Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Дорошевич - Сказки и легенды : Часть II. ИЗ СТА ЗОЛОТЫХ СКАЗОК

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Дорошевич - Сказки и легенды:Часть II. ИЗ СТА ЗОЛОТЫХ СКАЗОК

 Эти сказки принадлежат к числу тех "ста" избранных "золотых
сказок", которые рассказываются в детстве будущему богдыхану

ЧЕГО НЕ МОЖЕТ СДЕЛАТЬ БОГДЫХАН
Всесильный богдыхан много видел при своем дворе людей ловких,
людей хитрых, и ему захотелось увидеть счастливых людей.
- Я - солнце, которое золотит только вершины гор и лучи которого
никогда не падают в долины! - сказал он себе и приказал своему
главному обер-церемониймейстеру принести список низших чиновников.
Церемониймейстеры принесли 666 свитков, каждый в 66 локтей длины,
на которых еле-еле уместились все имена.
- Сколько их, однако! - сказал богдыхан и, указав на имя
мандарина 48 класса Тун-Ли, приказал главному обер-церемониймейстеру:
- Узнай, что это за человек!
Приказания богдыхана исполняются немедленно, и не успел бы
богдыхан сосчитать до 10000, - как главный обер-церемониймейстер
вернулся и с глубоким поклоном сказал:
- Это твой старый служака, всесильный сын неба. Честный, скромный
чиновник и примерный семьянин. Он отлично живет со своей женой, и они
воспитывают дочь в благочестии и труде.
- Да будет ему радость! - сказал богдыхан. - Я хочу осчастливить
его взглядом моих очей. Пойди и объяви ему, что в первый день новой
луны он может представиться мне со своим семейством.
- Он умрет от счастья! - воскликнул главный
обер-церемониймейстер.
- Будем надеяться, что этого не случиться! - улыбнулся добрый
богдыхан. - Иди и исполни мою волю.
- Ну, что? - спросил он, когда обер-церемониймейстер возвратился
во дворец.
- Твоя воля исполнена, как святая, всесильный сын неба! -
простираясь ниц пред богдыханом, отвечал главный церемониймейстер. -
Твое милостивое повеление было объявлено Тун-Ли при громе барабанов,
звуках труб и ликующих возгласах народа, славившего твою мудрость!
- И что же Тун-Ли?
- Он казался помешанным от радости. Никогда еще мир не видел
такого радостного безумия!
День представленья Тун-Ли ко двору приближался, казалось,
медленно, - как все, чего мы ждем. Богдыхану хотелось поскорее
взглянуть на счастливого человека, - и однажды вечером он,
переодевшись простым кули, с проводником отправился в тот далекий
квартал Пекина, где жил Тун-Ли. Еще издали слышны были крики в доме
Тун-Ли.
- Неужели они так громко ликуют? - удивился богдыхан, и радость
расцвела в его душе.
- Несчастнейшая из женщин! Презреннейшее из существ, на которое
когда-либо светило солнце! - кричал Тун-Ли. - Да будет проклят тот
день и час, в который мне пришло в голову на тебе жениться! Поистине,
злые драконы нашептали мне эту мысль!
- Мы живем триста лун мужем и женой! - со слезами отвечала жена
Тун-Ли. - И я никогда еще не слыхала от тебя таких проклятий. Ты
всегда находил меня милой, доброй и верной женой. Хвалил меня.
- Да, но мы не должны были представляться богдыхану! - с
бешенством отвечал Тун-ли. - Ты покроешь меня позором! Ты сделаешь
меня посмешищем всех! Разве ты сумеешь отдать тридцать три грациозных
поклона, как требуется по этикету?.. Мне придется сквозь землю
провалиться со стыда за тебя и за дочь. Вот еще отвратительнейшее
существо в целом мире! Урод, какого не видывало солнце!
- Отец! - рыдая, отвечала дочь Тун-Ли. - Отец, разве не ты
называл меня красавицей? Своей милой Му-Сян? Своей кроткой Му-Сян?
Разве ты не говорил, что милее, лучше, послушнее меня нет никого в
целом мире?
- Да! Но нога в два пальца длиною! - с отчаянием восклицал
Тун-Ли. - Я уверен, что богдыхан умрет от ужаса, увидев такую
ногу-чудовище.
- Меня растили не для того, чтобы носить в паланкине! - плакала
бедняжка Му-Сян. - Мои ноги для ходьбы. Я должна ведь выйти замуж за
такого же скромного и бедного чиновника, как ты, отец. Меня
воспитывали для труда.
- Будь проклято твое уродство, когда надо представляться
богдыхану! - закричал вне себя Тун-Ли.
В оту минуту у дверей раздался удар гонга, и в горницу вошел
ростовщик.
- Ну, что же, Тун-Ли? - спросил он. - Обдумал ты мои условия?
- Но мы умрем с голода, если примем твои условия! - прошептал
Тун-Ли, от ужаса закрывая ладонями лицо.
- Как хочешь! - пожал плечами ростовщик. - Но помни, что время
идет. Если ты будешь медлить, - мы не успеем сделать ни синего
шелкового платья с золотистыми рукавами для тебя, ни зашитого шелками
платья для твоей жены, ни расшитого цветами платья для твоей дочери.
Ни всего того, что необходимо, чтобы представиться ко двору. Что ты
будешь тогда делать?
- Хорошо, я согласен... согласен... - пробормотал Тун-Ли.
- Так помни же, чтобы не было потом споров. Я делаю тебе все ото,
а ты в каждую новую луну отдаешь мне три четверти своего жалованья.
- Но мы умрем с голоду! - воскликнул Тун-Ли, всплескивая руками.
- Возьми половину. Не убивай нас!
Тун-Ли, его жена и бедная маленькая Му-Сян ползали перед
ростовщиком на коленях, умоляя его брать половину жалованья Тун-Ли.
- Ведь мы должны будем голодать всю остальную жизнь.
- Нет, три четверти жалованья каждую новую луну, - стоял на своем
ростовщик, - последнее слово: согласен ты или нет?
И Тун-Ли, рыдая, отвечал:
- Хорошо, делай!
- О, небо! - прошептал богдыхан, и слезы полились из его глаз.
- Не смей мне говорить этого! - закричал он в величайшем гневе,
когда вернулся во дворец и главный церемониймейстер, по обычаю,
распростерся пред ним ниц и назвал его "всесильным".
- Не смей мне лгать! - со слезами закричал богдыхан. - Какой я
всесильный! Я не могу сделать человека счастливым!
И грустный, бродя по своим великолепным, благоухающим садам, он
думал:
"Я - солнце, которое светит и греет только издали, и сжигает,
когда приближается к бедной земле!"

ВОЛШЕБНОЕ ЗЕРКАЛО
- Так смотри же, принеси мне хороший подарок! - кричала
О-Мати-Сан своему мужу Ки-Ку, который в первый раз отправлялся в
город.
- Принес мне подарок? - встретила она его вопросом, когда Ки-Ку
вернулся.
В городе удалось отлично заработать, и Ки-Ку принес с собою много
хороших вещей для хозяйства.
- А это тебе! - сказал он, передавая Мати сверкавший
металлический кружок. - Посмотри-ка сюда.
О-Мати-Сан даже вскрикнула от испуга, когда из хорошенькой
рамочки, в которую был отделан металлический кружок, на нее взглянуло
смеющееся женское лицо.
- Кто это? - с испугом спросила она.
- Ха, ха, ха! - залился хохотом Ки-Ку. - Кто это? Да это ты сама!
Вслед за ним залилась, словно маленький серебряный колокольчик,
звонким смехом О-Мати-Сан.
- Как велика премудрость человеческая! - восклицала она, глядя в
зеркало. - Они умеют там, в городе, рисовать портреты людей, которых
никогда не видали!
И находя женщину, которая глядела из рамки, очень хорошенькой,
говорила, что портрет чрезвычайно похож.
С этих пор дом Ки-Ку стал похож на клетку, в которой живет очень
веселая птичка.
Целые дни О-Мати-Сан прыгала, пела, глядя на этот чудесный
портрет, который улыбался и радовался, как она.
Но всему свое время. Среди забав и утех О-Мати-Сан родила дочку
О-И-Сан. В семье стало трое - настало время труда и забот.
Великолепная игрушка, как драгоценное сокровище, была спрятана в самый
низ сундука, и О-Мати-Сан отдалась труду и заботам. Дочка росла.
Казалось, жизнь О-Мати-Сан переливалась в 0-И. Чем больше
вваливались и бледнели щеки Мати, тем больше румянец разливался по
щекам О-И-Сан.
И когда ей минуло 14 лет, Ки-Ку смело мог сказать, обнимая обеих:
- Теперь у меня две маленьких Мати - старая и молодая. О-И-Сан
была вылитая Мати.
Теперь она щебетала в маленьком бумажном домике, делая его
похожим на клетку с веселой птичкой.
Но очередь приходит всему. Приходили и уходили радости, приходил
труд, пришла и смерть, как она приходит ко всем. О-Мати-Сан умирала.
- Неужели я тебя никогда не увижу? - рыдала у ее изголовья бедная
О-И.
- Дитя мое! - отвечала ей О-Мати-Сан. - Ты будешь мекя видеть
всегда, когда захочешь. Я всегда буду с тобой. И ты меня будешь видеть
не такой, как я теперь, старой, больной, а такою, какою ты, помнишь,
видала меня, когда была маленькой: веселой, смеющейся, молодой,
красивой, как ты теперь. Когда я умру, открой сундук, и на дне ты
найдешь мой чудесный портрет. Он был сделан, когда я была молода...
Сказала и умерла.
Поплакав по матери, О-И-Сан вспомнила о портрете, открыла сундук,
достала со дна хранившийся там, как драгоценность, блестящий кружок,
оправленный в красивую рамку, - взглянула и вскрикнула от радости,
счастья, восторга.
На нее, улыбаясь счастливыми глазами, смотрела ее мать, не
старая, не больная, а молодая, веселая, какою О-И видала ее только
давно-давно, в детстве. О-И запрыгала от радости.
Теперь она целые дни проводила с волшебной игрушкой, любуясь на
дорогое лицо матери. Она разговаривала с нею, и хотя мать ничего не
отвечала ей, но по движениям губ, по улыбке, по блеску глаз О-И-Сан
видела, что та ее понимает.
Когда О-И-Сан была радостна, улыбалась и мать. Когда О-И-Сан была
грустна, грусть ложилась и на дорогое лицо, и О-И-Сан спешила
улыбнуться, чтоб развеселить милую мать. Так жила О-И-Сан.
Однажды через их деревню проходил премудрый жрец великой богини
Каннун.
- Что ты делаешь, дитя мое? - спросил он, увидев О-И-Сан, которая
смеялась и болтала, глядя в зеркало.
- Я разговариваю с покойной матерью, - отвечала О-И-Сан, - смотрю
на еа лицо и радуюсь, что она сегодня такая веселая и счастливая.
- Да разве это лицо твоей матери, неразумное дитя? - покачал
головой мудрый жрец. - Разве это портрет? Это зеркало, и оно отражает
твое лицо. Понимаешь, твое? Дай мне зеркало, я посмотрю, и оно отразит
мое лицо.
О-И-Сан со страхом подала ему зеркало и с ужасом увидела среди
хорошенькой рамочки старое, желтое, мудрое лицо жреца. - Это был твой
портрет!
- Мой? - воскликнула О-И-Сан и с рыданиями упала на землю. - Я
опять потеряла свою мать! И она рыдала, рыдала неутешно, лежа на
земле. И сказала богиня Каннун, богиня милосердия: - Проклятый жрец!
Счастье в незнаньи. Зачем ты знаньем отравил счастье человека? Да
будешь ты проклят с твоим знаньем! И прокляла она премудрого жреца.

ДОЖДЬ
Сын неба, - пусть его имя переживет вселенную! - император Ли-О-А
стоял у окна своего фарфорового дворца. Он был молод и потому добр.
Среди роскоши и блеска он не переставал думать о бедных и несчастных.
Шел дождь. Лил ручьями. Плакало небо, лили за ним слезы деревья и
цветы.
Грусть сжала сердце императора, и он воскликнул:
- Плохо тем, кто в дождь не имеет даже шляпы!
И повернувшись к своему камергеру, он сказал:
- Я хотел бы знать, сколько таких несчастных в моем Пекине?
- Свет солнца! - ответил, падая на кольни и наклонив голову,
Тзунг-Хи-Тзанг. - Разве есть что-нибудь невозможное для повелителя
царей? Еще до заката солнца ты будешь знать, отец зари, то, что тебе
угодно!
Император милостиво улыбнулся, и Тзунг-Хи-Тзанг побежал быстро,
как только мог, к первому министру Сан-Чи-Сзну.
Он прибежал, едва переводя дух, и второпях не успел даже отдать
всех почестей, которые следовали первому министру.
- Радость вселенной, наш всемилостивый повелитель, - задыхаясь
проговорил он, - в ужасном беспокойстве. Его беспокоят те, кто ходит в
дождь без шляпы в нашем Пекине, и он хочет знать сегодня же, сколько
их числом!
- Да есть-таки бездельников! - отвечал Сан-Чи-Сан. - А впрочем...
И он приказал позвать Пай-Хи-Во, начальника города.
- Плохие новости из дворца! - сказал он, когда Пай-Хи-Во склонил
голову к земле в знак внимания. - Владыка наших жизней заметил
непорядки!
- Как? - с ужасом воскликнул Пай-Хи-Во. - Разве но существует
прекрасного тенистого сада, который закрывает дворец от Пекина?
- Уж не знаю, как это случилось, - ответил Сан-Чи-Сан, - но его
величество ужасно беспокоят негодяи, которые ходят в дождь без шляпы.
Он желает знать сегодня же, сколько такого народа в Пекине.
Распорядись!
- Позвать ко мно сейчас же эту старую собаку Хуар-Дзун-га! -
кричал через минуту Пай-Хи-Во своим подчиненным.
И когда начальник стражи города, белый от ужаса, дрожащий,
повалился ему в ноги, мандарин обрушил на его голову целый водопад
проклятий.
- Негодяй, бездельник, подлый предатель! Ты хочешь, чтоб нас всех
распилили пополам вместе с тобой!
- Объясни мне причину твоего гнева, - колотясь от дрожи у ног
мандарина, сказал Хуар-Дзунг, - чтоб я мог понимать утешительные
слова, которые ты мне говоришь. И аче, я боюсь, я не пойму языка твоей
мудрости!
- Старая собака, которой следовало бы смотреть за стадом свиней,
а не за самым большим городом на свете! Сам повелитель Китая обратил
внимание, что у тебя в городе беспорядки, - по улицам шатаются
негодяи, у которых даже в дождь нет шляпы, чтоб надеть. Чтобы к вечеру
ты мне дал знать, сколько их останется в Пекине?
- Все будет исполнено в точности! - ответил, три раза ударяясь
лбом об пол, Хуар-Дзунг, и через мнговенье ока он уже кричал и топал
ногами на стражей, которые были собраны оглушающими звуками гонга.
- Негодяи, из которых я повешу половину только для того, чтобы
остальных изжарить на угольях! Так-то вы смотрите за городом! У вас в
дождь ходят по улицам без шляп! Чтобы через час (Китайский час - 40
минут) были переловлены все, у кого нет шляпы даже из тростника!
Стражи принялись исполнять приказание, - и в течение часа на
улицах Пекина шла настоящая охота.
- Держи его! Лови! - кричали стражи, гоняясь за людьми, не
имевшими шляп.
Они тащили их из-за заборов, из-под ворот, из домов, куда те
прятались, как крысы, которых преследует повар, чтобы сделать из них
рагу.
И через час без одной минуты все, кто в Пекине не имел шляп,
стояли во дворе тюрьмы. - Сколько их? - спросил Хуар-Дзунг.
- Двадцать тысяч восемьсот семьдесят один! - отвечали, кланяясь в
землю, стражи. - Палачей! - приказал Хуар-Дзунг.
И через полчаса (Китайские полчаса - 20 минут) 20 871
обезглавленный китаец лежал на дворе тюрьмы.
А 20 871 голова была воткнута на пики и разнесена по городу в
назидание народу.
Хуар-Дзунг пошел с докладом к Пай-Хи-Во. Пай-Хи-Во - к
Caн-Чи-Сану. Сан-Чи-Сан дал знать Тзунг-Хи-Тзангу.
Наступил вечер. Дождь кончился. Пробегая, ветерок трогал деревья,
и дождь бриллиантов летел с деревьев на благоухающие цветы, которые
искрились и горели в лучах заходящего солнца.
Из блеска и благоухания был создан весь сад, - и сын неба Ли-О-А
стоял у окна своего фарфорового дворца, любуясь чудной картиной.
Но, молодой и добрый, он и в эту минуту не забывал о несчастных!
- Кстати! - сказал он, обращаясь к Тзунг-Хи-Тзангу. - Ты хотел
мне узнать, сколько народу в Пекине не имеют даже шляпы, чтоб
накрыться во время дождя?
- Желание владыки вселенной исполнено его слугами! - с низким
поклоном отвечал Тзунг-Хи-Тзанг.
- Сколько ж их? Смотри, говори только правду!
- Во всем Пекине нет ни одного китайца, у которого не было бы
шляпы, чтоб надеть во время дождя. Клянусь, что я говорю чистейшую
правду!
И Тзунг-Хи-Тзанг поднял руки и наклонил голову в знак священной
клятвы.
Лицо доброго императора озарилось счастливой и радостной улыбкой.
- Счастливый город! Счастливая страна! - воскликнул он. - И как
счастлив я, что под моим владычеством так благоденствует народ.
И все во дворце были счастливы при виде счастья императора. А
Сан-Чи-Сан, Пай-Хи-Во и Хуар-Дзунг получили по ордену Золотого Дракона
за отеческие попечения о народе.

БЕЛЫЙ ДЬЯВОЛ
Мудрец Туиг-Са-О был ученейшим из людей. Он знал все, что
делается на земле, под землей, в водах, среди звезд. Спокойно и
неторопливо он делал теперь те несколько шагов, которые отделяли его
от могилы, вырытой в его саду, среди цветов.
"Сегодня я еще сам иду к ней, а скоро!.. - улыбаясь, думал он,
каждое утро идя посмотреть на свою могилу. - Я знаю многое, а здесь
узнаю остальное!"
И он улыбался могиле, которая улыбалась ему среди цветов. И вот
однажды, когда Тунг-Са-О стоял и смотрел в свою могилу, к нему подошел
дух человеческий.
- А хорошо бы пожить еще раз! - сказал дух человеческий.
- Зачем? - воскликнул мудрец. - Только глупец, кончив тяжкий и
утомительный путь и стоя перед дверью, возвращается назад и снова
делает весь путь!
- А хорошо бы пожить! - ответил на это дух человеческий.
- Человек, как сурок, выскакивает из люльки, чтобы спрятаться в
могилу. Я кончил это презренное существование! - воскликнул Тунг-Са-О.
А дух человеческий вздохнул и сказал:
- А хорошо бы пожить!
Долго и мудро говорил еще Тунг-Са-О о тщете человеческой жизни, о
страданьях, лишеньях, болезнях, а дух человеческий вздыхал и повторял
в ответ на все:
- А хорошо бы пожить!
- Знать и вечно жаждать знанья. И чем больше знаешь, тем больше
мучишься этой палящей жаждой. Жизнь - неизреченное мученье! Жизнь -
это вечная жажда, и только могила сразу утолит ее!
- А хорошо бы пожить! - вздохнул дух человеческий.
И Тунг-Са-О закончил свои рассужденья:
- А хорошо бы, действительно, пожить! - со вздохом сказал он.
И в ту же минуту перед ним предстал дьявол, с белым, белым лицом.
Он не носил нашей священной косы, и короткие волосы его были светлы и
мягки, как шелк.
- Привет мудрому! - воскликнул белый дьявол. - Люди пред тобой,
Тунг-Са-О, как трава перед вековым дубом, и я готов служить тебе. Я
возвращу тебе юность, и всеми радостями наполню твое существование. Я
дам тебе такие знанья, и научу тебя таким искусствам и ремеслам, что
ты будешь волшебником и радостью наполнишь жизнь свою и жизнь кругом.
- А какой потребуешь ты за это платы? - спросил боязливо
Тунг-Са-О. - Моей души? Жизни?
- Нет! О, нет! - воскликнул белый дьявол. - Про нас рассказывают
глупости, будто мы отнимаем у людей душу, жизнь. Это клевета. Это
незнанье. Ты пройдешь всю свою жизнь без страха, без опасений, - а я
только буду идти всегда на один шаг впереди тебя.
- Иди! - сказал мудрец.
И они пошли через дремучий лес, заросший непроходимой чащей.
Белый дьявол шел впереди и раздвигал колючие ветви, так что мудрец шел
за ним по очищенной дорожке, спокойно, не получая ни одной царапины.
"Какой глупый этот белый дьявол! - улыбаясь, думал Тунг-Са-О. -
Пусть всегда идет впереди. Это даже очень хорошо, если приходится идти
зкмой по глубокому снегу или там, где много волчьих ям".
Так пришли они к жилищу могущественного дракона, который коснулся
своим жалом Тунг-Са-О, - и Тунг-Са-О вдруг стало опять 18 лет.
Помолодел но только он, а весь мир кругом. Он увидел в мире много
цветов, которые чудно пахли, и среди этих цветов резвились птицы,
певшие песни, которых он еще не слыхал, когда был стариком.
И Тунг-Са-О захотелось весь мир обратить в цветы. Тунг-Са-О
проходил мимо лавки искусника, который делал из драгоценных камней
побрякушки на радость людской пустоте.
- Я знаю чудные искусства и ремесла, которые не снились тебе! -
сказал Тунг-Са-О. - Дай мне обделать твои камни, и я превращу их в
дивные цветы.
- Преврати, если ты такой искусник! - сказал ювелир. И так как
Тунг-Са-О знал необыкновенные искусства и необыкновенные ремесла, то
он принялся придавать драгоценным камням невиданную форму. Он принялся
вытачивать цветы из цельных камней. Огромные бриллианты расцвели
пышными розами, на лепестках которых солнце зажигало золотые, голубые,
красные горящие точки. Большие изумруды приняли форму сверкающих
листьев. А из сапфиров выросли незабудки.
Потрудившись так до вечера и страшно устав за работой, Тунг-Са-О
пошел к хозяину, чтоб получить заработок.
- А у меня только что был белый человек, с волосами, как шелк, и
получил все, что следовало, за тебя! - воскликнул хозяин. - Только
что! Я удивляюсь даже, как вы не встретились в дверях.
- При таких условиях но стоит и работать! - проворчал очень
недовольный Тунг-Са-О и стал думать только о наслаждениях.
Как раз навстречу Тунг-Са-О несли в паланкине 14-летнюю девушку,
дочь самого богатого и самого знатного мандарина. Она была хороша, как
благоухающий несорванный цветок. Ее ножки были так малы, что не могли
бы сделать и шагу, - и это придавало ей прелесть ребенка, и счастлив
тот, кто будет ее мужем: сколько радостей! Ее робкие, неуверенные шаги
будут вызывать восторг и нежность в его сердце, как первые шаги
ребенка.
Ее маленькие глазки смотрели на все кругом - деревья, дома, людей
- с удивленным видом, словно спрашивали:
- Что это такое?
Так она была невинна.
А крошечные ручки с испугом держались за край паланкина, словно
боялись, что ветер вот-вот подхватит этот цветок земли и унесет в
воздух, и не отдаст его земле. Словом, красавица очень понравилась
Тунг-Са-О. А так как ему помогал дьявол, а может быть, просто потому,
что Тунг-Са-О было 18 лет, и он был красив, - сердце крошки-красавицы
забилось сильнее, забилось желанием.
Мандарин с восторгом согласился выдать свою дочь за самого
ученого человека и величайшего искусника в стране, и свадьба была
отпразднована с величайшей пышностью.
Свадебный пир приходил к концу, и Тунг-Са-О, сопровождаемый
нескромными шутками, которые еще больше зажигали горевшие желания,
оставил гостей.
Он шел в покой своей жены, чтоб там, среди цветов, сорвать лучшую
из лилий и горящими устами коснуться маленького алого цветка - уст
своей невесты.
И на пороге покоя он встретил выходящего оттуда белого дьявола:
- Я это сделал за тебя!
Зарыдал Тунг-Са-О, и мир показался ему садом, в котором росли
цветы без благоухания, и, без песен, бестолково прыгали пестрые птицы.
Так жил Тунг-Са-О долгую, долгую, серую жизнь, пока однажды он не
очутился на берегу глубокого ручья.
Через ручей был переброшен мостик, такой легкий и такой
непрочный, что по нем мог перейти только один человек. Первый же, кто
прошел бы по нем, расшатал бы его так, что следующий упал бы в ручей и
утонул.
И в ту минуту, как Тунг-Са-О хотел поставить ногу на мостик, -
впереди него проскользнул белый дьявол и перешел по мостику. За ним,
вторым, пошел Тунг-Са-О. Мостик упал, и Тунг-Са-О утонул.
Утонул, радостно приветствуя смерть - избавительницу. Вот и вся
сказка.
Сын неба! Бойся белых дьяволов! Они не отнимают ни души, ни
жизни, но они оскверняют все, что есть лучшего в первой, берут себе
все, что есть хорошего во второй.

О ПОЛЬЗЕ НАУК
Был в Китае богдыхан Цзан-Ли-О, - да сохранится его имя в памяти
людей до тех пор, пока существует наше отечество. Он очень
интересовался науками, хотя сам едва умел читать и поручал всегда
подписывать свое имя другому, чем очень пользовались ближайшие
мандарины.
Но так как, несмотря на это, он очень интересовался науками, то
однажды Цзан-Ли-О и задал себе вопрос:
- Для какого дьявола они существуют на свете? И он приказал в
определенный день созвать всех ученых для всенародного допроса.
Желание сына неба - закон для земли.
У ворот всех университетов забили огромные барабаны, и глашатаи
закричали:
- Эй, вы! Ученый народ! Бросайте-ка книги, идите в Пекин отвечать
радости вселенной, нашему милостивому богдыхану, какую такую пользу
приносят ваши науки.
В назначенный день на большой площади перед дворцом собрались все
ученые люди Китая. Были тут такие старики, что их несли на носилках,
но были и молодые ученые, которые казались старше самых старых
стариков. Были ученые, так высоко задиравшие голову, что у них спинной
хребет выгнулся назад, и они не могли бы с почтением поклониться при
встрече даже самому богу. Были тут и люди, у которых спинной хребет
сломался в угол от сидения за книгами. Были люди, очень награжденные
за свою ученость. Были ученые с тремя, четырьмя, попадались и с пятью
шариками на шапке. Были такие, которые носили трехглазое павлинье
перо. Были ученые и в зеленых куртках, и было даже несколько желтых
кофт!
И все были, конечно, в очках, потому что очки, как известно,
первый признак учености. Ученые всегда близоруки.
Когда солнце вышло из-за облаков и засверкало на этих очках,
богдыхан даже зажмурился.
"Как горят у них глаза! - подумал он. - Словно ждут прибавки
жалованья".
И богдыхан, оглядев толпу и увидав, что все в порядке, сказал:
- В никогда не прекращающихся заботах о благе наших
детей-китайцев, решили мы выяснить вопрос: зачем это на свете
существуют науки? Давно уже они существуют, и вот хотим мы узнать, для
чего? А потому отвечайте нам прямо и откровенно, без утайки и безо
всякой хитрости: зачем науки и какой от них толк? Начнем хоть с тебя!
- указал он на знаменитейшего астронома. - Сам сын неба, с неба я
желаю и начинать. Так будет мне приличнее. Твоя наука самая высокая,
ты первый и говори!
Знаменитый астроном вышел вперед, отдал сколько полагалось по
этикету поклонов и ласково сказал:
- Когда невежде приходится вечером выйти за чем-нибудь из дома,
он, как свинья, смотрит только себе под ноги, а если и случится ему
взглянуть на небо, он увидит только, что небо, словно оспой, покрыто
звездами. Другое дело, ученый астроном! Для него рисунки из звезд -
это слова, и он читает небо, как книгу: надо ли ждать наводнений,
велики ли будут приливы и отливы вод, как будет светить солнце, сильно
или не очень. Вообще, мы узнаем будущее.
- Будущее! Это любопытно! - сказал богдыхан. - А ответь мне; что
делается теперь, в эту самую минуту, в Нанкине?
- Откуда же я могу знать это, светило вселенной! - униженно
кланяясь, ответил астроном.
- Недурно! - воскликнул богдыхан. - Будущее-то вы знаете, а вот
настоящего-то - нет! Лучше бы вы настоящее знали, чем будущее!
Полезнее бы! А то будущее! Будущее! Самая, по-моему, твоя бесполезная
и глупая наука! Следующий!
За астрономом стоял знаменитый историк. Такой, говорят, историк,
что знал по именам всех китайцев, которые когда-либо жили на свете! Он
распростерся перед богдыханом и сказал:
- Образец добродетелей, великий правитель, равного которому даже
я не знаю во всей истории Китая! Моя наука не возбудит, конечно,
твоего мудрого гнева, как наука моего предшественника. Мы занимаемся
прошлым. Изучаем его, отмечаем все промахи, ошибки, даже глупости.
- Наука, очень удобная для дураков! - воскликнул богдыхан. -
Всякий дурак может сколько угодно безнаказанно делать глупости. Стоит
ему сослаться на вашу науку: ведь глупости и ошибки, скажет он,
делались всегда. Дурацкая наука! Убирайся!.. Ты чем занимаешься и
какой толк от твоей науки?
Дрожащий ученый, к которому был обращен этот вопрос, поборол
кое-как свое волнение и сказал:
- Мы изучаем вопросы государственного устройства. Как должно
управляться государство, какие должны быть законы, какие права должны
иметь мандарины, какие простой народ.
- Должны! Должны! - крикнул богдыхан. - Как будто на свете все
делается, как должно. На свете никогда не делается все, как должно.
Поневоле, благодаря вашей науке, всякий будет сравнивать то, что есть,
с тем, как должно быть, и всегда останется недоволен. Самая вредная
наука! Прочь с глаз моих! Вон!.. Ты что нам расскажешь?
На этот раз вопрос был обращен к доктору.
- Нашу науку, - отвечал он с поклонами, - все признают полезной.
Мы изучаем свойства трав и что из какой можно сделать - из какой
вытяжку, из какой порошок, из какой бальзам. Мы собираем корни
женьшеня и учим, что из них надо отбирать - которые больше всего
похожи на человеческую фигуру. Мы сушим молодые, еще мягкие рога
оленя, толчем их и делаем из них навар, густой, как клей, и целебный,
как воздух весны: он как рукой снимает все недуги. Конечно, когда
человек здоров, ему не нужна наша наука, но если он не убережется и
заболеет, мы ему помогаем.
- Не убережется! Пускай бережется! - мягче, чем перед этим, но
все же с гневом, сказал богдыхан. - Только поощряете людей к
легкомыслию. Решительно не понимаю, какой толк от всех ваших наук!
И, обратившись к знаменитейшему и величайшему поэту Му-Си,
который жил как раз в это самое время, богдыхан приказал:
- Ты отвечай о пользе науки! Му-Си вышел, поклонился, улыбнулся и
сказал:
- Был у одного из твоих предков, сын неба, такой чудный сад, в
котором росли такие чудные, душистые цветы, что не только пчелы
слетались со всей округи, но даже люди за милю и более
останавливались, нюхали воздух и говорили: "Вероятно, сегодня дверь
рая оставлена открытой". И забралась однажды в этот сад корова.
Увидав, что из земли много кой-чего растет диковинного, она начала
есть цветы. Пожевала розу, но бросила, потому что наколола язык.
Пожевала лилий, пощипала резеды, левкоев, взяла в рот жасмину и
выплюнула. "Совсем никакого вкуса! - сказала корова. - Решительно не
понимаю, зачем это люди разводят цветы!" По-моему, сын неба, корове
лучше бы и не задавать себе этого вопроса.
Богдыхан рассердился и сказал:
- А отрубите-ка ему голову!
Палачи сейчас же здесь же отрубили Му-Си голову.
И, глядя на обезглавленное тело Му-Си, богдыхан задумался.
Довольно долго думал, наконец, вздохнул и сказал:
- Один был умный человек во всем Китае, да и тот теперь помер!

ИСТОРИЯ ОБ ОДНОЙ КОРМИЛИЦЕ
Богдыхан Дзинг-Ли-О, прозванный Хао-Ту-Ли-Чи-Сан-Хе-Нун, что
значит Сама Справедливость, однажды, проснувшись, почувствовал себя не
совсем здоровым. - Богдыхан болен!
По дворцу пошли разговоры. Многие перестали кланяться первому
министру. Придворный поэт написал приветственную оду преемнику.
Лучшие врачи, бледные от страха, с поклонами, с извинениями
исследовали богдыхана, с ужасом пошептались, и старший врач,
повалившись в ноги, воскликнул:
- Позволишь сказать всю правду, утешенье человечества?
- Говори! - разрешил богдыхан.
- Конечно, ты - сын неба! - сказал старший врач. - Но по
несказанному милосердию своему ты иногда снисходишь к людям и тебе
угодно бывает заболевать такими болезнями, какими могут страдать и
обыкновенные смертные. Сегодня день твоей величайшей
снисходительности: у тебя просто расстроен желудок.
Богдыхан страшно изумился:
- Отчего? На ночь я не пил ничего, кроме молока моей кормилицы.
Триста шестьдесят месяцев, как я богдыханом, и питаюсь, как мне
подобает, молоком кормилицы. У меня переменилось триста шестьдесят
кормилиц, и никогда со мной не случалось ничего подобного. Кто и чем
обкормил мою кормилицу?
Немедленно произвели строжайшее следствие, - но оказалось, что
кормилица ела только самые лучшие блюда, и притом ей давали их в
умеренном количестве.
- Может быть, она больна от природы. Чего смотрели те, кто мне ее
выбирал? - разгневался богдыхан. - Казнить виновных.
Виновных казнили, но по самом тщательном исследовании оказалось,
что они ни при чем: кормилица была совершенно здорова.
Тогда богдыхан приказал позвать к себе кормилицу.
- Отчего у тебя испортилось молоко? - строго спросил он.
- Сын неба, благодетель вселенной. Сама Справедливость, -
отвечала трепещущая кормилица, - ты ищешь правды не там, где она
спряталась. Меня никто не обкармливал и я сама не объедалась. Точно
так же я от роду не была ничем больна. Мое молоко сделалось дурным
потому, что я все думаю, что делается у меня дома.
- Что же такое делается у тебя дома? - спросил богдыхан.
- Я родом из провинции Пе-Чи-Ли, управлять которой тебе угодно
было поручить мандарину Ки-Ни. Он делает страшные вещи, радость
вселенной. Он продал наш дом и деньги взял себе, потому что мы не
могли дать ему взятки, которой он требовал. Он взял к себе в наложницы
мою сестру, а ее мужу отрубил голову, чтобы тот не жаловался. Кроме
того, он казнил моего отца и посадил в тюрьму мою мать. Вообще -
поступил с нами так, как он поступает со всеми. При воспоминании обо
всем этом я плачу, - и вот отчего у меня портится молоко.
Богдыхан страшно разгневался.
- Созвать ко мне всех моих советников! И когда те явились,
строго-настрого приказал:
- Найти мне сейчас честного человека.
Такого нашли. И богдыхан сказал ему:
- Мандарин Ки-Ни, которому я поручил управлять провинцией
Пе-Чи-Ли, творит такие дела, что у моей кормилицы испортилось даже
молоко. Сейчас же отправляйся туда, произведи моим именем самое
строгое следствие и донеси мне. Только смотри, все без утайки, без
прибавки, - чтобы правда смотрелась в твои слова, как смотрится месяц
в спокойное заснувшее озеро. Знаешь, в тихую ночь, - когда смотришь и
не разберешь: да где же настоящий месяц и где отраженье - в озере или
на небе? Ступай.
Честный человек немедля отправился с целой сотней самых искусных
следователей.
Насмерть перепуганный мандарин, видя, что дело плохо, предложил
посланному взять хорошую взятку.
Но честный человек, будучи послан самим богдыханом, не решился
этого сделать.
Три раза менялся месяц на небе, а честный человек с сотней
следователей все еще разбирал дела. Наконец, когда четвертый месяц был
уже на исходе, честный человек явился к богдыхану, повалился в ноги и
спросил:
- Всю ли правду говорить, Сама Справедливость?
- Всю! - приказал богдыхан.
- Если есть во всем мире, который принадлежит тебе и никому
больше, уголок, достойный слез, - то это провинция Пе-Чи-Ли, сын неба.
Поистине она способна вызвать слезы у самого злобного дракона. По всей
провинции все просят милостыню, и некому подать милостыни, потому что
все ее просят. Дома разорены, рисовые поля не засеяны. И все это не
потому, что жители отличаются леностью, а потому, что мандарин Ки-Ни
берет у них все, что бы они ни заработали. В судах нет справедливости,
и прав только тот, кто больше даст мандарину. О добрых нравах там
забыли даже думать. Стоит увидеть Ки-Ни девушку, которая ему
приглянется, и он берет ее себе, отнимая у отца, у матери. Да и не
только девушек, он берет даже замужних женщин.
- Да не может быть! - воскликнул богдыхан.
- Не только месяц, но и солнце могло бы посмотреться в истину
моих слов! - отвечал честный человек. - Все, что я говорю, правда.
Украшение твоей власти, цвет твоих провинций, - провинция Пе-Чи-Ли
гибнет!
Богдыхан схватился за голову в знак глубокой горести.
- Надо будет подумать, что сделать! Надо будет подумать!
Он приказал всем придворным ждать в большом зале, а сам, уединясь
в соседней комнате, ходил из угла в угол и думал. Так прошел весь
день. Перед вечером богдыхан вошел к придворным, торжественно сел под
баллахином и, когда все упали лицом к земле, объявил:
- Провинция Пе-Чи-Ли находится в ужасном положении, а потому
постановляем: никогда не брать оттуда кормилиц для богдыхана.
С тех пор никогда не берут для богдыхана кормилиц из провинции
Пе-Чи-Ли.

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ
Когда премудрый, славный, великий богдыхан Юн-Хо-Зан наследовал
власть от отца своего, повелителя вселенной Хуар-Му-Сяна, и вступил на
престол своих предков, - по обычаю нашей страны, к нему приблизился с
100 поклонами верховный церемониймейстер и поставил около трона
корзину из простого тростника.
- Что это значит? - милостиво спросил молодой сын неба.
- Повелитель вселенной, - отвечал церемониймейстер, - есть в
нашей премудрой стране обычай ставить эту простую корзину у
великолепного трона императора. В течение жизни богдыхан пишет на
бумажках свои тайные желания и опускает в корзину. И при жизни
богдыхана никто не смеет коснуться этой корзины. Когда же небо снова
похищает его у земли, другими словами, когда он соединяется со своими
предками, иначе говоря, когда он умирает, - эти бумажки
развертываются, желания почившего богдыхана всенародно читаются и
свято приводятся в исполнение.
- Отличное обыкновение! - сказал Юн-Хо-Зан. - Я хотел бы узнать,
какие желания были высказаны моими святыми предками!
- На это нелицеприятно ответит тебе придворный историк, милость
солнца!
И вперед с поклонами выступил придворый историк, готовый
отвечать.
- Много ли желаний было найдено после моего прадеда, великого
Тун-Ли-Чи-Сана, и каковы они были? - спросил богдыхан.
- Свет солнца! Улыбка небес! Когда небо ограбило землю, и твоего
великого прадеда не стало больше с нами, в его корзине было найдено
столько записок, сколько дней было в его справедливом и славном
царствовании. И на всех записочках было написано одно и то же. Каждый
день, отходя ко сну, он писал одно и то же тайное желание.
- В чем оно заключалось?
- Твой прадед, великий Тун-Ли-Чи-Сан, был премудрым, а главное, -
справедливым правителем. Изо всех добродетелей он больше всего
стремился к этой. Справедливость, как цветок, цвела в его сердце. И
его единственным желанием было: "Пусть судьи судят справедливо, мудро,
честно и нелицеприятно". Когда, по священному обычаю, это желание было
прочитано всенародно, все пали ниц и восславили божественную
премудрость почившего богдыхана.
- Было ли исполнено это желание, как то подобает? - спросил
богдыхан.
- Повелитель, мудрость, радость вселенной! - падая на землю,
ответил придворный историк. - Не люди, а обстоятельства управляют
землей. Планеты имеют влияние на ход земных дел. Среди драконов,
управляющих миром, есть не только добрые, но и злые. "Между намерением
и делом, - сказал Конфуций, - столько же расстояния, сколько между
добром и злом". Человек часто походит на безумца и на слепого: идет
налево, когда хочет идти направо, и шагает по рытвинам, когда рядом
прямая дорога. Словом, желание твоего премудрого прадеда пока еще не
приведено в исполнение.
- Ну, а каковы были желания моего деда? - захотел знать
Юн-Хо-Зан.
- Правление твоего деда, великого А-Пуо-Чин-Яна, было
продолжительно и счастливо, - отвечал придворный историк, - он получил
в истории имя Бескорыстного. Когда бывал виновен кто-либо из
вице-королей, и надо было наложить на него штраф в пользу казны
богдыхана, - Бескорыстный предпочитал отрубить виновному голову. Он
был не из тех, которых можно лечить металлами, как это издавна
практикуется в нашей медицине. Блеск золота не излечивал его от гнева,
и когда прочли его записки, оказалось, что лишь одна печаль омрачала
его сердце. Он имел мудрый обычай писать свои записочки каждую новую
луну. Когда новая луна всходила на небе, твой дед беседовал со своей
душой, записывал ее тайное желание и опускал в корзину. После него
было найдено столько же записочек, сколько лун было в его
царствование. Его душа была мудрая душа, и ее желание было всегда одно
и то же желание. На всех записочках было написано одно и то же: "Пусть
мандарины не берут взяток!"
- Исполнилось ли это желание? - спросил Юн-Хо-Зан. - Повелитель
вселенной, - воскликнул в ответ придворный историк, - правление его
сына, твоего премудрого отца, было огорчено только одним: тем, что
мандарины брали слишком много взяток!
- Хорошо, - помолчав, сказал Юн-Хо-Зан, - а много ли записочек
нашли после моего отца, премудрого Хуар-Му-Сяна, да будет имя его
славно в века веков?
- В корзине твоего отца, - отвечал придворный историк, - была
найдена всего одна записочка. В ней вылилась мудрость всей его жизни.
Он написал: "Как бы я хотел не быть богдыханом!" И он был единственным
богдыханом, желание которого исполнилось. С тех пор, как он умер, он
перестал быть богдыханом.
- Хорошо! - сказал Юн-Хо-Зан и обратился к верховному
церемониймейстеру:
- Можете опрокинуть корзину вверх дном, а также уберите бумагу,
тушь и кисточки. Я не думаю, чтоб мне все это понадобилось.
И все дивились премудрости молодого богдыхана.

ПЕРВАЯ ПРОГУЛКА БОГДЫХАНА
Богдыхан Сан-Ян-Ки, - да будет он примером для всех! - всю
благословенную жизнь свою питал особое пристрастие к познаниям и
путешествиям. Тем не менее, он благополучно царствовал 242 луны (20
лет и 2 месяца), и ему не удалось никогда видеть даже Пекина. Конечно,
причиною этого был вовсе не недостаток желания. Каждый день богдыхан
объявлял своему первому и полномочному министру Джар-Фу-Цяну:
- Сегодня я отправляюсь На прогулку и посмотрю Пекин!
Первый министр кланялся в ноги и спешил отдать необходимые
приказания. Являлась стража, музыка, приносили паланкины, знамена,
мандарины садились на коней. Первый министр докладывал:
- Все готово для исполнения твоей воли, сын неба!
И богдыхан шел садиться в паланкин. Но в эту минуту всегда
что-нибудь да случалось. То выходил из толпы придворных верховный
астроном, повергался на землю и говорил:
- Властитель вселенной, еще минута, и над Пекином разразится
страшная гроза с ливнем и градом, величиной в ласточкино яйцо, которые
ты кушаешь. Страшный вихрь будет слепить глаза, и ничего нельзя будет
рассмотреть. Беда была бы тому паланкину, который очутится в эту
минуту на улице. Его бы подхватило на воздух, завертело, подняло до
облаков и потом так шарахнуло бы об землю, что, конечно, сидящий в нем
не остался бы жить ни одного мгновенья. Такой страшный ураган
разразится сегодня надо всем Пекином, исключая твоего дворца и сада.
Само небо не смеет их тронуть. Так написано среди звезд и переписано в
наши книги, радость вселенной.
То выходил вперед придворный историк, кланялся в ноги и говорил:
- Повелитель земли! Позволь тебе напомнить, что сегодня как раз
день смерти твоего великого предка Хуар-Тзинг-Тзуна, жившего за
двенадцать тысяч лун до нас, и обычай народный повелевает тебе в этот
день безвыходно сидеть во дворце и предаваться, хотя бы наружно,
печали!
То подбегал главный евнух, ударялся изо всех сил об землю и
говорил:
- Повелитель рек, морей и гор! Только что привезли новую
невольницу! Такой красоты я еще никогда не видал. Цветок, только что
сорванный цветок. Мгновение ока жаль потерять, не видя ее. Пойди и
только взгляни.
И прогулка отменялась.
Когда же, однако, исполнилось 242 луны счастливого царствования и
настала 243, - богдыхан Сан-Ян-Ки сказал:
- Ну, нет! Довольно! я знаю, чьи это штуки! Это все мудрит
Джар-Фу-Цян. Но теперь пусть себе хоть лопнет, а я увижу Пекин!
Он подкупил преданных ему слуг и сказал:
- Бейте в большой гонг, звоном которого извещают о смерти
богдыхана. Вопите как можно громче. Кричите: богдыхан умер! Рвите на
себе одежды, царапайте себе лица, - вам будет заплачено за все.
И он лег на высокое ложе, которое приготовили, по его приказанию,
преданные слуги. Так и было сделано, как он велел.
Слуги ударили в большой гонг и объявили сбежавшимся бледным как
смерть придворным:
- Свет солнца померк. Радость вселенной превратилась в печаль:
наш премудрый богдыхан сидел за обедом, ел, ел и умер!
Дворец наполнился плачем и интригами. Первый и полномочный
министр Джар-Фу-Цян ползал по земле около преемника и говорил:
- Я посвящу тебя, сын неба, во все тонкости управления страной.
Доверься мне.
По обычаю, первым долгом, торжественно опорожнили "корзину
желаний", стоявшую около императорского трона. В ней, впрочем, была
только одна бумажка, и на ней было написано только одно желание
почившего богдыхана:
"Желаю, чтоб меня похоронили на том же ложе, на котором я буду
лежать во дворце, - и пусть никто не осмеливается не только до меня
дотрагиваться, но и близко ко мне подходить". Желание почившего
богдыхана священно и было исполнено. Его несли на императорское
кладбище на том же ложе, высоко поднятом над толпой, на котором он
лежал во дворце. Шествие было пышное и блестящее. Все были в белом.
Улицы Пекина были полны народом, который сбежался посмотреть на
богдыхана, хоть на мертвого.
Жрецы пели, придворные рыдали, народ делал свои замечания, а
богдыхан лежал на своем возвышенном ложе и, приоткрыв один глаз,
смотрел на Пекин.
"Ну, и свиньи же китайцы! - думал он, лежа и глядя. - Как они
могут жить под такими дырявыми крышами? Хоть бы были еще при этом
тепло одеты на случай дождя, а то ходят рваные и драные. Послушать,
однако, что такое они вопят?"
И, насмотревшись, он принялся слушать.
А пекинцы вопили:
- Ага! Дворцовая лисица, Джар-Фу-Цян, конец пришел твоим грабежам
и разбоям! Как новый- огдыхан прикажет отрубить тебе голову, иди на
тот свет без головы! А мы-то уж на нее поплюем, как выставят ее на
всеобщее посрамление! Не будешь больше нас раздевать догола!
- Эге! Вот они почему такие! - сказал себе богдыхан. - Погоди же!
Шествие, между тем, приблизилось к императорскому кладбищу. Народ
удалили, и около могилы стали одни придворные.
- Ха, ха, ха! - расхохотался богдыхан, поднимаясь на ложе. -
Ловкую штуку я с вами сшутил? А? Ну, Джар-Фу-Цян, не случилось
никакого урагана во время моей прогулки по Пекину?
Все стояли бледные, а Джар-Фу-Цян бледнее всех. Все дрожали, а
Джар-Фу-Цян сильнее всех. - Что ж ты хочешь теперь делать? - спросил
он. - Первым долгом, - отвечал богдыхан, - вернуться во дворец и сесть
снова на трон, а дальше уж видно будет! Джар-Фу-Цян беспомощно
оглянулся на придворных. - Это невозможно! - воскликнул, выступая
вперед, придворный историк. - Мы должны жить согласно обычаям предков.
А такого примера в истории не было, чтобы богдыхан умер и опять ожил.
Это неслыханно. Это грозит страшными бедствиями и огромными волнениями
среди народа! Это грозит гибелью Китаю, прямо надо сказать!
- Это невозможно! - воскликнул и верховный церемониймейстер. -
Все дело в этикете. А это нарушение всякого этикета. Все сделано.
Похороны состоялись. И главное, - корзина желаний открыта, а она, по
этикету, открывается только после смерти богдыхана. Значит, ты помер,
раз корзина открыта. Да и этикета такого нет, - для возвращения
богдыхана с кладбища на трон. Кто же в стране будет исполнять наши
священные законы, если мы сами первые не соблюдаем этикета! Это прямо
грозит гибелью Китаю!
- Конечно, гибелью и ничем больше! - воскликнул и великий жрец. -
Это противоречит всем святым установлениям нашей небесной религии.
Сказано: раз богдыхан умер, - он становится богом. А бог не может быть
богдыханом. Богдыхан должен быть смертным, он должен править страной,
боясь небесного гнева. А бог - чего он будет бояться? Где же
уверенность в его правоте? Это грозит всеобщим недовольством, смутами.
Нарушение постановлений религии. Гибель, гибель Китаю!
Богдыхан посмотрел грустно-грустно кругом.
- Ну, что же! - сказал он. - Раз, действительно, это грозит
такими бедствиями стране, - делать нечего! Закапывайте. Я не хочу
гибели Китая.
- Не следовало делать этой прогулки, радость вселенной! Я всегда
говорил, что она принесет тебе несчастье! - сказал Джар-Фу-Цян, кидая
первый лопату земли.
За такую прозорливость преемник Сан-Ян-Ки оставил Джар-Фу-Цяна
первым министром и дал ему еще больше полномочий.
А Джар-Фу-Цян первое, что сделал, - отрубил головы придворному
историку, первому церемониймейстеру и верховному жрецу:
- Уж очень они хитры!
ДОБРЫЙ БОГДЫХАН
Богдыхан Фан-Джин-Дзян, прозванный историками Мун-Су, - что
значит "отец народа", - был добрым богдыханом и заботливым о
народе.Когда до него доходили слухи, что где-нибудь вице-король
обижает подданных, он сейчас же призывал вице-короля и приказывал
палачам:
- А ну-ка, снимите с этого молодца голову. Надеюсь, что его
узнают на том свете и без головы, по одним его пакостям.И сейчас же
назначал, вместо казненного, другого вице-короля, самого лучшего,
какого ему советовали советники и министры. Он сам всегда читал все
донесения вице-королей. В донесениях писалось, что Китай
благоденствует, как еще не запомнит история, - солнце светит
удивительно исправно, дожди идут в свое время, и жители не знают, что
им делать с рисом. Богдыхан читал все это и думал:
- А не врут ли?
И вот пришла ему в голову мысль.
В назначенный день приказал он собраться во дворец всем своим
министрам, советникам и царедворцам, сел на трон и объявил:
- Вице-короли пишут, что Китай наш благоденствует и что китайцы
даже не знают, что им делать с рисом. Заботясь о нашем народе, решили
мы об этом подумать, помолиться богам и допросить предков: что делать
с несъеденным рисом, - так, чтоб это пошло на пользу народу. Посему мы
отныне удаляемся во внутренние покои нашего дворца и займемся
молитвами, размышлениями и духовными беседами с предками. А так как
предков наших, благодарение богам, было не мало, то и полагаем мы, что
пройдет не менее трех лун, пока мы с ними со всеми перебеседуем, не
обижая никого. И вот, в течение трех лун воспрещаем мы нас беспокоить
и являться во дворец кому бы то ни было. Три луны мы останемся
невидимы ни для кого, кроме небес!
Министры, советники и придворные восславили мудрость богдыхана и
разошлись из дворца радуясь.
А богдыхан, меж тем, позвал преданных своих слуг, переоделся
нищим и их переодел, незаметно вышел из дворца и отправился
странствовать по Китаю, чтоб узнать, правду ли пишут вице-короли в
своих донесениях и действительно ли народ так благоденствует и так ли
народ китайский в восторге от правителей.
Первою провинцией на пути богдыхана лежала провинция Пе-Чи-Ли.
Придя туда, богдыхан со своими спутниками подошел к одному дому и
попросил:
- Во имя памяти ваших предков, добродетелями своими украшавших
землю, а ныне украшающих небо, дайте горсть риса несчастным, умирающим
с голода! Ему ответили:
- Судя по тому, что ты нищий, ты из нашей провинции и подданный
нашего вице-короля. Но судя по тому, что ты просишь, чтоб мы тебе
подали, ты, должно быть, откуда-нибудь издалека. А потому уходи от
нас, неизвестный человек.
Богдыхан со спутниками подошел к другому дому. Там ему ответили
на просьбу о горсточке риса:
- Нехорошо смеяться над чужим несчастьем! И прогнали прочь.
В третьем доме на просьбу о рисе хозяева только заплакали. А в
четвертом при слове "рис" хозяин поднял голову и спросил:
- А кто он? Мандарин или зверь?
Улыбнулся богдыхан и сказал:
- Вице-король Пе-Чи-Ли писал правду. Действительно, если б
здешним жителям дать рису, они не знали бы, что с ним делать: ни,
кажется, никогда риса и не видели!
И стал он ходить по утрам по храмам, подслушивать, что говорит и
о чем молится народ.
Желудки у китайцев были пусты, но храмы полны. Во всех храмах
были толпы молящихся. И все повторяли только одну молитву:
- Святые наши предки, умолите небо, чтоб оно внушило нашему
мудрому, нашему доброму, нашему заботливому богдыхану Фан-Джин-Дзяну
превосходную мысль: отрубить голову нашему вице-королю Тун-Фа-О.
Такого мошенника, такого грабителя еще никогда и на свете не было.
Так молились все люди во всех храмах, - как вдруг однажды, придя
рано утром в храм, богдыхан увидел особенно горячо молившегося
старика.
Все горячо молились, но старик горячее всех. Богдыхан
приблизился, чтоб подслушать молитву старика, и услышал.
- Святые наши предки, - молился старик, - внушите нашему доброму,
но беспокойному богдыхану Фан-Джин-Дзяну, чтоб он оставил Тун-Фа-О
нашим вице-королем на долгие и долгие годы. И да пошлет небо Тун-Фа-О
жить до глубокой старости, а там начать жить сызнова.
Диву дался богдыхан и, когда старик кончил молиться, спросил:
- Скажи, почтенный старец, вероятно, вице-король Тун-Фа-О сделал
тебе что-нибудь особенно доброе, что ты за него молишься? Старик
только усмехнулся:
- Не родилась еще мать матери того человека, которому Тун-Фа-О
сделает что-нибудь доброе. Сразу видно, что ты не здешний, иначе бы ты
не задавал таких глупых вопросов.
- Ну, может быть, Тун-Фа-О тебе так нравится, - спросил богдыхан,
- осанкой, наружностью? Ты его видал?
Старик сотворил молитву предкам.
- Благодарение богам: ни я ему, ни он мне никогда не попадались
на глаза!
Богдыхан совсем стал втупик.
- Почему же в таком случае ты молишься за него, когда все в этой
провинции только и молятся, чтоб богдыхан поскорей отрубил Тун-Фа-О
голову?
- А это потому, - отвечал старик, - что они еще молоды и глупы,
света не знают. А я при третьем вице-короле живу. Был у нас
вице-король Цу-Ли-Ку, жадный был человек, жестокий был человек, стоном
стонала вся наша провинция. Мы и молились небу с утра до ночи: "Пусть
богдыхан отрубит Цу-Ли-Ку голову!" Вняло небо нашим молитвам, шепнуло
богдыхану эту мысль. Богдыхан позвал Цу-Ли-Ку в Пекин и приказал
отрубить ему голову, а нам прислал вице-королем мандарина Ксанг-Хи-Ту.
Еще жаднее оказался Ксанг-Хи-Ту, еще жесточе. Еще сильнее завопила
провинция Пе-Чи-Ли, и принялись мы молить богов, чтоб нашептали они
богдыхану мысль отрубить Ксанг-Хи-Ту голову. Опять услышало небо наши
молитвы, - позвал богдыхан к себе и Ксанг-Хи-Ту и ему отрубил голову,
а нам прислал теперешнего Тун-Фа-О, да продлит небо его жизнь на
долгие и долгие годы. Пройди всю провинцию вдоль и поперек, ни одного
довольного лица не увидишь, ни одного сытого человека не встретишь. Мы
сеем слезы вместо риса, и вырастает горе. Вот народ по глупости своей
и молит небеса, чтоб они внушили богдыхану мысль отрубить Тун-Фа-О
голову. А я человек старый, я боюсь, чтоб небо и впрямь не послушало
их советов. Отрубит богдыхан Тун-Фа-О голову и пришлет к нам другого.
А как другой-то еще хуже окажется? Хотя я думаю, что хуже Тун-Фа-О и
ничего нет, - ну, да ведь поручиться нельзя. Почем знать? Нет, уж
пусть этот остается, да продлит небо его жизнь на долгие и долгие
годы.
Огорчился богдыхан, выслушав эту повесть, не пошел даже
странствовать по другим провинциям и прямо вернулся в Пекин и прошел
во дворец.
Созвал он своих министров, советников и царедворцев и сказал:
- Совещание наше с предками продлилось менее, чем мы полагали,
потому что предки наши оказались в советах кратки и подали нам все в
один голос один благоразумный совет: впредь, что бы ни говорили нам
про наших вице-королей, какие бы слухи о них до нас ни доходили, -
никогда их не менять. Пусть так и будет!
И все восславили мудрость богдыхана. А вице-короли в особенности.
А мудрый старик из провинции Пе-Чи-Ли больше всех.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЮН-ХО-ЗАНА
Богдыхан Юн-Хо-Зан, о котором шла уже речь, был добрым и
справедливым богдыханом. По крайней мере, стремился быть таким.
Стремился всеми силами своей доброй, молодой души. Он был заботлив о
народе.
Когда устраивались придворные празднества, фейерверки, большие
шествия с фонариками, музыка и танцы, или когда в гарем богдыхана
привозили новых невольниц, - Юн-Хо-Зан отказывался от всех этих
удовольствий:
- Разве затем небо послало меня на землю, чтобы предаваться
праздности и забавам?
Это воздержание богдыхана ужасно беспокоило придворных
мандаринов.
- Не повредил бы он этим себе... да и нам! - говорили они, качая
головами в знак тяжкого раздумья.
Юн-Хо-Зан проводил все время в чтении тех писем и донесений,
которые писали ему мандарины, управлявшие Китаем. А мандарины писали
всегда одно и то же. Так что, распечатывая письмо, Юн-Хо-Зан заранее
уже знал, что в нем написано.
"Солнце освещает счастливейшую из стран!" - начиналось каждое
письмо.
Так что Юн-Хо-Зан даже возроптал:
- Мне уже надоело это "освещающее солнце". Нельзя ли писать
как-нибудь поразнообразнее?
И мандаринам было запрещено во всей стране, под страхом наказания
бамбуками по пяткам, употреблять выражение:
"Солнце освещает". Все стали говорить:
- Солнце светит на счастливейшую из стран. Но и это надоело
Юн-Хо-Зану. От долгого чтения мандаринских писем он и во сне только
видел, что эти слова.
Ему снилось, что он бродит по своему дворцу, - и на всех стенах,
потолках, полах было написано, выткано, выжжено: "Солнце светит на
счастливейшую из стран". Это ему наскучило, и он выбежал из дворца. Он
бежал долго, и когда оглянулся, то увидал, что на полях растут не
травы и цветы, а письменные знаки, - и из этих знаков составляются
слова:
"Солнце светит на счастливейшую из стран". И река, которая
протекала по долине и сверкала золотой чешуей, делала бесчисленные
изгибы и этими изгибами выписывала на земле:
"Солнце светит на счастливейшую из стран". - Солнце светит!
Солнце светит! - свистали в кустах малиновки.
А дятлы в лесу долбили деревья и доканчивали фразу:
- На счастливейшую из стран!
- Солнце светит! - прокуковала вдали кукушка.
- На счастливейшую из стран! - ответило ей эхо. Ветерок пробежал,
и листья зашептали смеясь:
- Солнце светит на счастливейшую, на счастливейшую, на
счастливейшую из стран.
В ужасе богдыхан упал на колени и обратил взоры к небу. Но и на
небе было написано то же: "Солнце светит" и т. д. А солнца-то на небе
и не было.
Обеспокоенный страшным сном, Юн-Хо-Зан призвал к себе
сверстников, преданных друзей детства, которые, в числе 12, по
китайскому обычаю, воспитываются вместе с будущим богдыханом и
получают за него все наказания.
- Правда ли это? Вот будто бы солнце светит и т. д. Я богдыхан,
этикет запрещает мне выходить из дворца, а вы люди вольные, гуляете,
где хотите, все видите, можете все знать. Именем неба и нашей дружбой
заклинаю вас, скажите мне всю правду.
Друзья переглянулись:
- Правду?
- Знаешь ли ты, сын неба, что такое бамбук? - спросил самый
любимый из них.
- Как не знать! - воскликнул Юн-Хо-Зан. - Я часто вижу бамбук в
моем саду и люблю отдыхать под его тенью. Высокий, развесистый,
тенистый кустарник!
- Вот, вот! Тенистый. С тех пор, как на земле стал расти бамбук,
правде очень трудно светить на землю. Потому что у всякого человека
есть пятки. Отдыхай себе мирно в тени бамбука, сын неба, и не задавай
простым людям таких вопросов.
- Мы скажем тебе одно. Мандарины говорят тебе другое. Почем ты
будешь знать, кто говорит правду? - добавил второй друг детства. -
Чтоб узнать, на чьей стороне правда, надо видеть все своими глазами!
- Отлично! - сказал Юн-Хо-Зан и приказал созвать всех своих
придворных мандаринов.
- Вы знаете, - обратился он к мандаринам, - как я занимаюсь
делами правления. Мандарины поклонились.
- Вчера в первый раз в жизни я зашел случайно в мой гарем, и
жалость наполнила мою душу. Жалость и раскаяние. Мой гарем похож на
прекрасный цветник, которого никогда не орошает благодетельная роса.
Вянут и гибнут прекрасные цветы. Должен ли я так поступать? Не один ли
раз мы живем на свете? Разве вернется молодость? А потому и решил я
вознаградить себя за потерянное время и с сегодняшнего дня отдаться
удовольствиям и забавам. С сегодняшнего дня отменяю я все донесения и
все представления. Я удаляюсь в свой гарем и запрещаю меня тревожить
государственными делами. Три года я пробуду там среди веселья и
удовольствий. На три года прощайте!
- Твое решение премудро и благодетельно! - воскликнул придворный
философ. - Какой прекрасный пример подаешь ты всем китайцам: жить в
веселье. Отныне веселье наполнит нашу страну!
А придворный историк добавил:
- Твой пра-пра-пра-прадед Цян-Лян-Дзыр тоже начал с того, что
занимался делами государства, а кончил тем, что ушел в свой гарем.
Поступая так, ты следуешь примеру предков.
И по всей стране наступил настоящий праздник. Придворные
мандарины отписали своим родственникам, мандаринам в провинции:
"Богдыхан принял премудрое решение: запереться в гарем, и не
будет заниматься делами. Больше не надо писать даже донесений, а
жалованья остаются все те же".
И все мандарины устроили по всей стране кто фейерверки, кто
танцы.
А Юн-Хо-Зан, между тем, удалившись во внутренние покои, сказал
друзьям детства:
- Я требую новой услуги от вашей дружбы. Теперь превратите меня
из богдыхана в простого китайца. Вы знаете, какие они бывают с вида. Я
же никогда не видал простого китайца. В таком виде я обойду всю страну
и своими глазами увижу все, правду, не заслоненную тенью бамбука.
Благо никто из китайцев никогда меня не видал и не узнает, - мне будет
нетрудно это сделать.
Друзья детства переглянулись в смущении.
- Это трудно будет сделать, сын неба, - сказал самый любимый из
них, - прежде всего у тебя, как у богдыхана, нет косы. А каждый
простой китаец должен иметь косу!
- Так привяжите мне косу! - смеясь ответил богдыхан.
- Косу-то привязать, конечно, не трудно! - отвечал второй друг
детства. - Но что же сделать с походкой? Ты ходишь прямо, как подобает
сыну неба. А у простого китайца походка не такая, потому что их бьют
бамбуками по пяткам. Простой китаец ходит особенно, с перевалочкой,
боясь наступить на пятку.
- Вот так? - рассмеялся Юн-Хо-Зан и прошелся по комнате на
цыпочках, словно у него пятки отбиты бамбуками. - Так я и буду ходить!
- Да, но ты можешь забыться, пойдешь прямо, и тебя сразу узнают
по походке, сын неба! - заметил третий друг детства.
- В таком случае, отколотите меня бамбуками по пяткам, - вот и
все! - воскликнул Юн-Хо-Зан.
Друзья пришли в невероятное смущение и повалились на землю.
Богдыхана?!
- "Никакая цена не высока для мудреца, желающего приобрести
истину", - говорит Конфуций. Нечего валяться на полу. Вставайте-ка, да
принимайтесь за дело! - весело воскликнул Юн-Хо-Зан. - Посмотрим, что
это за удовольствие!
Послушные воле богдыхана, друзья детства тут же отсчитали
Юн-Хо-Зану 100 ударов по пяткам, быть может, даже с несколько излишним
усердием. По крайней мере, Юн-Хо-Зан, встав после этого на цыпочки,
сказал:
- Однако! Как, должно быть, вам было больно, когда вас наказывали
за меня!
Впрочем, он сейчас же поборол боль и приказал:
- Теперь подайте мне простое, скромное, но приличное платье и
положите мне немного денег в карманы.
И когда переодеванье было окончено, Юн-Хо-Зан весело сказал:
- Теперь богдыхана Юн-Хо-Зана на три года не существует. Есть
простой молодой китаец Юн-Хо, только что окончивший курс Конфуциевых
наук и уже получивший бамбуками по пяткам. До радостного свидания,
друзья мои! На три года!
И весело, на цыпочках, вышел из дворца. Ранним утром, свежим и
радостным, входил Юн-Хо-Зан в один из своих городов.
Город был маленький, а при входе в него, с обеих сторон заставы,
стояли два огромных-огромных здания за высокими-высокими заборами.
- Что это такое? - спросил Юн-Хо-Зан, указывая на здание направо.
- Тюрьма! - отвечали ему. - А это?
- Здесь сидят лишившиеся рассудка.
- Такой маленький городок, и такие большие тюрьма и сумасшедший
дом! - рассмеялся Юн-Хо-Зан. - Этот город напоминает горбуна, у
которого горб больше его самого!
- Таковы все города в нашей стране. Все

Предыдущий вопрос | Содержание |

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art