен Сонг ли зовут? На этой неделе она называет себя художницей, а на прошлой была фотомоделью, а на позапрошлой - танцовщицей. И еще она - как это называется? - экстрасенс и прорицательница?
- Не знаю, о ком ты говоришь, - угрюмо промолвил Чан. - Моя сестра Ки живет в Гонконге. Я к ней езжу четыре раза в год.
- Ну что ж! - сказал Сив, выходя из тени. - Ты действительно ездил в Гонконг четыре раза в год, да только не за тем, чтобы проведать сестру, потому что она давно живет здесь, Дракон. А в Гонконге ты встречался со своими поставщиками в промежутке между изнурительными сессиями на квартире своей любовницы, ослепительной Кван.
- Побереги это до суда, - усмехнулся Чан. Если он и удивился тому, что Сиву известно имя его любовницы на другом конце света, то ему это удалось хорошо скрыть. - Я имею в виду, если тебе что-нибудь удастся доказать.
- На суде, - сказал Сив, - я представлю Ки Шен Сонг собственной персоной, потому что я собираюсь привлечь ее по твоему делу, и не как свидетельницу, а как ответчицу. Мы у нее нашли шесть унций кокаина - чистейшего, отборного - и ей самой нелегко придется, Дракон. Ну, так что ты на это скажешь?
- Ты, мусор! - закричал Чан. - Моя сестра ничего общего не имеет со всем этим!
- Она красивая женщина, - великодушно признал Сив. - А ты знаешь, что в тюрьме делается с женской красотой? Она тает, как воск. Тюрьма разъедает ее, как серная кислота. - Сейчас он удвоил внимание, поскольку ему впервые удалось вызвать кое-какую реакцию у Дракона и он хотел выдавить из этого как можно больше.
- Что ты мне такое говоришь?
- Что? - переспросил Сив. - А то, что Ки Шен Сонг у нас сидит здесь, в участке. - Он невесело рассмеялся. - Но как такое может быть? Она ведь в Гонконге, не так ли?
- У вас нет права задерживать мою сестру, - продолжал возмущаться Чан.
- Эка ты разошелся! Да у тебя никак остались еще кое-какие человеческие чувства! - удивился Сив. - После того, как ты ухлопал трех полицейских.
- Они ворвались ко мне в дом, - оправдывался Чан, но, характерно, что тон его голоса изменился: стал из агрессивного жалобным. - Человек в моем положении должен иметь телохранителей. А эти полицейские сами виноваты. Они вломились с пистолетами наизготовку, дураки такие. Что можно было ожидать? Мои люди выполняли свой долг, защищая меня.
- Ну, а шестнадцатилетнюю девушку, что ты изувечил? Она тоже ворвалась к тебе, угрожая пистолетом? - продолжал гнуть свое Сив. - Нет, не могу поверить я, что у тебя есть человеческие чувства.
( Вы никогда не сможете доказать, что Ки имеет что-либо общее с моим бизнесом, - сказал Дракон, силясь показать, что его вовсе не задело то, что сообщил ему Сив.
- Увидимся на суде, Дракон, - сказал Сив, бросая смятый бумажный стаканчик из под кофе в привинченную к полу корзину для мусора.
Прежде чем он успел вызвать охранника, чтобы тот открыл дверь, Чан пробурчал:
- Не цепляйся к Ки. Ты дорого заплатишь за то, что втягиваешь ее в это дело.
- Это что, угроза? - осведомился Сив, стуча в стальную дверь. - Если это так, то считай, что забронировал себе билет в Пэлукавиль. И обратного билета тебе не потребуется.
Сив оставил Чана наедине с собой, чтобы дать ему возможность переварить информацию, и зашел в соседнюю комнату, где сидела Диана, наблюдавшая за ними во все время разговора через двустороннее зеркало.
- Это называется чистейшей воды блефом, босс, - сказала она. - До такой степени откровенным блефом, что меня здесь чуть не стошнило. - Она проследила за ним глазами, когда он шел к поцарапанному металлическому столику, на котором стояло нечто, напоминающее термос с горячим кофе. - У нас нет ничего против его сестры. Единственное, что мне удалось заметить, когда я последовала за ней в женскую уборную, так это то, что она шумно выясняла с кем-то отношения. Это даже нельзя было классифицировать как нарушение общественного порядка.
- А что ты так всполошилась? Главное, это сработало. - Сив взял бумажный стаканчик из припасенных на этот случай и высящихся стопкой рядом с термосом. - Боже, ты ведь сама видела, как он задергался! Впервые удалось его так поддеть. - Он налил себе еще кофе. - Сейчас я вернусь к нему и добью начатое дело. - Он заметил неодобрительное выражение в ее глазах и остановился. - А что?
- Как насчет его адвоката? Если бы он был здесь во время вашего разговора, он бы не позволил тебе...
( А пошел бы он куда подальше, этот адвокат Чана! И еще подальше - сам Чан! Когда он стрелял в моих людей, когда он увечил ту девушку, чтобы добраться до меня, он поставил себя вне закона, он сказал свое адью всему человеческому роду. И ты напрасно растрачиваешь свои чувства на Дракона и ему подобных.
- Вот как? - глаза Дианы блеснули. - А какие чувства привязывают тебя к нему? Почему ты вообще лезешь в следствие? Не понимаю, что такое накатило на тебя, босс!
- Ладно, хватит! - огрызнулся Сив. - Ну а ты, почему ты не в Нью-Ханаане? Я ведь поручил тебе обхаживать нашего друга детектива Блокера.
- Я только что разговаривала с ним по телефону. - Она бросила на Сива такой взгляд, который не будь он так поглощен делом, заставил бы его сморгнуть. - Все будет передано тебе по факсу в течение ближайшего часа.
- Это хорошо. Интересно, подтвердят ли данные посмертного вскрытия твою теорию относительно боевого веера? Эта твоя книжка может дать нам ключ.
- Ты бы все-таки закруглялся с этим делом босс, - посоветовала Диана. У тебя меньше, чем через час, встреча с коллегами из Международного агентства по борьбе с торговлей наркотиками.
Вернувшись в комнату для допросов, где по-прежнему сидел Питер Чан, Сив продолжил свою психическую атаку.
- Я только что проведывал твою сестру, Дракон. Что-то она не очень хорошо выглядит.
- Подонок, - скрипнул зубами Чан. - Что тебе надо?
- Мне? Мне много не надо, - наклонился к нему Сив. - Всего только ваш сучий путепровод. Каждый сучий дюйм этого путепровода. Как крестный отец Чайна-Тауна, ты эти имена держишь вот тут. - Он постучал по темени Дракона. - Ты их мне сообщаешь, и я сделаю так, что кока, найденная у твоей сестры, просто испарится. Пфу! - и нет ничего. Мне это раз плюнуть, Дракон. Я ведь твой ангел-хранитель.
Чан взглянул на Сива.
- Ну, тогда меня можно назвать падшим ангелом.
Сив нахмурился. - Что ты этим хочешь сказать?
- Крестный отец Чайна-Тауна? - Чан покачал головой. - Нет у меня такого авторитета. Я только стрелочник. Или, пожалуй, меня можно назвать садовником, который, как добрый Джонни Эплсид <Прозвище Джона Чэпмена (1774 - 1847), один и пионеров садоводства в США, распространявший яблочные культуры в Огайо. "Эплсид" значит "яблочное семечко".>, любовно высеивает маковый порошок, который ему поставляют. И за это мне платят жалование. Неплохое, конечно, но все-таки жалование, - не больше.
К этому Сив был явно не подготовлен. - Но, согласно нашей информации...
- Да, которую вам подкинули мы же, - прервал его Чан. - По-моему, это вы в полиции называете дезинформацией. Нам было выгодно, чтобы вы верили этой сказочке. Но теперь я перед тобой, так сказать, саморазоблачаюсь. Вроде как Волшебник Оз. Своего рода шарлатан. - Он взглянул на Сива со странным выражением в глазах. - Вот теперь вы меня взяли, после того, как столько месяцев гонялись за мной. Ну и что? Вы ведь гонялись за призраком. Так все и было задумано. Теперь вы не ближе к истине, чем были тогда, когда начинали охоту на меня: у меня ведь нет информации, которая вам нужна. Я понятия не имею, где начинается путепровод и кто им заправляет.
- Чушь собачья! Ты ведь ездишь в Гонконг четыре раза в году. С кем ты там встречаешься? С мальчиками на побегушках, что ли?
- Фактически, так оно и есть. Эти люди немногим больше, чем это. И, главное, они как бараны, отделенные от стада. То есть чисты, как младенцы, с точки зрения информации. Как и я. Тебе нужны их имена? Пожалуйста, могу дать.
Сив почувствовал, как гнев заливает ему глаза. Ему хотелось сграбастать эту ухмыляющуюся, косоглазую рожу и разодрать ее в клочья. Но он ничего не сделал.
А только сказал:
- У меня к тебе только один вопрос, и советую тебе хорошенько подумать, прежде чем ты на него ответишь, потому что от того, как ты на него ответишь, зависит будущее твоей сестры. - Он наклонился к самому лицу Дракона и, вцепившись в подлокотники стула, на котором тот сидел, вперился прямо в его глаза. - Если не ты заправляешь всем в Чайна-Тауне, то кто?
Он увидел, как что-то крохотное и отчаянное ворохнулось в глазах Чана. - Если я тебе это скажу, то меня можно считать покойником.
Ну, а если не скажешь, то, приятель, можешь считать, что песенка твоей сестры спета. - Он приблизил губы к самому уху Дракона. - Тебе еще не доводилось бывать внутри наших исправительных заведений, и ты не знаешь их прелестей. Особенно для женщин с внешностью твоей сестры. Она не протянет и шести месяцев. И ты ее после этого не узнаешь. Женщины там - ого-го. Бульдозеры о двух ногах. Скрутят твою сестрицу, она и зачахнет. И ты ее сам на это обрекаешь, Дракон.
С этими словами Сив отступил на шаг. У виска Чана билась жилка.
- Хорошо, - сказал он, наконец. - Но ты за это должен вызволить меня из тюряги.
- Нет, этот номер у тебя не пройдет. И думать забудь.
- Или это, или ничего, - отрезал Чан. - Я могу пойти на такое только в компании с тобой.
- Туда, куда мы с тобой пойдем, я прихвачу с собой оперативников.
- Думаешь, они тебе помогут? Тот тип исчезнет, прежде чем ты успеешь выйти за двери этого участка.
- Что ты такое мелешь?
- А ты что, думаешь, там никто не знает о том, что здесь происходит? - бросил ему Чан. - Пораскинь сам мозгами.
И Сив впервые с начала этого допроса почувствовал себя неловко. Пожалуй, Чан не врет, подумал он.

***

Мильо, находясь в объятиях Морфеи, грезил вслух о своей жене. Морфея, вьетнамка исключительной красоты, привыкла к этим постамурным излияниям своих клиентов. Внешне молодая, внутренне она была, пожалуй, постарше его.
Жена Мильо уже много лет как умерла, но он едва ли забыл, что она вытворяла с ним, а, вернее, что они вытворяли друг с другом.
В те дни имя Мильо еще не было придумано. Он жил тогда несколько поближе к Азии, чем теперь, увлеченный противоречивыми политическими течениями этого региона. Поближе к революции.
Теперь все переменилось. Азия стала всего-навсего сферой его деловых интересов, противоречивые политические течения - увлечениями молодости, а революция - и вовсе достоянием истории. С интернационализацией мировой экономики даже в прошлом выдающиеся лидеры перестали мечтать о ней.
Задолго до других Мильо разочаровался в своей - ихней? - политике. Смерть жены была последним в ряду факторов, подтолкнувших его к резкой смене образа жизни. С ней утратились последние связи с прежней жизнью (с дочерью он потерял связь еще раньше). И он прекратил существование. Через полгода после этого в Париже появился некто Мильо, снабженный соответствующими верительными грамотами, и довольно скоро был принят в Общество Возвращения в Лоно Истинной Веры, или, короче, просто в Лоно.
Но сознание человека не так просто расстается с прошлой жизнью. Как непрестанно работающий трал, его память постоянно вытаскивает из прошлого разные случаи, мрачные, постыдные, неприятные, которые отравляют ему часы удовольствия и сна.
Морфея, которая изучила в совершенстве, как угодить ему с физической и с психологической точек зрения, тем не менее, была несколько растеряна и не знала, как приостановить этот поток психической эманации, отражающий его прошлую жизнь. После обильного секса, когда он лежал в полусонном состоянии, переплетясь с ней потными ногами, его слова текли, как темная река ошибок, прегрешений и тайной боли. Она поддерживала его голову, целовала его покрытый потом лоб, как будто его мучила лихорадка, понимая, что эта боль подавленных желаний, составляющих поток сознания, может разрастаться, как злокачественная опухоль. И сколько семей она сокрушила, сколько жизней унесла!
Скоро Морфея узнала, со сколькими мужчинами жена Мильо спала, и сколько раз она подстраивала так, что он заставал ее с ними. Невозможно измерить боль, сосчитать обиды, которые она ему наносила. Почему же, не могла понять Морфея, они так долго прожили вместе? Однажды ей показалось, что она понимает причину: жена Мильо была очень обаятельной и она привлекала различных влиятельных людей обоего пола, как пламя привлекает мотыльков. Поэтому ее помощь ему была бесценной.
Ничего удивительного не бью в том, что Мильо занимал мысли Морфеи: по-своему она любила его, чувствовала в нем величие, которого его жена в нем не могла заметить.
Юные годы Морфеи прошли в Азии, и ею мужчины всегда пользовались, как вещью. И поскольку она очень рано поняла, что таков, по-видимому, ее жребий (по правде говоря, она и не могла себе представить другого), и надо, по крайней мере, получать свою quid pro guo <Услуга за услугу, компенсация (лат.)>.
Прежде она никогда не чувствовала душевной привязанности к клиентам, да и не чувствовала в этом потребности. Более того, это ей всегда казалось не только рискованным делом, но и просто ужасным. Но, с другой стороны, в этом чувстве было и нечто захватывающее. Ей в Мильо все нравилось, даже его боль, потому что боль была частью его личности, частью того, что сделало его таким, каков он есть.
Примерно через час он замолчал: темная река слов обмелела. А потом он заснул в объятиях Морфеи. И пока он спал, она все переваривала эпизод с соблазнением женой Мильо любовницы министра финансов, целью чего было узнать секреты министра и заставить его ходатайствовать о том, чтобы Мильо предоставили пост в Индокитае.
А потом Морфея вообще отдалась фантазиям. А в ее фантазиях всегда фигурировал Мильо и мысли о том, как счастливо бы она могла жить с ним. Просто жить нормальной жизнью.
Мильо пробудился от своего сна в Ле Порт-дю-Жад , как всегда, посвежевшим. Этот дом удовольствий, представлял из себя белокаменный особняк XVIII века с обнесенным каменной стеной садиком с розами, фиалками и аквилегией. Посередине садика был фонтан в виде изумрудно-зеленой русалки, совокупляющейся с такого же цвета дельфином. Под большим каштаном стояла единственная скамеечка кованного железа.
Особняк этот стоял на левом берегу Сены, в трех кварталах от Сорбонны, совсем рядом с бульваром Сен-Мишель. Из многих его окон была видна роскошная зелень Люксембургского Сада.
Вот на него и смотрел Мильо, одеваясь. За его спиной Морфея зашевелилась в кровати.
- Скажи мне, дорогая Морфея, - обратился он к ней, завязывая галстук, - о чем ты думала, пока я спал?
- Как всегда, грезила о времени.
Мильо обернулся и посмотрел на нее с удивлением.
- В самом деле? Интересно, это как?
Она улыбнулась ему своей загадочной улыбкой, которая всегда его привлекала к ней.
- Чтобы это понять, надо родиться рабом. Ничего не иметь своего, быть покорной чужим желаниям. Я родом из Азии, и я знаю, что это такое: быть ничем, видеть, как твой родной край доят пришельцы. Кроме того, я женщина. Я замерла, замурованная в осколок времени, как фарфоровая балерина, которую периодически снимают с полки, любуются на нее, а потом ставят на прежнее место. Чтобы понять мои мечты, надо испытать на себе, каково быть близкой с кем-то, выполнять все его прихоти, укачивать его, когда он плачет, как ребенок, а потом, встретившись с ним на улице или в ресторане, быть им просто не замеченной.
Она посмотрела на него затуманившимися глазами.
- Для игрушки в руках больших детей, как я, грезы о времени - единственная отрада.
Он подошел и сел с ней рядом на край кровати, нежно дотронулся.
- Значит, вот ты что о себе думаешь? - Ему всегда требовалось дотронуться до нее перед уходом, чтобы убедиться, что она - не продукт его воображения.
- Я знаю, кто я есть, - сказала она. - Рабыня страсти.
- Возможно, - предположил Мильо, именно это и делает тебя столь страстно желаемой.
Она засмеялась.
- Вряд ли это так.
Морфея проследила за ним глазами, как он встал, надел пиджак.
- Вот идешь ты с друзьями по улице и видишь, что я прохожу мимо. Что ты сделаешь? Улыбнешься мне хотя бы? - Наступал самый тяжелый момент, момент расставания. Когда его с ней не будет, это уже не так тяжело: она сможет держать под контролем тупую и ноющую боль в сердце. Но в такой момент, когда рассыпается созданная ее фантазиями реальность, ей всегда хотелось отвернуться к стене и заплакать. Но вместо этого она только улыбнулась, потому что знала, что он любит, когда она улыбается и ждет от нее именно этого.
- Не только улыбнусь. Я остановлюсь и расцелую тебя в обе щеки, как давно потерянного и вновь обретенного друга. - Покидая ее, Мильо оглянулся, почувствовав, как забилось его сердце. Когда она улыбается, подумал он, она так напоминает мне Сутан. И когда я с ней, мне кажется, что рядом со мной Сутан.
Кладя деньги на крышку комода, он попрощался:
- Au revoir, Морфея.

***

Крису, забывшемуся коротким, тревожным сном на борту авиалайнера кампании "Пан-Ам", снились тени. Он мчался по залитой солнцем сельской местности где-то во Франции. Улыбающаяся Аликс рядом с ним, не отстает. Ее легонькая, складная фигурка согнулась над велосипедным рулем и так и излучает сексуальность.
Солнечные лучи, прорезая листву платанов, растущих по обе стороны дороги, время от времени ярко освещают ее лицо, которое как бы выныривает из тени в свет.
Она улыбается. Он видит ее ровные белые зубки, а потом тень вновь закрывает ее лицо. И тут Крис чувствует какой-то толчок в грудь, будто невидимой руки необычайной силы. Он отбрасывает его в сторону, и велосипед его теряет устойчивость на какое-то мгновение. Потом он выравнивается, но Аликс уже умчалась далеко вперед.
Крис кричит ей вслед, но ветер возвращает ему его слова. Втянув голову в плечи, он разгоняет велосипед, чтобы догнать ее, крутя педали с такой силой, что ноги начинают болеть. Чем сильнее они болят, тем отчаяннее он крутит педали. Но чем быстрее он мчится, тем дальше Аликс, уменьшившаяся уже почти в точку на горизонте.
Но он не сдается, тем не менее, а только удваивает свои усилия. И, наконец, он подкатывает к ней и видит, что она вместе со своим великом лежит на обочине дороги, пригвожденная гигантским веером к земле, влажной и темной от ее крови.
Он проснулся, вздрогнув, когда самолет коснулся посадочной полосы. Заморгал, облизал сухие губы, вспоминая сон, их гонку на велосипедах. Неприятно кольнула мысль, что Аликс лежит в больнице в Нью-Йорке, совершенно беспомощная, а он оставил ее.
За стеклом иллюминатора была Ницца, обрамленная синими горами, подернутыми дымкой, как на полотне импрессиониста. В здании аэропорта обнаружилось, что авиакомпания потеряла его багаж. Пришлось заполнять соответствующие требования, что он сделал, скрепя сердце: ничего ценного в его чемодане не было. Только время теряется зря.
Сутан он увидел на площадке для встречающих. Она всматривалась в лица пассажиров, сходящих с борта самолета. Так вот она какая: подружка Терри. Что-то это никак не укладывалось в его голове, как он ни старался.
Она была еще более красивой, чем тот образ, что хранился в его памяти. Время подчеркнуло экзотику ее черт, частично кхмерских, частично французских. Увидав его, она сняла темные очки.
На ней была блузка темно-зеленых, лазоревых и розовато-лиловых тонов, черные облегающие брючки, коротенькие сапожки того же цвета. Ее длинные, невероятно красивые ноги по-прежнему казались позаимствованными у какой-нибудь un petit rat, юной балерины из Парижской Оперы.
Крис заглянул в ее карие глаза, в которых плавали зелененькие точки, и произнес ее имя внезапно дрогнувшим голосом.
- Сутан!
- Привет, Крис!
Как все это прозаично! Совсем не так, как он представлял себе эту встречу в воображении. А теперь-то что делать? Просто улыбнуться друг другу? Обняться? Все так чертовски неудобно!
Она расцеловала его в обе щеки. Когда они шли к ее машине, она обернулась к нему.
- Это путешествие, конечно, не может быть для тебя приятным, но я попытаюсь сделать его для тебя хоть чуточку менее мучительным.
У Криса вертелось на языке спросить, как она собирается сделать это, но он промолчал. За время перелета он ничего не ел, потом этот сон урывками. Проснулся совершенно не отдохнувшим. Ощущение прескверное.
- Сейчас, - сказал он, - щурясь от яркого солнца, - я бы не прочь принять душ.
- Это нетрудно организовать, - сказала Сутан. Потом показала жестом на машину. - Береги коленки, когда садиться будешь. В этих спортивных машинах всегда некуда ноги девать.
Это была "Альфа Спайдер" медвяного цвета с белыми кожаными сидениями. Брезентовый верх был опущен, и ветер, даже когда она разогнала машину с приличной скоростью, был нежен, как шепот.
Ницца, вся белая и оранжевая, взбиралась с грацией танцора вверх по склонам холмов, спускавшихся к лазурному Средиземному морю. Сюда, мрачно подумал Крис, приезжать на медовый месяц или с любовницей, а не для того, чтобы забрать тело убитого брата.
Сейчас доберемся до дома, там душ и примешь, - сказала Сутан.
- До дома? Не до моего отеля?
- Я взяла на себя смелость ликвидировать твою бронь, - сообщила Сутан. - Решила, что тебе будет удобнее у меня.
Крис на это ничего не возразил, и она приняла его молчание за согласие.
- Я подумала, что тебе захочется побыть с... вещами Терри.
- С чем, с чем?
- Ну, с тем, что осталось после него: фотографии, письма...
- Мы никогда не писали друг другу, - сказал Крис, сам удивляясь, как он до сих пор может злиться на Терри за это.
Она повернулась и посмотрела на него.
- Да, ты мне говорил. Но разве тебе не любопытно взглянуть на разные памятные вещицы, что он хранил, вероятно, потому, что они были для него важными?
Крис откинулся на подголовник сидения. Что мне действительно любопытно, подумал он, так это то, какие у тебя чувства по поводу того, что ты спала с двумя братьями.
- Честно говоря, не знаю. Я даже не представляю пока, каким образом смерть Терри изменит мою жизнь. Я даже не знаю, изменит ли вообще.
- Тогда я могу сообщить тебе приятную новость, - сказала Сутан, прибавляя скорости после того, как они вышли из-за поворота. - Она уже изменила. Ты ведь здесь, не так ли?
Крис повернулся к ней. Ее высокие скулы были слегка подрумянены, иссиня-черные волосы заплетены в замысловатую косу.
- Скажи мне, - спросил он, - сколько у тебя уходит времени на то, чтобы так уложить волосы? Сутан засмеялась. - Больше часа.
- Результат стоит трудов.
Она кивнула, улыбаясь.
- Спасибо.
Крис помнил Сутан как человека доброго, веселого, открытого. Ничего в ней не было враждебного, как, например, в Терри. Терри всегда воплощал для него враждебную силу.
И дом Терри оказался совсем не таким, каким он ожидал его увидеть; светлая квартира с высокими потолками, выходящая окнами на бульвар Виктора Гюго, с его сочной зеленью платанов и яркими цветами на клумбах. Мебель была мягкая, менее мужественная, не такая, на которой, по его мнению, Терри должен был чувствовать себя комфортно. Тем не менее, Терри здесь был, по-видимому, счастлив.
- Ты любила моего брата? - спросил Крис, принимая из рук Сутан большой бокал минеральной воды.
- Ты хочешь принять свой душ?
- А нужно ли? - Она посмотрела на него молча, и ему стало стыдно. - Извини, - пробормотал он, ставя на стол запотевший бокал. - Ты права. От меня, наверно, изрядно попахивает.
Он пошел в ванную, стянул с себя одежду. Теперь, у него в руках, она выглядела и пахла, как одежда, продающаяся кучей на барахолке. Он отнес ее в комнату, которая будет здесь служить ему спальней, бросил на кровать. Комната пробудила в нем целый рой мыслей и вопросов. Он огляделся вокруг. Как эта комната использовалась, когда Терри был жив. Когда Терри был жив.
Он вернулся в ванную, включил душ, встал под сильную струю воды. Медэксперты, полиция, наводнившие его квартиру, вопросы, вспышки осветительных ламп, будто Аликс была кинозвездой или какой-то иной знаменитостью. Крису хотелось только одного: ехать с ней в больницу, а ему приходилось вновь и вновь повторять свои показания, потому что в них были детали, вызвавшие сомнение у полиции: что он имеет в виду, говоря, что на нее напал человек с веером? Ну и прочие недоуменные вопросы, исходящие от людей, не желающих слушать о том, что не может вместить приземленная философия.
Намыливая тело, он обратил внимание на то, какой сухой и рыхлой кажется его кожа. Будто кто-то пытался освежевать его живьем. Показания записали, потом еще вопросы. Эксперты-криминалисты ползали по окровавленному ковру, как будто пародировали агентов ЦРУ, как их изображают в фильмах. Детектив - высокий негр со шрамом на подбородке - записал адрес и номер телефона отеля "Негреско" в Ницце, где Крис собирался остановиться. Записал и номер рейса, и всякую прочую полезную информацию. Так сколько вы планируете находиться вне страны?
Крис начал отвечать на вопросы сам, а потом к нему присоединился Макс Стейнер: иногда даже юристам требуется помощь юристов. Он отвечал на вопросы голосом, отупевшим от шока и боли, уставившись на шрам, украшающий подбородок детектива, - немного сероватый, немного розоватый, разжижающий шоколадный цвет кожи до цвета кофе со сливками.
Этот штрих действовал на него странным образом успокаивающе, как небольшой дождик, стучащий по крыше ночью, капающий со стрех: что-то, из чего в одиночестве можно черпать утешение.
В конце концов, они поблагодарили его и откланялись. Все-таки он не мог рассматриваться в качестве подозреваемого. Всего-навсего свидетель, правда, по делу весьма темному и зловещему.
Крис говорил, что надо позаботиться о Дэнни, сынишке Аликс, и детектив - другой, белый с красными, слезящимися глазами, успокоил его, что, мол, не беспокойся, приятель, все здесь заметано. Когда они удалились, Крис вместе с Максом съездили в Вест-Сайд за Дэнни и привезли его в больницу, где в палате скорой помощи находилась Аликс. Их там заверили, что беспокоиться нечего. Господи, да в наши дни не такие чудеса делают - почитайте только газеты. Даст Бог, и все у нее обойдется...
Но Крис не ушел до тех пор, пока сам не поговорил с хирургом, который проводил операцию. Тот сообщил ему, что ее жизнь теперь вне опасности, хотя положение по-прежнему серьезное. Чудо, что она вообще осталась жива, сэр, но у нее характер бойца, она выдюжит. Может, немного погодя придется подправить шею с помощью пластической хирургии. Она необычайно везуча.
Но навестить ее можно будет не раньше, чем дня через три, сказал хирург. Крис препоручил Дэна заботам Макса и, как это ни печально, должен был улетать. Приготовлениям по части транспортировки тела Терри на родину отбой, к сожалению, не дашь.
Мыло и губка, в конце концов, победили грязь и пот путешествия и кошмаров. Уже собираясь выходить, Крис увидел тень за занавеской душа. Он смыл мыльную пену с глаз, раздвинул занавеску.
Там стояла Сутан, держа в руках одежду, которую он бросил на кровать.
- Здесь как в горах, - сказала она, глядя прямо на него. - Твои вопросы, мои ответы полны подголосков горного эхо. - Она уже повернулась, чтобы уходить, потом вновь остановилась. - Отвечая на твой вопрос, должна сказать, что я очень любила Терри. - Она потупилась, потом вновь подняла глаза. - Но сейчас мне кажется, что это не имеет никакого значения. По-видимому, я совсем его не знала.
Вода падала ему на плечи, вода смывала с него грязь и пот и уносила все это в водосток вместе с его прошлой жизнью.
- Я отнесу твое белье в чистку, - сказала Сутан. - Когда ты подсохнешь, мы с тобой немного перекусим. Ты какое вино предпочитаешь: красное или белое?
- Белое, - ответил он. Потому что красное сейчас слишком уж напоминает кровь, добавил он про себя.
Выйдя из ванной, он увидел приготовленное для него свежее белье: рубашку и брюки. Они лежали на его кровати. Облачился в них, не в силах побороть неприятное ощущение, вызванное мыслью, что это была, по-видимому, одежда Терри.
На туалетном столике стояло зеркало. Он нашел щетку, пригладил волосы. Потом заметил нож и положил щетку.
Он взял его в руки, ощутив шероховатость рукоятки, сделанной из рога оленя. И вновь улетел памятью в то далекое утро Рождества Христова, в тот заснеженный лес. Рука Терри, поймавшая его руку, заставляющая нажать на курок его нового ружья. Сухой звук выстрела, от которого, казалось, задрожали голые сучья над их головами. Благородный зверь, падающий на колени, вздрагивая боками. Его хриплое дыхание, вырывающееся из горла, глаза, полные боли, беспомощное выражение в них, когда это грузное тело опрокинулось на землю.
И следующее Рождество. Терри подарил ему тогда этот нож с четырехдюймовым лезвием, рукоятка которого была сделана из рога того оленя. Крис, конечно, швырнул этот подарок прямо в лицо брату, как только понял, что это такое.
И вот теперь Терри уже нет в живых, и Крис в его квартире в Ницце крутит в руке этот нож, как будто это какой-то странный предмет, найденный во время раскопок, к которому у него нет никакого ключа. Он вытер глаза. Что вызвало эти слезы: сам факт существования этого ножа или то, что Терри хранил его все эти годы?
Осознание того, что нож этот кое-что значил для Терри, и не был, очевидно, просто грубой шуткой, за которую принял его тогда Крис, а, напротив, был своего рода умилостивительной жертвой, глубоко его тронуло.
Этот нож сказал ему о брате больше, чем целый том апологий. Сжав нож в руке, он попытался представить себе, что рядом с ним сейчас стоит Терри. Он уставился в зеркало, с невероятной силой ощутив свое одиночество в этой чужой комнате, в этой чужой стране.
Постояв так немного, он опустил нож к себе в карман. Сутан сидела на диванчике. Вино, сыр и свежие фрукты стояли на столике для коктейлей. Она смотрела на фотографию. Когда он опустился рядом с ней, она подала ее ему. Это был снимок, запечатлевший их с Терри в ресторане "Сафари".
- Это его самая последняя фотография, - пояснила Сутан. - Сделана всего неделю назад.
Он совсем не изменился, подумал Крис. Выглядит точь в точь таким, каким был в день окончания колледжа. Но затем, приглядевшись, он заметил в глазах брата что-то темное и, пожалуй, болезненное.
С испугом он понял, что видит Вьетнам или, точнее, то, что Вьетнам сделал с Терри. Подобно тому, как металл, окунаемый в кислоту, становится другим, так и новый, совершенно другой Терри вышел из того жуткого нравственного испытания. Крис вспомнил, с каким жаром Маркус Гейбл говорил, Как можно было быть там, в той вонючей адской дыре, и не перемениться? Там был только один способ не перемениться - быть убитым.
- Крис?
К собственному удивлению он обнаружил, что ему трудно оторвать взгляд от фотографии. Как к какому-то талисману, его рука потянулась к ножу, лежащему в его кармане, и потрогала его шершавую рукоятку.
- Что с тобой, Крис?
- Просто задумался, - ответил он, опускаясь на диван. - Как жаль, что Терри нельзя вернуть, даже на один час.
- А что бы ты сказал ему?
Крис закрыл глаза.
- Знаешь, это так странно. Всю дорогу сюда я задавался этим вопросом. Очень о многом хотелось бы ему сказать, о чем раньше я просто не мог... Но сейчас мне кажется, что я ничего бы ему так и не сказал. - Он открыл глаза, взглянул на нее. - Но что бы мне хотелось - действительно хотелось - так это услышать его речь. Я хочу понять его. И особенно я хочу узнать, что с ним произошло во Вьетнаме.
Сутан встала и, пройдя через комнату, остановилась у окна, всматриваясь очень внимательно сквозь занавески на бульвар Виктора Гюго.
- Скажи мне, - спросила она, не отрывая глаз от окна, - ты проходил какие-нибудь курсы самообороны?
- Шестимесячные курсы айкидо сразу же после окончания университета, - ответил он. - Я думал, это будет интересно, но оказалось, что это искусство требует больше труда, чем мне хотелось в него вкладывать. Да и времени совсем не было. А что?
Она все не отрывала глаз от улицы.
- Частично я могу организовать то, что ты хочешь, - сказала она. - Я познакомлю тебя со своим кузеном Муном. Они воевали вместе. Он расскажет тебе об этом периоде в жизни твоего брата. - Она повернулась к нему. - Если ты действительно этого хочешь.
Крис опять посмотрел на фото, как будто желая усилием воли оживить изображение.
- Хочу, - подтвердил он. - Хочу хоть немного загладить грех равнодушия к брату, когда он был жив. Это мой последний шанс.
- Ты уверен? - Она уже снова сидела рядом с ним. - Могут выявиться, так сказать, глубины, в которые лучше не нырять.
- Что ты хочешь этим сказать?
Сутан показала ему открытку, которую Терри ему написал, но так и не отправил, потом рассказала ему о иезуите, который следил за ней, и о том, что он ей сообщил во время допроса с пристрастием, включая и информацию относительно Леса Мечей. - Если у Терри был Преддверие Ночи и если он пытался собрать у себя весь комплект Леса Мечей, то это значит, что он каким-то образом связан с торговлей опиумом, переправляемом в Европу и Америку из плато Шан в Бирме. В том регионе Лес Мечей означает неограниченную власть, потому что каждый опиумный барон слепо последует в самый ад за тем, кто обладает этим талисманом.
- Невероятно, - ахнул он, пораженный. - Чтоб Терри был вовлечен в торговлю наркотиками...
- Крис, - Сутан положила ему руку на колено, - Вьетнам буквально захлебывался в наркотиках в то время, когда Терри там был.
- Да, но...
- И ты ведь сам сказал, что практически не знал брата.
Крис смотрел на нее широко раскрытыми глазами.
- Ты любила его. И как ты можешь после этого верить такой чепухе? Я имею в виду торговлю наркотиками. Это ни в какие ворота не лезет. Я не могу - я не хочу - верить в это. И, честно говоря, удивлен, что ты веришь.
Лицо Сутан потемнело. Будто оно абсорбировало в себя его гнев. Теперь на нем проступило горе, бессонные ночи и беспросветное отчаяние.
- Я любила его, - тихо сказала она. - Но, кажется, совсем его не знала.
- Но черт побери, где же твоя вера?
- Вера умирает в свете неопровержимых улик.
- Каких улик? То, что мой брат держал у себя тот меч...
- Кинжал.
- Не важно. Кто может знать, что он собирался с ним делать? А ты веришь, как божественному откровению, словам того сомнительного типа, уверяющего, что Терри собирался продать этот кинжал его боссу! Куда логичнее предположить, что они знали о том, что он был у Терри, и теперь пытаются таким образом заполучить его, да еще и даром. Все это может быть липой. Я знать ничего не желаю про этот мистический трехлезвиевый меч, которого, может, и в природе-то нет. Но я хочу, черт побери, добраться до истины относительно смерти моего брата.
- Каковы твои чувства к нему: любовь, ненависть? - спросила вдруг Сутан. - Целых десять лет вы не поддерживали с ним никаких отношений. Ты о нем абсолютно ничего не знал, ты не знал даже наверняка, жив он или мертв.
- Ему было наплевать на меня.
- Не правда. Он следил за твоей карьерой. Знал все случаи, с какими ты сталкивался в своей практике.
- Такое вряд ли возможно, - возразил Крис. А она потянулась рукой к одному из ящиков стола и вытащила его.
- А это что такое? - спросила она.
Он пошелестел газетными вырезками, которые Сутан сунула ему в руки, но ему не было нужды рассматривать их. Он их прекрасно знал. Это были отчеты о процессах, в которых он выступал в качестве адвоката.
Крис едва сдержал слезы, подступившие к глазам. Он был поражен, тронут до глубины души.
- Я не знал, - только и мог сказать он.
- Теперь ты понимаешь, надеюсь, почему он называет тебя в этой открытке le monstre sacre, сверхзвездой? - Сутан закрыла на мгновение глаза и тихонько покачивалась, как на лодочке. Потом тихим голосом подвела резюме. - Теперь мы понимаем друг друга. Мы оба очень любили Терри, и этого никто из нас не может сбросить со счетов. Но надо также уметь смотреть фактам в лицо... Конечно, мне и в голову не приходило верить на слово всякому проходимцу. Но я рассказала об этом Муну. И я видела выражение его лица. И слышала, что он сказал.
- И что же он сказал?
- Меня озадачило не столько то, что он сказал, а, скорее, что он не сказал, - ответила Сутан. - Я подозреваю, что он знает о том, что Терри замышлял, куда больше, чем он счел нужным сообщить мне.
- Может быть, он это скажет мне. Я все-таки его брат.
- Ты не знаешь Муна, - сказала Сутан. - Он тверже камня. Он никогда не скажет тебе того, чего не хочет.
- Тогда мне ничего не остается делать, как постараться сделать так, чтобы ему это захотелось сделать.

***

За чашкой китайского чая, божественно густого и душистого, они перешли к делу.
- Я приготовил для тебя пятьдесят кило Номер Четвертого, - сообщил Адмирал Джумбо. - Сам проследил за тем, как его выпаривали.
- Пятьдесят кило? - озадаченно протянул Мун. - Вы обычно оставляете нам сто.
- Очень неудачная весна: слишком холодно и слишком сухо для мака.
- Но ведь, наверно, ваши фермеры всегда сумеют выжать максимум даже при самой неподходящей погоде.
- Да что ты! - Адмирал Джумбо даже глаза закатил в расстройстве чувств. - Нет на свете ленивее фермера, чем те, что культивируют мак на плато Шан! Извини, мой друг, но ничего здесь не попишешь.
Ма Варада, красивая девушка, которая сервировала для них чай, налила еще по чашке. Она уже прижилась в доме Адмирала Джумбо и была таким же непременным атрибутом дома, каким раньше была Ма Линг. - А как поживает наш друг Терри Хэй? - осведомился Адмирал Джумбо. Крошечная чашечка смешно выглядела в его огромной лапе.
- Терри уже нет с нами, - ответил Мун. - Убит. Чашечка в руке Адмирала Джумбо не дрогнула. Глаза за этой чашечкой не моргнули: как были, так и остались темными и загадочными, как у прожженной кокетки. Только его толстые губы округлились в букву О, выражая удивление и даже шок.
- Но это, должно быть, для тебя ужасный удар. Ну и что же ты теперь будешь делать?
- Не знаю, - ответил Мун, решивший быть поосторожнее с опиумным бароном. Не больно-то он поверил в старушечье клохтание Адмирала Джумбо после того, как он, фактически, выдернул из-под него коврик партнерства. Пятьдесят кило вместо обычных ста. Может, погодные условия и не очень благоприятны, но Мун прекрасно знал, в какой строгости держит своих фермеров Адмирал Джумбо. И, интересно, откуда взялась эта штучка из первоклассного жадеита, что украшает баронскую шею? Его рыночная стоимость не меньше четверти миллиона долларов. Наверное, презент. Только от кого? Камень очень редкой окраски, такие обычно ходят в этом регионе в качестве взятки. Внезапно Муну пришло на ум, что Адмирал Джумбо мог переметнуться в стан врагов. Почему? Не исключено, что за то время, как Мун отсутствовал на плато Шан, здесь что-то могло произойти.
- Так что это даже хорошо, что у меня для тебя только пятьдесят кило, а? - говорил между тем Адмирал Джумбо. - Пожалуй, без Терри содержание путепровода будет слишком накладным? Как-никак, а м-р Хэй большинство контактных проводков держал в своих руках. - Адмирал Джумбо сам себе глубокомысленно кивал головою во время этой речи, подобно слишком упитанному Будде. - Может, тебе следует поискать себе другого поставщика? Да и у меня для тебя могло бы найтись дело, сопряженное с, так сказать, меньшим риском. Я бы на твоем месте обдумал это предложение.
Соболезнования, вежливый треп, - все это, конечно, маскарад. А не знал ли Адмирал Джумбо о смерти Терри еще до сообщения об этом Муна? Это вопрос первоочередной важности, но на него мог ответить только Могок. Ну а пока аудиенция должна идти своим чередом. Чем больше Адмирал Джумбо болтает, тем больше он может выболтать.
- Очень печально, что с Терри Хэем такое случилось, - сказал он, внимательно глядя на Муна. - И ты не знаешь, кто его убил?
Теперь перед Муном возникла весьма сложная дилемма. Его ответ сейчас покажет, предпочитает ли он снять с себя ответственность перед Терри и сдаться, или же он повернется лицом к опасности, угрожающей их совместному с Терри детищу и голубой мечте Терри? А может он также и ничего не сказать, а просто подняться и уйти отсюда, чтобы никогда не возвращаться. И поставить точку на всем. На всем ли? И Мун решил идти напропалую. Терри был его другом. Они доверяли друг другу так, как даже братья не доверяют. Такова, знать, его карма.
- Возможно.
- Ну, ну, не надо со мной скрытничать, - сказал Адмирал Джумбо тоном доброго дядюшки. - Скажи мне их имена. В конце концов, Терри Хэй был и моим другом.
- Я знаю, кто убил моего друга, - сказал Мун. - Их можно уже считать покойниками, хотя они об этом, возможно, пока не догадываются.
Адмирал Джумбо слегка приподнял брови. Затем широкая улыбка покрыла морщинами его толстое лицо, он поставил чашечку на стол и даже всплеснул руками от избытка эмоций.
- Ну и сукин же ты сын, Мун! - воскликнул он. - Послушай, у меня есть деловое предложение. Я посылаю с тобой нескольких моих людей. Они едут с тобой в Европу, помогают отомстить за смерть твоего друга, а потом вместе с тобой возвращаются сюда. Я пристраиваю тебя на какое-нибудь новое дело, ты начинаешь здесь новую жизнь. А? Для друга я на все готов. Мы ведь с тобой как братья. Соглашайся! Мы с тобой всегда мыслили одинаково.
Не спуская с опиумного барона тяжелого взгляда, Мун ответил:
- Это верно. Мы никогда не забываем своих друзей - и своих врагов.

***

Не без колебаний и опасений Сив выпускал на волю Дракона. Он потратил столько времени и сил, засаживая его за решетку, столько людей погибло ради этого, что ему пришлось стиснуть зубы, когда он подписывал бумаги по условному освобождению Питера Чана из-под стражи - под его персональную ответственность.
А потом еще Диана. Она так яростно протестовала против того, чтобы выпускать Чана из участка по какой-либо причине, указывая на принципиальную неверность такого решения, не говоря уж о том, что оно представляет потенциальную угрозу для самого Сива.
- Хотя бы возьми с собой группу поддержки, - попросила она, видя, что все ее доводы не убедили его. Сив покачал головой. - Дракон настаивает на том, чтобы шли только он и я.
- Это ловушка, босс, неужели не ясно?
- С кем он мог связаться, сидя у нас в камере? Ни с кем не мог, - возразил Сив. - Он у нас на крючке и никуда не денется. Он понимает, что его песенка спета, но, поскольку думает, что потянет за собой сестру, если не поможет нам, то будет вести себя, как дрессированная свинка. Для китайца семья - дело святое. Он ничего не сделает такого, что могло бы повредить ей.
- Как можно надеяться на это? - с горечью воскликнула Диана. - И ты прекрасно знаешь, что ломаешь все правила, уважать которые всегда учил меня.
- Не ломаю, - сказал он с широкой улыбкой. - Только сгибаю немного, чтобы ими удобнее было пользоваться.
Глядя ему вслед, когда он уходил вслед за Драконом, Диана думала, знает ли он сам, как изменился. Со дня убийства его брата, на него как будто что-то нашло. Как будто это не тот самый Сив Гуарда, которого она знала столько лет. Что с ним такое случилось? Какие невидимые для других письмена он прочел на месте преступления? Ей это было совершенно непонятно, и это пугало ее.
В течение всего того времени, как она знала его, Сив был тверд, как скала, по вопросам Закона. А Закон, насколько Диана понимала, непреложен. Что произойдет с ее понятиями о правде и не правде, если Закон будет нарушаться - гнуться, как уверяет ее Сив, но не ломаться?
Диане хотелось побежать следом за ним, остановить его, встряхнуть хорошенько, чтобы в нем хоть какой смысл пробудился. Но как раз в этот момент заработал факс: это пришел материал из полицейского отделения Нью-Ханаана.
Сив догнал Питера Чана у выхода из участка, свел его вниз по каменным ступенькам и усадил в "Бьюик" без опознавательных знаков полиции. И сразу же приковал его наручниками к сидению.
- Разве это так необходимо? - спросил Чан.
- Чтоб без глупостей, - сказал Сив, заводя двигатель. - Думай о сестре и о том, что с ней случится, если будешь пытаться обдурить меня.
Чан прижался затылком к спинке заднего сидения. - Ты получишь то, что тебе надо, - сказал он устало. - Единственное, что я хочу, это чтобы мою сестру оставили в покое.
Он направил Сива вниз по Третьей авеню, пока она не соединилась с Бауэри-стрит. Когда они подъезжали к Сент-Джеймс Плейс, сказал:
- Вот здесь остановись.
Сив вильнул к тротуару, припарковался сразу же за остановкой автобуса, присобачил к ветровому стеклу наклейку: ПОЛИЦИЯ ГОРОДА НЬЮ-ЙОРК. Затем снял с Чана наручники и, когда тот потянулся рукой к дверной ручке, развернул его лицом к себе, показал револьвер в наплечной кобуре, спрятанный под пиджаком.
- Не забывай про это, - сказал он, похлопав по рукоятке оружия. - Я без малейшего колебания вышибу тебе мозги, если вздумаешь попытаться удрать.
Безуспешно попытался прочесть по лицу Чана, что у него на уме. Он понимал, что Дракон знает о том, что Сиву позарез нужен человек, заправляющий наркобизнесом в Чайна-Тауне. Не мог он скрыть от Дракона этой своей слабости, и это теперь тревожило Сива. Чан был человеком, который зарабатывал себе на жизнь - и неплохо зарабатывал - на слабостях других людей. Сейчас Сив пытался понять, каким образом Дракон попытается воспользоваться его слабостью.
Они пересекли авеню, прошли через торговые ряды, провонявшие рыбой и звездчатым анисом, вынырнули на Элизабет-стрит. Чан провел его прямо на Байард, затем свернул налево - на Мотт, а потом еще раз налево - на Пелл-стрит, как раз недалеко от церкви Преображения Господня.
Внизу Дойерс-стрит, коротенькой и странной улицы, переломленной посередке под тупым углом, Сив остановил Чана.
- Какого черта ты водишь меня кругами? Мы могли пройти сюда по прямой, с Бауэри.
- Это верно, - согласился Дракон. - Но тогда бы я не знал, следят за мной или нет. Во время нашей прогулки у меня было полно времени, чтобы оглядеться, почувствовать атмосферу вокруг. Кто знает, может, за нами следят? Тут в Чайна-Тауне кругом глаза и уши. Теперь мы можем идти куда надо. Ну как, удовлетворен?
Сив в упор смотрел в лицо Дракона, но не мог определить, говорит ли тот правду или же ведет какую-то скрытую игру. Еще раз подумал о том, насколько уязвима его позиция, и чертыхнулся про себя, проклиная судьбу, связавшую его с этим опасным и непредсказуемым субъектом.
Скрепя сердце, он кивнул, и Чан повел его дальше по изогнутой улице. Подойдя вплотную к невыразимо грязному дому из бурого кирпича, в полуподвальном помещении которого разместился зачуханный ресторанишко, остановился.
Они вошли сквозь узкую дверь, поднялись по крутой, замызганной лестнице. На площадке верхнего этажа Дракон остановился. Сив прислушался, но ничего не услыхал, кроме звука капающей воды, доносящегося сквозь тонкие стены из одной из квартир. Не было ни звуков работающего телевизора, ни детского плача, ни ругани взрослых. Никаких основных звуков человеческого жилища.
- Что...
Чан махнул на него рукой, чтоб не шумел. - Говори тише.
- Что случилось с жильцами? - прошептал Сив. - Куда они подевались?
- Все разъехались, - ответил Чан, тоже шепотом. - Только один остался. - Он показал пальцем на закрытую дверь в противоположном конце обшарпанной лестничной площадки. Он было двинулся по направлению к ней, но Сив потянул его за рукав назад.
- Куда это ты собрался?
- Туда, - ответил Чан.
- Только не один. Со мной.
- Он тебе нужен? Крестный отец Чайна-Тауна?
Сив не ответил, только красноречиво посмотрел на него.
- Очень нужен? - спросил Чан. - Вот сейчас мы и узнаем, насколько нужен.
- Или мы идем вместе, или вообще не идем, - настаивал Сив.
- Тогда не миновать кровавой бани. У него полно телохранителей. И все они знают свое дело. На смерть им плевать. Если мы сунемся вместе, поверь, не знаю, как тебе, а мне уж точно не вернуться назад в участок. Что тогда будет с моей сестрой?
- Что ты можешь сделать, войдя туда один, кроме того, как сообщить им о моем присутствии здесь?
- Жизнь моей сестры для меня куда важнее моей собственной, - сказал Чан. - Если ты можешь в этом сомневаться, ты ни черта не знаешь ни обо мне, ни о китайцах вообще... Я могу сделать очень много: могу усыпить бдительность его телохранителей и отвлечь их разговорами, чтобы дать тебе возможность спокойно войти.
Сив понял, что выбора у него, в сущности, нет. Он вынул револьвер.
- Давай, - сказал он. - У тебя шестьдесят секунд в распоряжении с того момента, как войдешь в дверь. А там и я буду следом. - Он постучал Чана по плечу револьверным стволом. - И если ты думаешь о бегстве, помни, что мне все равно, пристрелить ли тебя в лоб или в спину.

***

Когда М. Мабюс увидел Питера Чана, выходящего из полицейского участка в сопровождении Сива Гуарды, он сразу понял, куда они направляются. Только по одной причине Гуарда мог рискнуть вытащить Чана на свет божий: Дракон собирается навести полицейского на дом родной.
По дороге к центру города М. Мабюс нашел телефонную будку, где аппарат, как ни странно, работал, и позвонил. Всего один звонок. Но что бы Мильо сказал, если бы узнал, кому М. Мабюс звонит? Наверно, ничего бы не сказал, а только приставил дуло пистолета к затылку М. Мабюса и нажал курок. Он бы никогда не понял, почему М. Мабюс позвонил, думая, что М. Мабюс его предал. Но он не знает даже значения слова "предательство" так, как его знает М. Мабюс, чья страна предавалась столько раз, что любой грех стал пустячком. Точно так, как смерть, отчаяние и страдание стали нормою повседневной жизни.
И повседневной жизнью самого М. Мабюса стало сидеть и видеть извивы бурой реки, нефритово-зеленые рисовые поля, хижины, крытые тростником. Видеть все это сквозь иллюминатор, когда мощные лопасти вертолета стучат в ушах: хлоп-хлоп-хлоп! - а американец-капитан ширяет его в бок локтем и кричит в ухо: "Так где, ты говоришь, засели чарли?"
М. Мабюс видит самого себя, послушно указывающего пальцем. Капитан кладет руку на плечо пилота, и вертушка резко идет вниз. Когда они проносятся над рощицей деревьев, скрывающей деревушку, командует: "Пли!"
Вертушка идет вниз, как голодный стервятник, пулеметы поливают смертельным свинцом, гранаты рвут в клочки тростниковые крыши и человеческую плоть, взметают вверх столбы грязи, камней, жареного мяса, а вертолет все кружит и кружит, совершая свои круги почета.
М. Мабюс пытается расслышать человеческие крики, припав ухом к полу вертолета, но все посторонние звуки тонут в трескотне пулеметов, взрывах и грохоте: вот они, плоды инженерной мысли, направленной на разрушение, а не на созидание.
По пожарной лестнице М. Мабюс поднялся на крышу здания на Дойерс-стрит, и оттуда проник в квартиру на верхнем этаже через окно, предусмотрительно оставленное открытым. Квартира была пуста: те, кто ее занимал,

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art