Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Стивен Кинг - Несущий смерть : Часть 4

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Стивен Кинг - Несущий смерть:Часть 4

 ГЛАВА 10

Поп проснулся в три утра, мокрый от пота, со страхом вглядываясь в темноту. Часы только что отбили три, и их стрелки двинулись по следующему кругу.
Его разбудил не бой часов — хотя мог бы, — потому что очнулся Поп не в своей постели, а внизу, в магазине. «Империя изобилия» напоминала пещеру тьмы, по которой гуляли тени, созданные светом уличных фонарей, все таки проникающим через пыльные стекла витрин.
Разбудил его не бой часов, а вспышка!
Поп ужаснулся, заметив наконец, что стоит в пижаме у верстака с «Солнцем 660» в руках. Он заметил, что открыт и ящик, в котором хранилась полароидная камера. Заметил, что, хотя и сделал только одну фотографию, палец его продолжал жать на спуск, вновь и вновь приводя в действие затвор объектива. Поп сделал бы много фотографий, но ему просто повезло: в кассете оставалась только одна непроявленная заготовка.
Поп навел камеру на витрины, видоискатель с трещинкой волоском находился на уровне открытого, но спящего глаза. Оказавшись на уровне грудной клетки, руки задрожали, плечи и локти свело. Руки упали, пальцы разжались, камера вывалилась из них в выдвинутый ящик. Фотография, которую он все же успел сделать, уже выползла из щели, зацепилась за край ящика и, покачавшись на нем, полетела не в ящик, а на пол.
Меррилл попытался сесть в кресло на колесиках, стоящее сзади. Ноги начали сгибаться, но на полпути мышцы, подходящие к коленным суставам от голени и бедра, словно замерзли. Так что Поп не сел, а рухнул в кресло. Оно покатилось назад, уперлось в картонную коробку, набитую старыми журналами, и остановилось.
Поп опустил голову, словно борясь с головокружением, посидел не шевелясь. Сколько прошло времени, он потом сказать не мог Может, даже немного поспал. Кровь стучала в виски, билась о лоб. Возможно, Поп слишком долго просидел с наклоненной головой. Но он чувствовал, что может встать, он знал, что должен сделать. Что то непонятное сумело крепко скрутить его, заставить ходить во сне, заставить (все его существо возмущалось против глагола «заставить», но мог ли он подобрать другой?) делать фотографии. Чего уж больше? Он понятия не имел, что это такое, но в одном сомнений уже не осталось: с этим, следовало покончить раз и навсегда.
Пора сделать то, что следовало с самого начала разрешить мальчику, подумал Поп.
Да. Но не сейчас, не этой ночью. Он совершенно вымотан, взмок как мышь, дрожит. Ему бы забраться по лестнице на второй этаж, не то что махать кувалдой. Конечно, он мог бы обойтись и более простыми средствами: достать камеру из ящика, бросить на пол, поднять, снова бросить… но уж себе то Поп врать не стал. В эту ночь он больше не хотел иметь ничего общего с камерой.
Для этого будет время утром. Едва ли за несколько часов камера сможет натворить что то еще: кассета с заготовками опустела.
Поп запер ящик. Медленно, словно глубокий старик, поднялся и, волоча ноги, поплелся к лестнице. Он отдыхал на каждой ступеньке, вцепившись в перила (тоже не слишком прочные) одной рукой, держа связку ключей в другой. Наконец добрался до верхней площадки. Когда Поп закрыл за собой дверь квартиры, ему стало чуть легче. Он сразу лег в кровать, не чувствуя идущего от белья тяжелого запаха: простыни он менял раз в месяц и полагал, что чаще и не надо.
Я не засну, подумал он.
Нет, заснешь, возразил внутренний голос. Заснешь, потому что должен. Иначе утром у тебя не будет сил взять кувалду, разнести, на куски эту чертову камеру и подвести черту под этим кошмаром.
Стоило подумать так, и его тут же сморил сон, остаток ночи Поп провел без сновидений, даже не пошевельнувшись. Он проспал, впервые за добрые десять лет. И, проснувшись, с изумлением услышал, что часы внизу отбили лишний удар: восьмой. Потом ему вспомнилась прошедшая ночь. Теперь, при свете дня, все представлялось ему несколько иначе. Неужели он правда чуть не лишился чувств? А может, это естественное состояние лунатика, которого внезапно будят?
Но нужно ли копаться в нюансах? Яркий утренний свет не изменил главного: он ходил во сне, он сделал по меньшей мере одну фотографию, и сделал бы больше, если б кассета была полной.
Поп встал, оделся, спустился вниз с твердым намерением разнести камеру на куски еще до завтрака.

ГЛАВА 11

Кевину очень хотелось, чтобы его первый визит в двухмерный город Полароидсвилл оказался и последним, но — увы! — такого не получилось. Тринадцать последующих ночей этот сон возвращался. Если же кошмару случалось взять отпуск (мы расстаемся, Кев, но ненадолго, не возражаешь?), то в следующую ночь он посещал мальчика дважды. Теперь Кевин точно знал, что это всего лишь сон, и, как только сон начинался, говорил себе, что для его завершения ему достаточно заставить себя проснуться. Черт, побери, всего лишь заставить себя проснуться! Иногда он все таки просыпался, иногда погружался в более глубокий сон, но ни разу мальчику не удавалось заставить себя проснуться.
Теперь он бродил только по Полароидсвиллу; ни Оутли, ни Хильдасвилл в его сне более не возникали. И, как на фотографиях, с каждым сном он продвигался все дальше. Он уже разобрался, что же все таки лежит в тележке мужчины, которого он встретил первым: много всякой всячины, но главным образом часы, все из «Империи изобилия», но не настоящие часы, а как бы их фотографии, вырезанные то ли из журналов, то ли откуда то еще и каким то непонятным образом уложенные в тележку. Непонятным, потому что тележка была двухмерная, то есть не имела глубины, как и сами часы. Однако они там лежали, и старик отгонял Кевина, звал вором и требовал, чтобы тот убрался отсюда… Только в одном из последних снов он еще и сказал, что отсюда не выбраться. «Я знаю, что Поп ищет тебя! Значит, дела у тебя плохие!»
Толстая женщина, которая не могла быть толстой, будучи плоской, появлялась следом. Она катила тележку с полароидными камерами «Солнце». И тоже говорила с Кевином, когда он проходил мимо: «Будь осторожен, сынок. — Голос громкий, невыразительный, как у глухого. — Собака Попа сорвалась с поводка, а она очень злая. Загрызла трех или четырех человек на ферме Трентона в Камбервилле, прежде чем прибежала сюда. Ее фотографию сделать очень трудно, и уж совсем невозможно, если у тебя нет камеры».
Она наклонялась, чтобы взять одну из камер, иной раз брала и протягивала ему. Кевин вроде бы от камеры не отказывался, хотя и не понимал, с чего это женщина решила, что он хочет сфотографировать собаку. Он и не хотел ее фотографировать, но отказываться от подарка невежливо, не так ли?
Правда, особого значения его желания и не имели. Они двигались навстречу на удивление медленно, плавно, словно под водой, но всякий раз проходили друг мимо друга. Когда Кевин вспоминал эту часть сна, перед его глазами всплывала знаменитая картина Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы: Бог и Адам протягивают друг другу руки, их пальцы совсем близки, но все же не соприкасаются.
Затем женщина на мгновение исчезала, потому что не имела глубины, и возникала вновь уже вне пределов досягаемости. Неплохо бы вернуться к, ней, думал Кевин, когда сон доходил до этого места, но вернуться не мог. Ноги упрямо несли его к забору из белого штакетника, к Попу Мерриллу и собаке… Только черный пес уже не был черным псом, а превратился в какое то ужасное огнедышащее чудовище вроде дракона. Морда у собаки вытянулась, как у свиньи, а из длинной пасти торчали жуткие клыки. Поп и полароидный пес поворачивались к нему одновременно, и Поп поднимал камеру к правому глазу, камеру Кевина. Мальчик это точно знал — по отбитому куску пластика на боку. Левый глаз он закрывал. Очки, задвинутые на лысый череп, блестели на солнце. Поп и пес были трехмерными. Только они одни во всем маленьком городке из сна.
— Это он! — пронзительно и страшно кричал Поп. — Он — вор! Фас! Что я хочу сказать, выпусти ему кишки!
Выкрикнув эти слова, он нажал на спуск, полыхнула вспышка, и Кевин повернулся, чтобы убежать. Сон прервался на этом во вторую ночь. А с каждой последующей сон чуть чуть удлинялся. Он снова двигался плавно и медленно, словно под водой. Кевин как бы видел себя со стороны: грациозно поворачивающийся танцор, руки, двигающиеся, словно лопасти пропеллера, подол рубашки, вылезающий из брюк.
И вот он уже бежит, бежит туда, откуда пришел, вот правая нога медленно поднимается и плывет над тротуаром, прежде чем опуститься на него. Теперь левая… Подошвы кроссовок расплющиваются, когда на них ложится вес всего тела, из под ног летят маленькие камешки.
Он бежал медленно, да, разумеется, медленно, и полароидный пес, безымянная, бездомная дворняга, появившаяся неизвестно откуда, тоже преследовала его медленно… но не так медленно.
На третью ночь кошмар перешел в глубокий сон как раз в тот момент, когда Кевин стал медленно медленно поворачивать голову, чтобы посмотреть, как далеко от него собака. Четвертая ночь обошлась без кошмара. Зато на пятую он приснился Кевину дважды. Сначала он повернул голову наполовину, так что увидел часть улицы. Во второй раз успел повернуть голову еще на несколько градусов и увидел пса, бегущего по его следу. Передние лапы оставляли зазубрины на бетоне, потому что пес бежал, выпустив когти… а сзади из каждой лапы, чуть повыше ступни, торчала шпора. Красноватые глаза не отрывались от Кевина. Дым с искрами вырывался из ноздрей. Господи, Господи, у него огненная пасть, подумал Кевин, и… тут его разбудил будильник. Весь в поту, мальчик лежал свернувшись клубочком у самой стены, вновь и вновь шепча: «…огненная пасть, огненная пасть, огненная пасть».
Ночь за ночью собака продолжала настигать его, убегающего по тротуару. Даже не поворачивая головы, Кевин на слух определял, что полароидный пес сокращает расстояние. Он ощущал тепло в промежности и понимал, что мог от страха надуть в штаны, хотя все чувства в этом странном мире вроде бы притуплялись. Он слышал, как пес скрежетал когтями по бетону, слышал горячее дыхание, вырывавшееся из пасти, ощерившейся громадными клыками.
И в ту ночь, когда Поп очнулся на первом этаже, во сне спустившись туда, достав камеру и сделав фотографию, Кевин почувствовал дыхание полароидного пса на своих ягодицах. Он уже знал, что пес совсем рядом, что в следующий момент прыгнет ему на спину, а потом острые клыки вонзятся ему в шею, с хрустом сдирая с позвоночника кожу и мясо. Мог ли он по прежнему думать, что это всего лишь дурной сон? Едва ли.
Кевин проснулся у себя дома в тот самый момент, когда Поп еле еле поднялся по ступеням и отдыхал на лестничной площадке перед своей квартирой. Проснулся Кевин, сидя на кровати, по пояс обернутый в одеяло, мокрый от пота и весь в мурашках. На животе, груди, спине, руках, даже на лице.
И думал он не о приснившемся кошмаре, во всяком случае, не только о кошмаре. Что то не так, цифра не та, там была тройка, но ее никак не могло…
Тут Кевин откинулся на подушку и мгновенно заснул.
Будильник разбудил его в половине восьмого, как и в любой другой учебный день. Он сел на кровати, глаза его широко раскрылись, и внезапно все встало на свои места. Он расколотил у Попа не свою полароидную камеру. Вот почему ему из ночи в ночь снился один и тот же кошмар. Поп Меррилл, этот старый добрый кудесник, умевший починить любую камеру, часы или другой механизм, с необычайной легкостью обвел его и отца вокруг пальца, как шулер обыгрывает в карты новичка в каком нибудь старом вестерне.
Его отец…
Он услышал, как хлопнула входная дверь, и пулей бросился к двери, передумал, подбежал к окну, распахнул его и заорал во все горло:
— Папа!
В тот самый момент, когда мистер Дэлевен садился в машину, чтобы уехать на работу.

ГЛАВА 12

Поп вытащил из кармана кольцо с ключами, отпер «особый» ящик, выдвинул его и взялся за ремень, стараясь не прикасаться к камере. Посмотрел на «Солнце 660» в надежде, что при вчерашнем падении линзы разбились, но, как говаривал его отец, дьявольским созданиям всегда везет. Вот и с полароидной камерой Кевина на этот раз ничего не случилось. Разве что откололся еще кусочек пластика.
Поп задвинул ящик и, поворачивая ключ, увидел лежащую на полу фотографию. Изображением вниз. Не взглянуть на снимок он не мог, как не могла жена Лота не взглянуть на погибающий Содом. Поп неслушающимися пальцами поднял с пола фотографию.
Пружина псевдособаки начала распрямляться. Передние лапы едва оторвались от земли, но в железных мышцах тела и задних лап, скрытых под черной шерстью, накопленная потенциальная энергия уже переходила в кинетическую. Поп отчетливо это видел. Морда и голова собаки стали чуть размытыми, пасть раскрылась еще шире. Он буквально слышал, как нарастало рвущееся из горла рычание.
Тень фотограф вроде бы попытался отступить еще на шаг. Но что толку? Дым вырывался из ноздрей собаки чудовища; все точно, дым, клубы дыма валили из уголков пасти, за стеной зубов. Любой человек отступил бы в ужасе от такой зверюги (конечно, это был мужчина, раньше, возможно, мальчик, подросток, но теперь точно мужчина. Так кому же принадлежала камера?)… но у этого человека не было ни единого шанса на спасение. Этот человек мог устоять на ногах или, споткнувшись, упасть на землю. Вся разница заключалась лишь в том, как он умрет: стоя на ногах или плюхнувшись на задницу.
Вот так, держа за ремень полароидную камеру «Солнце 660» Кевина Дэлевена, которая нынче стала его полароидной камерой «Солнце 660», Поп и направился в сарай. Остановиться он намеревался лишь один раз, на секунду, — чтобы подхватить кувалду. Поп уже был у дверей, когда полыхнула мощная, ослепительно белая беззвучная вспышка, но не перед глазами, а за ними, в его мозгу.
Он повернул назад. Теперь глаза Попа были пустыми, как у человека, временно ослепшего от яркого света. Прошел мимо верстака, камеру он теперь держал обеими руками на уровне груди, словно драгоценную вазу или какую то реликвию. На полпути между верстаком и входной дверью находился шкаф, уставленный часами. Слева от него из стены торчал крюк, а на нем висели еще одни часы, имитация старинных немецких часов с кукушкой. Поп взялся за крышу домика и, не обращая внимания на переплетающиеся цепи противовесов, стащил часы с крюка. Маленькая дверца под крышей домика распахнулась, деревянная птичка высунула клюв, показался удивленный глаз. Прокуковала она один раз, как бы возмущаясь столь грубым обхождением, и вновь спряталась в домике.
Поп повесил полароидную камеру «Солнце 660» на крюк и понес часы с кукушкой к двери в сарай. Глаза его по прежнему оставались пустыми. Часы он держал за крышу домика, не замечая, что в корпусе что то гремит и трещит, не замечая, как один из противовесов ударился об угол, отскочил и укатился, оставляя дорожку на слое годами копившейся пыли. Двигался Поп с бездумной целенаправленностью робота. В сарае он задержался ровно на столько, сколько потребовалось для того, чтобы ухватить кувалду за гладкую, отполированную тысячами прикосновений рукоятку. Теперь у него были заняты обе руки, поэтому задвижку подцепил локтем левой, открыл дверь и вышел во двор.
И прямиком направился к колоде, поставил на нее часы с кукушкой, сработанные на манер немецких часов. Постоял над ними, уже обеими руками взявшись за кувалду. Глаза на его ничего не выражающем лице оставались пустыми, ничего не видящими, однако часть мозга сохраняла способность к мышлению и могла отдавать команды к действию. Эта часть мозга видела не старенькие часы с кукушкой, теперь безнадежно сломанные, а полароидную камеру Кевина. Эта часть мозга верила, что Поп спустился вниз, достал полароидную камеру из ящика и прямиком вышел во двор, задержавшись лишь для того, чтобы по пути подхватить кувалду.
И эта часть мозга потом напомнила бы ему о том, что произошло. И напоминала бы до тех пор, пока не возникла бы необходимость напоминать ему что то другое.
Поп Меррилл занес кувалду над правым плечом и с размаха опустил ее вниз. Не с такой силой, как Кевин, но хватило и этого. Кувалда обрушилась на крышу кукушкиного домика, и куски пластмассы, дерева, пружинки и шестеренки разлетелись в разные стороны. А для той части мозга Попа, которая запоминала увиденное, по двору разлетались осколки корпуса и линз полароидной камеры «Солнце 660».
Поп смотрел невидящими глазами на то, что осталось. Птичка, которая для Попа выглядела как кассета с заготовками фотографий, лежала на боку, похожая на дохлую птичку из мультфильма. Каким то чудом она совершенно не пострадала от удара кувалды. Наглядевшись, Поп повернулся и зашагал к сараю.
— Вот так, — пробормотал он. — Дело сделано. Кто либо стоящий рядом мог бы не разобрать слов, но совершенно точно услышал бы безмерное облегчение в его голосе.
— Дело сделано. Теперь волноваться не о чем. Что теперь? Надо купить трубочного табака.
Но когда пятнадцать минут спустя он пришел в аптечный магазин, расположенный на другой стороне улицы, то купил не трубочный табак (хотя потом вспомнил бы, что ходил туда именно за табаком), а кассету.
Кассету для полароидной камеры.

ГЛАВА 13

— Кевин, Я опоздаю на работу, если не уеду…
— Можешь им позвонить? Можешь? Позвонить и сказать, что ты задержишься, а может, вообще не сможешь сегодня выйти на работу? Если дело очень очень важное?
— Что то случилось? — спросил мистер Дэлевен.
— Сможешь?
Миссис Дэлевен уже стояла в дверях комнаты Кевина. Из за ее спины выглядывала Мег. Обе с любопытством поглядывали на высокого мальчика в трусиках.
— Полагаю, что… да, смогу. Но не буду звонить, пока ты не объяснишь, в чем дело.
Кевин понизил голос, стрельнул взглядом в сторону двери.
— Насчет Попа Меррилла. И камеры. Мистер Дэлевен вошел в дом, поднялся на второй этаж, шепнул что то жене, затем переступил порог комнаты Кевина и, несмотря на протесты Мег, плотно закрыл за собой дверь.
— Что ты сказал маме? — полюбопытствовал Кевин.
— Сказал, у нас мужской разговор. — Мистер Дэлевен чуть улыбнулся. — Полагаю, мама думает, что ты хочешь поговорить со мной об онанизме.
Кевин покраснел.
Лицо мистера Дэлевена вновь стало серьезным.
— Но речь пойдет не об этом, не так ли? Я имею в виду, ты знаешь о том…
— Знаю, знаю, — торопливо оборвал его Кевин.
Он, конечно, не собирался говорить отцу (впрочем, если бы и захотел сказать, то не знал, сможет ли подобрать нужные слова) о том, что его удивило больше всего. Он, естественно, предполагал, что отец знает о суходрочке, пожалуй, об этом не мог не знать ни один мужчина, но вот то, что об этом знает и мать, стало для него в некотором смысле откровением.
Впрочем, сейчас было не до этого. Все эти досужие рассуждения не имели ни малейшего отношения к ночным кошмарам, поэтому Кевин решил вернуться к главному.
— Я сказал, что хочу поговорить с тобой о Попе. И ночных кошмарах, которые мучают меня. Но больше всего о камере. Потому что Поп каким то образом сумел ее украсть, папа.
— Кевин…
— Знаю знаю, я сам разнес ее на куски. Разнес камеру, но не свою. И это еще не самое худшее. Беда в том, что Поп все еще делает ею фотографии! И собака вот вот вырвется! Когда это случится, я думаю, она меня убьет. В другом мире она уже пр… произ…
Не закончив фразу, Кевин… разрыдался. Это для него было неожиданно.

* * *

К тому времени, когда Джон Дэлевен успокоил сына, часы показывали без десяти восемь. Так что Дэлевен старший смирился с тем, что на работу сегодня опоздает. Он прижимал мальчика к себе, поглаживал по плечу, думая о том, что случилось действительно нечто ужасное. Ему, правда, не верилось, будто все дело в каких то снах: мистер Дэлевен предполагал, что причина, если хорошенько покопаться, все таки кроется в сексе.
Теперь Кевин только дрожал да лишь изредка всхлипывал, и мистер Дэлевен подошел к двери, приоткрыл ее в надежде, что жена увела Мег вниз. Так и было: коридор пустовал. «Это нам только на руку», — подумал он, возвращаясь к Кевину.
— Ты уже можешь говорить?
— Поп взял мою камеру, — просипел Кевин, глядя на отца мокрыми, покрасневшими глазами, — Не просто взял, но еще и пользуется ею.
— Это тебе и приснилось?
— Да… и еще я кое что вспомнил.
— Кевин… это была твоя камера. Извини, сынок, но твоя. Я даже заметил скол на боку.
— Вероятно, он позаботился и об этом.
— Кевин, мне кажется, это довольно…
— Послушай! — с жаром воскликнул Кевин. — Можешь ты меня выслушать?
— Да, конечно. Говори.
— Мне вспомнился тот момент, когда Поп передал мне камеру, перед тем как мы вышли во двор. Помнишь?
— Да…
— Я посмотрел на маленькое окошечко, в котором видна цифра, показывающая число оставшихся кадров. И увидел цифру три, папа! Там была цифра три!
— Пусть так. И что из этого?
— В камере стояла кассета с заготовками фотографий! Стояла! Я знаю, потому что помню, как одна из заготовок выскочила после удара кувалдой. Черненькая такая. Выскочила и упала на землю.
— Повторяю, и что из этого?
— В камере, которую я отдавал Попу, кассеты не было! Вот в чем дело. Я сделал двадцать восемь фотографий. Он хотел, чтобы всего получилось пятьдесят восемь. Я мог бы купить еще кассет, если бы знал, что Поп решил сделать с фотографиями, а может, и не стал бы их покупать. Тогда я уже боялся этой камеры…
— Да, я тоже немного боялся. Кевин уважительно взглянул на отца.
— Боялся, ты?
— Да. Продолжай. Думаю, я уже понимаю, куда ты клонишь.
— Что я хочу сказать, он дал мне деньги на кассеты. Но не на все. Даже не на половину. Он — злой обманщик, папа.
Джон Дэлевен невесело улыбнулся.
— Это точно, сынок. Причем мастер своего дела. Но ты продолжай. Хочу выслушать тебя до конца.
Кевин взглянул на часы. Почти восемь. Никто из них не знал, что через две минуты Поп проснется и будет делать одно, а помнить совсем другое.
— Так вот, дело в том, что больше я купить кассет не мог. И потратил все деньги, которые у меня были, на три кассеты. Мне пришлось даже занять доллар у Меган, за что я разрешил ей сделать несколько снимков.
— То есть ты и Мег отсняли все, что у вас было? До последнего кадра?
— Да! Да! Он же сказал, что фотографий пятьдесят восемь! А после того, как я отдал ему все фотографии, и до того, как мы пришли к Попу, кассет я больше не покупал. Так что камеру я принес в магазин пустую, папа! И в маленьком окошке должен был стоять ноль! Я это видел, я помню! Если я разбил свою камеру, как могла показаться в окошке цифра три?
— Он не мог… — Мистер Дэлевен не договорил, лицо его помрачнело.
Он знал, что мог, конечно. Поп мог, но ему, Джону Дэлевену, очень уж не хотелось верить в то, что Поп поменял камеры. Выходит, предыдущая встреча с Попом не стала ему, Джону Дэлевену, хорошим уроком и старикан вновь, как и в прошлый раз, обдурил его, да еще и его сына.
— Не мог что? О чем ты думаешь, папа? Ты что то вспомнил?
Все очень просто. Джону Дэлевену вспомнилось, как шустро Поп бросился вниз, за полароидными фотографиями, дабы отец и сын смогли рассмотреть, что болтается под шеей пса. Они таки рассмотрели и увидели, что это галстук шнурок, последний подарок тети Хильды, с зажимом в виде птички, скорее всего дятла.
Мы можем пойти с вами, вроде бы сказал Кевин, но Поп ускакал один, его прямо таки как ветром сдуло. Отмахнулся, сказав «я на минуту» или что то в этом роде. «Дело в том, — не мог не признать мистер Дэлевен, — что я не обратил внимания на слова и поведение Попа, потому что хотел вновь поскорее увидеть этот чертов видеофильм. А вот у нас на глазах Поп никогда не решился бы обменять камеры. Хотя…» С неохотой мистер Дэлевен признал, что не только решился бы, но и обменял. Ведь этот сукин сын сделал все, чтобы задурить голову и ему, и Кевину! А раз они остались наверху, а вниз Поп спустился один, то мог поменять не одну камеру, а двадцать, времени ему хватило за глаза!
— Папа?
— Похоже, мог поменять, — выдавил мистер Дэлевен. — Но зачем?
Кевин лишь покачал головой. На этот вопрос ответить он не мог. Конечно, мальчик не мог. А вот мистер Дэлевен ответ этот нашел, и на душе у него полегчало. Может, честным людям нет нужды вновь и вновь изучать простейшие истины? Может, некоторые из этих истин запоминаются надолго, если не навсегда? И достаточно четко сформулировать вопрос, чтобы ответ выскакивал сам собой. Зачем Попы Мерриллы этого мира что либо делают? Чтобы получить прибыль. Вот она, эта причина, главная причина, единственная причина. Кевин хотел уничтожить камеру. Мистер Дэлевен, просмотрев видеофильм, сделанный по заказу Попа, согласился с сыном. Из всех троих кто мог заглянуть чуть дальше?
Разумеется, Поп. Только он, Реджинальд Мэрион Поп Меррилл.
Джон Дэлевен сидел на кровати Кевина, обняв его за плечи. Теперь он встал.
— Одевайся. Я спущусь и позвоню на работу. Предупрежу, что могу не прийти совсем.
Мысленно он уже разговаривал с Брэндоном Ридом, но эти мысли не помешали Джону увидеть, как просиял Кевин, как тревога растаяла на лице мальчика. Мистер Дэлевен улыбнулся. Его сын пока не стал взрослым. Отец еще в состоянии и утешить его, и помочь решить возникшие у него проблемы.
— Я думаю, мы должны навестить Попа Меррилла. — Мистер Дэлевен направился к двери и бросил взгляд на часы. (Десять минут девятого. Как раз в это время в «Империи изобилия» кувалда обрушивалась на псевдонемецкие часы с кукушкой). — Обычно Поп открывает магазин в половине девятого. Думаю, к этому времени мы и подъедем. Если, конечно, ты быстренько оденешься.
Джон Дэлевен взялся за ручку двери, губы его изогнулись в холодной улыбке. Улыбался он не сыну.
— Я думаю, этому продавцу придется кое что объяснить, вот что я хочу сказать.

ГЛАВА 14

Касл рокский «Супераптечный магазин Ла Вердье» никак не укладывался в категорию аптечных магазинов. Иначе говоря, аптечным он был в последнюю очередь. Словно кто то перед самым открытием вспомнил, что в названии есть таки слово «аптечный». Видимо, менеджеры компании, открывая очередной магазин «Ла Вердье», просто поленились чуть изменить вывеску, чтобы она более точно соответствовала предлагаемому набору товаров и звучала как «Супермагазин Ла Вердье». А потом кто то из ответственных лиц отложил открытие на день или два, чтобы установить в магазине рецептурный прилавок размером с телефонную будку, найдя ему место в самом дальнем и темном углу, до которого добредет лишь самый любопытный из покупателей.
Так что «Супераптечный магазин Ла Вердье» больше смахивал на обычную «центовку» note 6. В Касл Роке последней настоящей «центовкой» был «Магазин Бена Франклина», длинный зал с паркетным полом и свисающими с потолка шарами люстрами. Он закрылся в 1978 году, уступив место салону видеоигр и видеофильмов, в котором по вторникам проводился «День взрослых», когда в один из залов не допускались покупатели моложе двадцати лет.
В «Ла Вердье» продавалось все то же, что и в прежнем «Бене Франклине», только товары купались в ярком свете флуоресцентных ламп, отражая его своими сверкающими обертками. «Купи меня! — казалось, кричал каждый товар. — Купи меня, или ты можешь умереть! Или может умереть твоя жена! Или твои дети! Или твой лучший друг! Возможно, все сразу! Почему? Откуда мне знать? Я — безмозглый товар, лежащий на полке „Ла Вердье“! Но ты чувствуешь, что это так? Ты знаешь, что так и будет! Поэтому купи меня, и все будет в порядке. Так ПОКУПАЙ! НЕМЕДЛЕННО!»
В одной секции продавалась галантерея, в двух — средства первой помощи и патентованные лекарства, не требующие рецепта врача, еще в одной — видео— и аудиокассеты, как пустые, так и с записями. На длинной полке стояли журналы и книги в мягкой обложке. У одного кассового аппарата покупателя ждал прилавок с зажигалками, у второго — с часами. Третий прилавок прятался в темном углу, где скучал фармацевт. Сладости и игрушки продавались в отдельной секции, за исключением периода от Дня всех святых note 7 до Рождества, когда и первые, и вторые отвоевывали у остальных товаров еще два отдела. А в эту осень прямо перед входной дверью, можно сказать, на самом видном месте, в «Супераптечном магазине Ла Вердье» появился еще один красочно украшенный прилавок с ярким, привлекающим взгляды названием «ОСЕННИЙ ФОТОФЕСТИВАЛЬ». Возможно, появление этой секции указывало на наличие «иного мира», о существовании которого Кевин Дэлевен даже не догадывался, а Попа Меррилла мир этот интересовал только в одном аспекте: можно на нем заработать деньги или нет.
Стенд украшали осенние листья, а среди них в ярком свете купались фотоаппараты «Кодак» и полароидные камеры, в том числе и «Солнце 660». Нашлось место и для сопутствующих товаров: чехлов, альбомов, пленок, автономных электрических вспышек. Венчала это все старомодная тренога, напоминающая смертоносные машины марсиан из классического романа «Война миров» Герберта Уэллса. На треноге висела табличка с приятной вестью для покупателей: на этой неделе все полароидные камеры и сопутствующие им товары продаются со значительной скидкой.
В половине девятого утра, через полчаса после открытия «Ла Вердье», единственным покупателем в магазине был Поп Меррилл. Таблички о скидке он даже не заметил, а прямиком прошествовал к единственному открытому прилавку, на который Молли Дархэм как раз выкладывала часы.
«Ага, вот и Старина Глазастик пожаловал», — подумала она и скорчила гримаску. Попу удавалось устраивать целое представление из покупки трубочного табака «Принц Альберт». Старик всегда подходил к ее кассе, даже если приходилось выстоять очередь. Молли думала, что это очень даже его устраивало. Обычно оплата одной покупки занимала максимум тридцать секунд, но когда дело касалось Глазастика, Молли радовалась, если он отходил от кассы через три минуты.
Деньги он хранил в потертом кожаном кошельке, закрепленном на поясе цепочкой. Доставал кошелек, не отрывая взгляда от Молли, можно сказать, разогреваясь, потом открывал его. Наверху у него лежали бумажные деньги, купюры грязные, затертые, такие в руки брать не хотелось, под ними позвякивала мелочь. Поп вытаскивал один доллар, потом толстыми пальцами прижимал остальные бумажки к стенке кошелька (он никогда не доставал два доллара, зачем лишать себя удовольствия?) и начинал выуживать из глубины монеты. В кошелек он даже не смотрел, предоставляя отбор монет пальцам.
Глаза занимались другим делом. Они ползали по ее буферам, животу, бедрам, вновь возвращались к буферам. Никогда не поднимались до лица, даже до рта, хотя именно рот чаще всего привлекает мужчин. Попа Меррилла привлекало другое: ее тело. Когда же он наконец набирал нужную сумму (Молли казалось, что на это уходила целая вечность) и покидал магазин, у нее возникало неодолимое желание принять душ.
Вот и теперь, увидев Попа Меррилла, она вся подобралась, готовясь к очередной экзекуции. «Ничего страшного, — успокаивала себя Молли, — он всего лишь смотрит на меня. Пора бы к этому привыкнуть. На меня все время таращатся». Все так, но не совсем. Потому что Поп Меррилл очень уж отличался от мужчин, которые не отказывали себе в удовольствии полюбоваться ее роскошными формами. И не только тем, что Поп был стариком. Его взгляд, казалось, имел вес. Он давил, а глаза Попа буквально ощупывали ее тело, каждую выпуклость, каждую ложбинку. При встрече с Глазастиком Молли сожалела, что не ходит на работу в монашеском одеянии. Или в броне.
Но она помнила любимую фразу матери: «Чего нельзя избежать, то приходится терпеть, милая Молли». Так что, пока кто то не придумал способа взвешивать взгляды, чтобы запретить наиболее похотливые, и пока Поп Меррилл не сдох, чем доставил бы немалое удовольствие многим жителям Касл Рока, Молли не оставалось ничего другого, как мириться с неизбежным.
Правда, в тот день ее ждал приятный сюрприз. Во взгляде Попа она не увидела никаких чувств. Собственно, он смотрел не на Молли, а сквозь нее. Молли показалось, что Поп весь в своих мыслях и ему сейчас ни до чего. А мысли эти были далеко далеко.
— Могу я вам чем нибудь помочь, мистер Меррилл? — спросила Молли, а ноги уже несли ее к полке с табаком.
С Мерриллом все следовало делать быстро, потому что, поворачиваясь к нему спиной, девушка чувствовала, как липкий взгляд торопливо ощупывает ее ягодицы, потом пробегает по ногам и вновь принимается за прежнее занятие, чтобы все успеть до того, как Молли повернется к нему лицом.
— Да, — ровным, бесстрастным голосом ответил он, словно обращался к банкомату; сегодня девушка не вызывала у него ни малейшего интереса, и Молли это более чем устраивало. — Я бы хотел… — Тут он произнес слово, которое Молли не поняла.
Слово, которое она никогда не слышала. Какой то невообразимый набор звуков. Вроде бы он сказал «тойфилмакко». Такого товара у них точно не было. Может, он назвал какое то новое лекарство?
— Простите, мистер Меррилл?
— Пленку, — ясно и отчетливо произнес он.
Тут Молли решила, что он и в первый раз произнес именно это слово, просто ее уши услышали не пойми что.
— Какую пленку желаете?
— Для полароидной камеры, — ответил Поп. — Две кассеты.
Продавщица, конечно, не могла знать, что происходит, но у нее не осталось ни малейшего сомнения, что старичок, у которого самые грязные мысли во всем Касл Роке, сегодня явно не в себе. Взгляд его плавал, а голос… почему то голос напомнил Молли ее пятилетнюю племянницу Эллен, но она никак не могла уловить связи.
— Для какой модели, мистер Меррилл? Пожалуй, спросила она резковато, но Поп Меррилл ничего не замечал. Поп Меррилл потерялся в далеком далеке. Смотрел не на нее, а на полку с сигаретами за левым плечом Молли. Наконец последовал ответ. Слова он будто выплевывал:
— Для полароидной камеры «Солнце». Модель 660.
Тут до нее дошло, откуда эти мысли об Эллен. В тот самый момент, когда Молли сказала ему, что должна взять кассеты с выставочного стенда. У племянницы был большой мягкий плюшевый медведь панда, которого она, по причинам, ведомым только ей или какой либо другой маленькой девочке, назвала Полетт. Где то внутри Полетт стояло электронное устройство с чипом памяти, в котором хранились четыре сотни коротких простых предложений вроде «Мне нравится обниматься, а тебе?» или «Хочу, чтобы ты никогда не уходила». Стоило надавить Полетт повыше пушистого пупка, как после паузы раздавалась одна из этих коротких фраз; слова произносились отрывисто, будто выплевывались, отстраненным, лишенным эмоций голосом, тон которого резко контрастировал со смыслом произносимого.
Молли постоянно ждала от Полетт какого то подвоха. Всякий раз, когда Эллен надавливала кулачком на мягкий живот медведя, ей казалось, что сейчас медвежонок удивит всех (за исключением тети Молли из Касл Рока), сказав, что он действительно думает, например: «Этой ночью, после того, как вы уснете, я вас задушу», — или что нибудь попроще, вроде: «У меня есть нож».
В то утро Меррилл говорил как плюшевый медведь. И пустым взглядом ничем не отличался от него. Молли всегда думала, что хуже похотливого взгляда этого старика ничего быть не могло. Как выяснилось, могло.
Молли направилась к выставочному стенду, впервые не ощущая ягодицами липкого, ощупывающего взгляда, и постаралась как можно быстрее найти то, о чем просил Поп Меррилл. Она нисколько не сомневалась, что смотрит старик куда угодно, только не на нее. Тут Молли не ошиблась. Когда она взяла кассеты (скинув пару листьев с одной из них) и пошла к прилавку. Поп по прежнему смотрел на стойку с сигаретами, вроде бы внимательно изучая ассортимент. Но через секунду или две Молли поняла, что он смотрит, но ничего не видит. Глаза его наполняла божественная пустота.
«Пожалуйста, скорее уйди отсюда, — мысленно взмолилась Молли, — пожалуйста, возьми эти кассеты и уйди. Пожалуйста».
Если бы Поп прикоснулся к ней с такой пустотой в глазах, Молли бы закричала. Точно бы закричала. И почему магазин так пуст? Почему нет других покупателей? Она бы предпочла шерифа Пэнгборна, но, раз он вроде бы обручился, сошел бы и кто угодно. Молли предполагала, что мистер Константин, фармацевт, где то в магазине, но рецептурный прилавок находился в доброй четверти мили от нее. Она знала, что рецептурный прилавок не может находиться так далеко, тут она сильно загнула, но мистер Константин ничем не смог бы ей помочь, пожелай старик Поп Меррилл прикоснуться к ней. А если мистер Константин пошел в кафетерий «Нэн» выпить чашечку кофе с мистером Китоном, помощником члена городского управления? Если случается что то из ряда вон выходящее, почему оно должно случиться в тот самый момент, когда ты одна?
«У него не все в порядке с головой», — подумала Молли и тут же услышала свой наигранно веселый голос:
— Вот ваши кассеты, мистер Меррилл. Она положила кассеты на прилавок и невольно подалась налево, под защиту кассового аппарата; ей стало чуть легче.
Из брючного кармана Поп Меррилл выудил свой затертый, многое повидавший кошелек, и ее негнущиеся пальцы отбили на кассовом аппарате совсем не ту сумму, которую следовало получить. Правда, со второго раза удалось пробить правильно.
Поп Меррилл уже протягивал ей две десятки. Она говорила себе, что десятки эти просто помялись и истерлись, что они, возможно, не такие старые, хотя и выглядели старыми. На том, правда, бег ее мыслей не остановился. Внутренний голос забубнил, что десятки не просто мятые, они мятые и склизкие. И старыми их назвать нельзя, эпитет «старые» к ним совсем не подходит. Для этих денежных знаков не годился даже термин «древние». Это были доисторические десятки, отпечатанные до того, как родился Христос, до того, как построили Стоунхедж, до того, как первый низколобый, без шеи, неандерталец вылез из пещеры. Десятки эти принадлежали к тому времени, когда Господь Бог еще был ребенком.
Молли не хотела прикасаться к ним.
Но ей не оставалось ничего другого, как прикоснуться.
Покупатель ждал сдачи.
Невероятным усилием воли она заставила себя взять купюры, как можно быстрее затолкала их в ящичек выдвижной панели кассового аппарата, зацепилась ногтем, но даже не заметила пронзительной боли: ей было не до того. «Правда, вести себя как девочка подросток перед первой менструацией тоже непростительно», — сказала себе Молли.
Теперь она стремилась как можно быстрее набрать сдачу, но, даже вытаскивая другие купюры, она не могла забыть, какие ощущения вызвали у нее две десятки этого Меррилла. Они буквально кишели микробами, которые, казалось, шевелились под подушечками его пальцев. Миллиардами микробов, огромных микробов, видимых невооруженным глазом, и все они хотели переползти на ее кожу, заразить ее неведомыми миру болезнями.
Но покупатель ждал сдачи.
Молли попыталась сконцентрироваться на сдаче, сжала губы так, что они побелели. Четыре долларовые бумажки не хотели, просто не желали вылезать из под валика, который удерживал их в ящичке. Теперь надо добавить к ним десятицентовик, но… Господи, в кассе ни одного десятицентовика! Да что же это такое происходит, черт побери! Почему она так долго обслуживает этого странного старика, и именно в то утро, когда он, впервые в истории, хочет побыстрее уйти из магазина?
Наконец Молли выудила пятицентовую монету, всем своим существом чувствуя его молчаливое присутствие (она опасалась, что, подняв голову, увидит Меррилла совсем рядом с собой, перегнувшегося через прилавок), потом три по центу, четыре, пять… но последняя выскользнула из ее пальцев и упала в ящичек к четвертакам, и Молли пришлось вновь охотиться за ней похолодевшими, онемевшими пальцами. Пятый цент тоже едва не выпал из дрожащих пальцев, она почувствовала пот на шее и на узкой полоске кожи между носом и верхней губой. И вот, крепко сжимая монеты в кулаке и надеясь на то, что старик не протянет руку, что ей не придется прикасаться к его сухой, чешуйчатой коже, но предчувствуя, что протянет, Молли подняла глаза и натянула на лицо радостную «лавердьевскую» улыбку, от которой едва не лопнули окаменевшие мышцы. Девушка старалась убедить себя, что ничего страшного все равно не произойдет: Поп возьмет сдачу и уйдет. Но внутренний голос твердил другое, и мысленным взором она внезапно увидела, как эта сухая рука, скорее похожая на лапу птицы, хватает не сдачу, а ее руку. Молли гнала от себя эти образы, не желала их видеть, но…
Когда она наконец подняла голову, улыбка исчезла со скоростью курьерского поезда.
В магазине, кроме нее, никого не было.
Поп ушел.
Ушел, пока она уговаривала себя и набирала сдачу.
Молли начала бить мелкая дрожь. Если и требовалось доказательство того, что старик не в себе, то более убедительного она и представить себе не могла. Такое не оставило бы сомнений даже у самого закоренелого скептика. Впервые на ее памяти (и на памяти всего городка, она могла бы на это поспорить и наверняка выиграла бы) Поп Меррилл, который отказывался дать официанту чаевые даже в тех редких случаях, когда обедал в ресторане, ушел с покупкой, не дождавшись сдачи.
Пальцы Молли разжались, четыре долларовые купюры, пятицентовик и пять монет по одному центу упали на стеклянный прилавок. Молли не хотела прикасаться к этим деньгам.
Но более всего не хотела вновь увидеть Попа Меррилла.

ГЛАВА 15

Пустота в глазах Попа сохранилась и после того, как он покинул «Ла Вердье». Оставалась и когда он пересекал тротуар с кассетами в руке. Пустота исчезла, уступив место тревожной настороженности, лишь когда он ступил в ливневую канаву и… замер. Одной ногой на тротуаре, другой — среди окурков и пакетиков из под чипсов. Поп, которого Молли видела в магазине, уступил место другому Попу, которого Молли также никогда не видела, но которого прекрасно знали те, кого старик без труда обводил вокруг пальца. Не Меррилл сладострастник и не Меррилл робот, а Меррилл — хитрый и коварный зверь. И этот Меррилл такой свой образ предпочитал не демонстрировать публично. Поп полагал, что нет нужды всем знать, каков он на самом деле, каково его истинное «я».
Однако в то утро хозяин «Империи изобилия» потерял контроль над собой, да и улица пустовала, так что его никто не видел. А перед тем, кому бы он попался навстречу, предстал бы не Меррилл — философ точной механики, и даже не Меррилл — ловкий торговец. Случайный прохожий увидел бы душу Меррилла. Внешне Поп в тот момент очень уж напоминал голодного бездомного пса, пробравшегося в сарай, где забивают кур, и замершего, навострив уши, чуть склонив голову, оскалив клыки: услышал какой то звук в доме фермера и думает о ружье с двумя широкими дырами, образующими цифру восемь. Пес, конечно, не знает, что есть цифра восемь, но может предугадать, откуда исходит угроза, на то ему и даны инстинкты.
На другой стороне улицы Поп видел желтоватый фасад «Империи изобилия», чуть в стороне от пустующего здания, в котором раньше находилась «Деревенская прачечная», кафетерия «Нэн», магазина готового платья, в котором хозяйничала правнучка Эвви Чалмерс, Полли (о ней мы поговорим в другой раз).
Стоянки для автомобилей перед каждым из магазинов пустовали… Однако на одну как раз сейчас въезжал «форд». Поп узнал этот автомобиль. В утренней тишине далеко разносился шум работающего двигателя. Затем двигатель заглох, вспыхнули и погасли тормозные огни. Поп вытащил ногу из сливной канавы и попятился к магазину «Ла Вердье». Остановился у самого угла — все тот же пес, настороженно прислушивающийся к каждому звуку, трезво оценивающий, веет от этого звука смертью или нет.
Дэлевены вышли из машины и направились к «Империи изобилия». Старший нетерпеливо заколотил в дверь. Удары донеслись до Попа так же отчетливо, как и шум работающего двигателя. Последовала пауза, Дэлевены прислушались, затем удары вновь посыпались на дверь. Не требовалось большого ума, чтобы понять, что Джон кипит от ярости.
Они знают, подумал Поп. Каким то образом они узнали. Чертовски хорошо, что я разбил эту чертову камеру.
Он постоял не шевелясь, лишь глаза обшаривали улицу, потом обогнул угол аптечного магазина и скрылся в проулке между «Ла Вердье» и соседствующим с ним банком. Двигался он быстро и уверенно, словно скинул лет пятьдесят.
В это утро, решил Поп, целесообразнее добираться до дома по задворкам.

ГЛАВА 16

Не получив ответа, Джон Дэлевен в третий раз принялся барабанить в дверь, да так, что жалобно задребезжали стекла. Даже отшиб себе руку, и боль заставила Джона почувствовать, насколько же он зол. Гнев этот его не удивил. Если Меррилл сделал то, о чем говорил Кевин, а отец чувствовал, что сын не ошибся, то у Джона Дэлевена были все основания так злиться. Удивило его другое: до этого момента он и не подозревал, что так разгневан. Похоже, я не так уж хорошо себя знаю, как считал. И мысль эта немного успокоила его. Джон даже чуть улыбнулся.
А вот Кевин не улыбался. Его тревога росла. — Вариантов немного. — Мистер Дэлевен повернулся к сыну. — Или Меррилл ушел по делам, или сидит наверху и не отвечает, или понял, что мы обо всем догадались, и удрал с камерой. — Помолчал, а затем рассмеялся. — Впрочем, есть и четвертый вариант. Может, он умер во сне.
— Не умер. — Кевин прижался носом к грязной, пыльной стеклянной панели двери.
Лучше б он никогда не открывал эту дверь! Мальчик заслонил ладонями глаза так, чтобы солнечный свет не мешал видеть то…
— Посмотри!
Мистер Дэлевен так же прижался носом к стеклу. Они стояли бок о бок, спиной к улице, вглядываясь в полумрак «Империи изобилия».
— Что ж, — вырвалось наконец у мистера Дэлевена. — Если он и удрал, то все свое дерьмо оставил…
— Да… но я не про это. Ты ее увидел?
— Увидел что?
— Висит на крюке. Рядом со шкафом, на котором часы.
Мгновение спустя мистер Дэлевен ее разглядел: полароидную камеру, свисающую на ремне с крюка. Ему даже показалось, что он видит дырку сбоку, но, возможно, это лишь почудилось.
Но нет, ему не почудилось.
Улыбка Джона растаяла, как только он осознал, что чувствует то же, что и Кевин: давящую неотвратимость того, что должно свершиться, четкое ощущение того, что этот вроде бы простой, но очень опасный механизм по прежнему работает… и в отличие от многих часов Попа работает без сбоя.
— Ты думаешь, Меррилл сидит наверху и ждет, пока мы уйдем? — вслух спросил мистер Дэлевен самого себя.
Замок на двери выглядел новым и дорогим, но он готов поставить последний доллар на то, что от хорошего удара замок вылетит из старого дерева. Не зря же говорят: замок хорош только в крепкой двери. Но люди об этом редко задумываются.
Кевин повернулся к отцу. Выражение его лица потрясло Джона Дэлевена. Он подумал: «Интересно, как часто у отца появляется возможность увидеть, каким будет его сын, когда вырастет? Не всегда, конечно, лицо мальчика будет таким напряженным, таким вымученным. Господи, как я на это надеюсь!
Но оно будет выглядеть именно так. Боже мой, в какого симпатичного парня он вырастет!»
На мгновение Джон забыл о настоящем, но только на мгновение. Если и оторвался от реальности, то никогда не забывал, что она здесь, никуда не делась.
— Что будем делать, папа? — прохрипел Кевин. — Что?
— Ты хочешь вломиться в магазин? Я не возражаю.
— Еще нет. Может, мы сможем обойтись без этого. Не думаю, что Меррилл в магазине… но он где то неподалеку.
Ты же не можешь этого знать, подумал мистер Дэлевен. Не можешь даже предугадать.
Но его сын знал, и почему то отец верил ему. Какая то связь установилась между Попом и Кевином. Какая то? Чушь собачья. Отец прекрасно понимал, что это за связь. Их связывала чертова полароидная камера, висевшая на крюке. И чем дольше она работала, чем дольше вертелись невидимые ему шестерни, тем меньше это нравилось мистеру Дэлевену.
Надо разбить камеру, думал он. Надо скорее разбить камеру.
— Ты уверен, Кев?
— Давай зайдем со двора. Попробуем ту дверь.
— Там ворота. Он их запирает.
— Может, мы сможем перелезть через забор.
— Попробуем, — кивнул мистер Дэлевен и поспешил за сыном в проулок, спрашивая себя при этом: «А не сошел ли я с ума?».

* * *

Ворота открылись от легкого толчка. Так уж получилось, что Поп забыл их запереть. Мистеру Дэлевену не очень то хотелось лезть через забор, тем более свалиться с него и что нибудь сломать, но открытые ворота его тоже не порадовали. Тем не менее они вошли во двор Попа, заваленный не пойми чем, не говоря уже об опавших листьях.
Дэлевены оказались у колоды для колки дров как раз в тот момент, когда Поп выходил на Тутовую улицу, в квартале к западу. Он намеревался дойти до здания и участка, принадлежащих лесозаготовительной компании Уолфа Джоу. Хотя грузовики для перевозки опилок уже катили по дорогам западного Мэна, а на лесопилках давно визжали пилы, в конторе первый человек появлялся ровно в девять утра, то есть через пятнадцать минут. Сзади участок лесозаготовительной компании огораживал высокий забор. За забором находился двор «Империи изобилия». Ключ у Попа от запертых ворот был.
Кевин уставился на колоду. Мистер Дэлевен проследил за взглядом сына, и его брови удивленно взлетели вверх. Он открыл рот, дабы спросить, а что все это значит, но закрыл, не произнеся ни слова. Потому как и без Кевина сообразил, что к чему. Мистер Дэлевен уже понимал: творится нечто более чем странное (не хотелось говорить сверхъестественное), и Поп прямым образом во всем этом замешан. Мистер Дэлевен понял еще одно: импульсивные поступки в данной ситуации могут привести к необратимым последствиям. Которых очень хотелось избежать.
Сначала Джону показалось, что он смотрит на остатки полароидной камеры. Разумеется, это подбросил глазам его разум, стремящийся найти рациональное объяснение. Но то, что лежало на колоде и рядом с ней, никоим образом не напоминало полароидную камеру. Все эти шестерни, оси, пружинки скорее были от часов. Тут мистер Дэлевен увидел мертвую мультфильмовскую птичку и догадался, что это было. Хотел уже узнать у Кевина, зачем Поп притащил во двор часы с кукушкой, положил на колоду для колки дров и разнес вдребезги ударом кувалды, но немного подумал и решил не спрашивать. Тем более что ответ становился ясен. Мистеру Дэлевену он не нравился: какой то безумный получался ответ…
Часы с кукушкой надо куда то вешать. Этого требовали маятниковый рычаг и противовесы. И куда вешают часы с кукушкой? Естественно, на крюк.
Торчащий из стены крюк.
Такой вот крюк, на котором сейчас висела полароидная камера Кевина.
Вот теперь мистер Дэлевен заговорил. И слова его словно донеслись издалека:
— Что с ним происходит, Кевин? Он сошел с ума?
— Не сошел, — ответил Кевин, не отрывая глаз от разбитых часов, и голос мальчика тоже пришел откуда то со стороны. — Его свели с ума. Это сделала камера.
— Мы должны ее разбить — воскликнул мистер Дэлевен; слова эти зазвучали в его ушах прежде, чем сорвались с языка.
— Рано, — покачал головой Кевин. — Сначала мы должны пойти в аптечный магазин. У них распродажа.
— Распродажа чего? — спросил мистер Дэлевен. Сын коснулся его руки. Кевин стоял, подняв голову, словно принюхивающийся олень. В этот момент мальчик казался не просто красивым — божественным, напоминая молодого поэта в час его смерти.
— Что такое? — встревоженно спросил мистер Дэлевен.
— Ты ничего не слышал? — Настороженность уступила место сомнению.
— Машину на улице, — ответил мистер Дэлевен. «На сколько я старше сына? — неожиданно подумал он. — На двадцать пять лет? Господи, не пора ли мне вспомнить о том, что я взрослый?» Неординарность ситуации давила на Джона.
Он чувствовал, что зрелостью тут не возьмешь, но предложить ничего не мог.
— Других звуков точно не было, папа?
— Нет. Кевин, ты очень уж нервничаешь. Возьми себя в руки, а не то… — («Что — не то?» Но Джон знал, что хотел добавить, и невесело рассмеялся). — А не то мы убежим, как два перепуганных кролика.
Кевин задумчиво посмотрел на отца, словно пробудился от глубокого сна, точнее, вышел из транса, и кивнул.
— Пошли отсюда.
— Кевин, но зачем? Что ты задумал? Он, может быть, наверху, просто не хочет выходить к…
— Я скажу тебе, когда мы выберемся отсюда. Пошли. — Мальчик буквально тащил отца со двора Попа, а затем и с проулка, ведущего к улице.
— Кевин, ты хочешь оторвать мне руку? — спросил мистер Дэлевен, когда они вернулись на тротуар.
— Он точно там был, — объяснил Кевин. — Прятался. Ждал, пока мы уйдем. Я почувствовал его присутствие.
— Он там… — Мистер Дэлевен остановился, потом снова зашагал. — Хорошо, он там был. Допустим, он был в магазине. Может, нам вернуться и взять его в оборот? — Отец помолчал и, смирившись с тем, что сразу они не вернутся, добавил:
— Где он был?
— С другой стороны забора. — Взгляд Кевина плавал, и отцу это совсем не нравилось. — Меррилл уже побывал там. Получил то, что хотел. Нам надо поторопиться.
Кевин собрался перейти на другую сторону улицы, где располагался магазин «Ла Вердье». Мистер Дэлевен схватил его, как кондуктор «зайца», пытающегося прошмыгнуть в вагон без билета.
— Кевин, что ты такое говоришь? Вот тут Кевин все и сказал. Посмотрел на отца и сказал.
— Пойдем, папа. Пожалуйста. Речь идет о моей жизни. — В его глазах застыла мольба. — Пес уже рядом. Мы не можем просто ворваться в дом и разбить камеру. Уже поздно. Пожалуйста, не останавливай меня. Пожалуйста, не буди меня. Речь идет о моей жизни.
Мистер Дэлевен хотел предпринять еще одну попытку, чтобы устоять перед всем этим безумием, но… сдался.
— Пошли! — Он снова схватил сына за локоть и увлек к аптечному магазину. — Сделаем то, что ты считаешь необходимым… Времени нам хватит?
— Я в этом не уверен, — ответил Кевин и с неохотой добавил:
— Боюсь, что нет.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art