Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Дорошевич - Сказки и легенды : Часть I. ЖЕНЩИНА (Индийская легенда)

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Дорошевич - Сказки и легенды:Часть I. ЖЕНЩИНА (Индийская легенда)

 Когда всесильный Магадана создал прекрасную Индию, он слетел на
землю ею полюбоваться. От его полета пронесся теплый, благоухающий
ветер. Гордые пальмы преклонили пред Магадэвой свои вершины, и
расцвели под его взглядом чистые, белые, нежные, ароматные лилии.
Магадана сорвал одну из лилий и кинул ее в лазурное море. Ветер
заколебал кристальную воду и закутал прекрасную лилию белою пеной.
Минута, - и из эгого букета пены расцвела женщина - нежная,
благоухающая, как лилия, легкая, как ветер, изменчивая, как море, с
красотой, блистающей, как пена морская, и скоро преходящей, как эта
пена.
Женщина прежде всего взглянула в кристальные воды и воскликнула:
- Как я прекрасна!
Затем она посмотрела кругом и сказала:
- Как мир хорош!
Женщина вышла на берег сухой из воды (с тех пор женщины всегда
выходят сухими из воды).
При виде женщины расцвели цветы на земле, а с неба на нее
устремились миллиарды любопытных глаз. Эти глаза загорелись восторгом.
С тех пор и светят звезды. Звезда Венера загорелась завистью, - оттого
она и светит сильнее других.
Женщина гуляла по прекрасным лесам и лугам, и все безмолвно
восторгалось ею. Это наскучило женщине. Женщина заскучала и
воскликнула:
- О, всесильный Магадэва! Ты создал меня такой прекрасной! Все
восторгается мною, но я не слышу, не знаю об этих восторгах, все
восторгается молча!
Услыхавши эту жалобу, Магадэва создал бесчисленных птиц.
Бесчисленные птицы пели восторженные песни красоте прекрасной женщины.
Женщина слушала и улыбалась. Но через день это ей надоело. Женщина
заскучала.
- О, всесильный Магадэва! - воскликнула она. - Мне поют
восторженные песни, в них говорят, что я прекрасна. Но что же это за
красота, если никто не хочет меня обнять и ласково прижаться ко мне!
Тогда всесильный Магадэва создал красивую, гибкую змею. Она
обнимала прекрасную женщину и ползала у ее ног. Полдня женщина была
довольна, потом заскучала и воскликнула:
- Ах, если б я точно была красива, другие б старались мне
подражать! Соловей поет прекрасно, и щегленок ему подражает. Должно
быть, я не так уж хороша!
Всесильный Магадэва в угоду женщине создал обезьяну. Обезьяна
подражала каждому движению женщины, и женщина шесть часов была
довольна, но потом со слезами воскликнула:
- Я так хороша, так прекрасна! Обо мне поют, меня обнимают,
ползают у моих ног и мне подражают. Мною любуются и мне завидуют так,
что я даже начинаю бояться. Кто же меня защитит, если мне захотят
сделать от зависти зло?
Магадэва создал сильного, могучего льва. Лев охранял женщину.
Женщина три часа была довольна, но через три часа воскликнула:
- Я прекрасна! Меня ласкают, я - никого! Меня любят, я - никого!
Ведь не могу же я любить этого громадного, страшного льва, к которому
чувствую почтение и страх!
И в эту же минуту перед женщиной, по воле Магадэвы, появилась
маленькая, хорошенькая собачка.
- Что за милое животное! - воскликнула женщина и начала ласкать
собачку. - Как я ее люблю!
Теперь у женщины было все, ей нечего было просить. Это ее
рассердило. Чтоб сорвать злобу, она ударила собачку, - собачка залаяла
и убежала, ударила льва, - лев зарычал и ушел, наступила ногой на
змею, - змея зашипела и уползла. Обезьяна убежала и птицы улетели,
когда женщина на них закричала...
- О, я несчастная! - воскликнула женщина, ломая руки. - Меня
ласкают, хвалят, когда я бываю в хорошем настроении духа, и все бегут,
когда я делаюсь зла. Я одинока! О, всесильный Магадэва! В последний
раз тебя прошу: создай мне такое существо, на котором я могла бы
срывать злобу, которое не смело бы бегать от меня, когда я зла,
которое обязано было бы терпеливо сносить все побои... Магадэва
задумался и создал ей... мужа.

О ПРОИСХОЖДЕНИИ КЛЕВЕТНИКОВ
I
Когда всесильный Магадэва из ничего создал прекрасный мир, он
спустился на землю, чтобы полюбоваться делом рук своих.
В тени густых лиан, на ложе из цветов, он увидел человека,
который ласкал свою прекрасную подругу, - спросил его:
- Доволен ты тем, что я создал для твоего счастья? Лазурью неба и
блеском моря, бледными лилиями и яркими розами, и тихим благоуханным
ветерком, который веет ароматом цветов и, как опахало, тихо колышет
над тобою стройные пальмы в то время, как ты отдаешься восторгам любви
с прекрасной подругой твоей?
Но человек с удивлением посмотрел на него, уже не узнавая
Магадэву, и дерзко ответил:
- Кто ты? И почему ты спрашиваешь меня? Какое дало тебе до того,
доволен или недоволен я тем, что существует? И почему я должен
отвечать тебе? Сказал Магадэва:
- Я тот, которому ты обязан всем, что существует, и даже тем, что
существуешь ты сам. Я тот, кто создал лазурное небо, блеск моря, кто
щедрой рукой рассыпал цветы по полям и лугам, кто зажег звезды в
небесах, кто создал прекрасные пальмы и обвил их лианами. Я тот, кто
повелел быть солнцу, создал день и ночь, страстный зной и прохладу,
твою прекрасную подругу и тебя. Мне ты обязан благодарностью за все. С
изумлением сказал человек:
- Благодарностью? За то, что ты создал все? Какое же мне дело до
этого? И за что я должен благодарить тебя? Я вижу, что все
существующее прекрасно. С меня довольно. И какое мне дело еще думать о
том, кто, для чего и почему создал все это! Отойди с твоими праздными
разговорами и не мешай мне наслаждаться тем, что существует. И
изумление отразилось на лице Магадэвы. - Как? В глубине твоего сердца
не шевелится желанья пасть ниц передо мной, твоим творцом, молиться
мне и благодарить меня за все, что я дал тебе?
- Молиться? - воскликнул человек. - Тратить время на какие-то
молитвы, когда жизнь так прекрасна? Когда так лазурно небо, блещет
море и прекрасна подруга? И ты хочешь, чтобы я, видя все это, думал о
тебе? Ты хочешь, чтоб я отнимал у нее часы восторгов и любви и отдавал
их каким-то молитве м? Нет. Жизнь прекрасна, и некогда молиться. Надо
пользоваться тем, что есть, и не тратить время на благодарность. Так
родился на свет страшнейший из грехов. Поблекли цветы, пальмы с укором
качали своими красивыми вершинами, и ветерок шептал среди лиан имя
рожденного греха.
И прозвучало над миром новое слово: - Неблагодарность.

II
Тогда великий Магадэва, в порыве праведного гнева, подъял руку,
чтоб предать проклятию презренный род людской, забывший его. И от
движения руки его ураган пронесся над землею, поднял и закрутил в
воздухе знойные пески пустыни.
Тучами полетели мириады раскаленных песчинок, сжигая, погребая
все на пути своем.
Блекли цветы, гибли пальмы, пересыхали прозрачные, кристальные
реки, и раскаленные песчинки с жгучею болью вонзались в тело людей.
Нахмурил чело Магадэва, - и тучи поползли по лазурному небу,
заслоняя свет солнца.
Слезы ярости сверкнули на очах Магадэвы, - и из туч полилась
холодная вода.
Под струями ее дрожали своими окоченевшими членами люди, и тщетно
старались они укрыться от ледяных потоков под сенью пальм.
Стройные пальмы не хотели давать приюта неблагодарным.
От прикосновения людей они с отвращением вздрагивали и обдавали
прикасавшихся к их стволам потоками холодной накопившейся влаги.
Слово сказал Магадэва, - и громы загремели в небесах, и молнии
посыпались, прорезывая тьму, от разъяренных взоров его.
В смертельном ужасе дрожали окоченевшие люди, и им не было куда
укрыться от ледяных потоков, страшных громов, которыз трепетом
наполняли все их существо, и блещущих зигзагов молнии.
- Вспомнят теперь они обо мне! - сказал Магадэва. Но люди не
вспомнили о Магадзве.
В девственных лесах застучал топор, со стоном падали стройные
пальмы, пораженные насмерть, - и люди строили себе жилища.
Все, что существует, своим существованием обязано греху. Чтоб
спастись от казни за неблагодарность, люди построили себе жилища. И с
тех пор им было все равно.
Неслись ли в воздухе раскаленные пески, или лились потоки
холодной, ледяной влаги, - они ото всего укрывались в своих жилищах,
отдавая часы непогоды восторгам любви.
И страшный раскат грома заставлял лишь крепче прижиматься в
испуге прекрасную подругу.
А молнии освещали горевшие восторгом и любовью смеющиеся взоры.

III
Тогда великий Магадэва всю свою ярость и злобу обрушил на мир.
И среди травы и цветов поползли огромные, шипящие змеи. Из лесов
вышли страшные полосатые тигры, с горящими злобой глазами.
Они подкарауливали людей в засаде, одним прыжком кидались на них
и острыми, огромными когтями без жалости разрывали на части самые
прекрасные тела.
А змеи бесшумно подкрадывались к людям, обвивали их своими
холодными кольцами и душили их, не внимая ни стонам, ни воплям.
Или жалили их, одной каплей яда отравляя весь организм и
превращая прекрасное, белое, трепещущее, теплое тело в холодную,
распухшую, почерневшую мертвую массу. И уползали, торжествуя, что
причинили гибель и смерть. - Теперь они вспомнят обо мне! - сказал
Магадэва. Но человек тяжелым камнем убил ядовитую змею, вырвал ее
ядовитые зубы, наделал из них отравленных стрел и, меткой рукою пуская
их, убивал полосатых тигров, притаившихся в чаще лиан.
Ему не были страшны ни змеи, ни тигры. Из наказания, посланного
Магадэвой, он сделал забаву для себя.
Он не только не бежал от тигров, - он сам, нарочно, ходил в леса,
отыскивал их, убивал и из их полосатых шкур делал ложе для своей
прекрасной подруги, убирая стены ее жилища разноцветною кожею змей. И
жарче был поцелуй в награду храбрецу.
IV
- Вас не страшат ни сила, ни ярость! - воскликнул Магадэва. - Так
я же мерзостью наполню этот прекрасный мир и отравлю ваше
существование. И, отвернувшись, он создал мерзких насекомых. Москита,
который питался человеческой кровью и своими укусами красными пятнами
и отвратительными буграми обезображивал лица, руки и плечи прекрасных
женщин.
Осу, мерзкое и отвратительное насекомое, которое жалит только из
удовольствия причинять неприятность и боль.
Муравьев, которые заползали даже в ложе и не давали покоя ни
днем, ни ночью.
Но люди прозрачными сетками заставили окна от москитов, нашли
самое простое средство от укуса осы - слюну, поехали в Персию,
поторговались с персиянами, купили персидской ромашки - и спокойно
спали, а днем, намазанные благовонными мастями, ходили безопасные от
укушений москитов. И только больше благоухали прекрасные женщины.

V
Тогда из глубины океана, в мглистом, черном тумане, смерчем, как
змея, извиваясь спиралью по небесным кругам, поднялся на девятое небо
к престолу Магадэвы отец зла - Сатана. И сказал:
- Всесильный! Я враг твой. Но я помню, что создан тобой же. Лишь
люди могут забывать все. Но Сатана помнит, кому он обязан своим
существованием. Неблагодарности нет в числе тех пороков, которыми с
ног до головы покрыт Сатана. Этот порок принадлежит только людям. Он
создан ими. Позволь же мне отблагодарить тебя за то, что ты меня
создал. Позволь мне прийти на помощь к тебе в твоей непосильной
борьбе.
И Магадэва, с отвращением отвернувшись, сказал:
- Говори.
- Ты хочешь наказать людей, но слишком благ и праведен, чтобы
выдумать такую мерзость, какая может прийти в голову только мне, отцу
лжи и порока. Только я могу выдумать нечто достойное этой породы.
Позволь же мне наказать людей моим наказанием, какое мне придет в
голову.
И Магадэва, с отвращением отвернувшись, дал рукой знак согласия.

VI
Сатана спустился на землю среди болота и грязи. Случилось так,
что в эту минуту прибежал туда спрятаться, укрыться в камышах
изменник. Низкий трус, бежавший с поля сражения в самую решительную
минуту, предавший отечество опасности.
Он был мерзок самому себе. Но когда Сатана предстал пред ним в
настоящем виде, даже он плюнул в грязь и с отвращением бежал прочь от
мерзкого зрелища, презирая опасность попасться в руки врагов.
После изменника туда же пришел парий, чтобы умыться в болотной
воде.
Презренный, прокаженный, от которого сторонились люди, он не
пугался своего отражения, когда нагибался пить из болота грязную воду.
Но, увидав Сатану, и он плюнул в грязь и бежал прочь. Затем сюда
же пришел раб.
Презренный, наказанный за свои пороки раб, - он пришел сюда, чтоб
бросить в болото драгоценный убор, украденный у господина.
Эта вещь была дорога его господину, как память. В бессильной
злобе он украл ее, пришел сюда, чтоб в виде мести сделать своему
господину хоть какую-нибудь гадость. Он был мерзок.
Но и он, увидав Сатану, от омерзения плюнул в ту же грязь, в
которую плюнули изменник и парий.
Тогда из грязи, смешанной с тремя плевками изменника, пария и
раба, - вырос Клеветник.
Трусливый и низкий, как изменник, презренный и прокаженный, как
парий, подлый, как раб, обокравший своего господина.
Грязный - как сама грязь.
Случилось так, что в то время, когда он рождался, мимо пробежала
собака.
С тех пор Клеветник не может спокойно видеть ничего высокого без
того, чтоб сейчас же не сделать какую-нибудь мерзость.
Из болотных камышей на его рождение глядел бегемот.
И оттого кожа Клеветника так толста, что ее ничем не прошибешь.
Увидев его, говорят, сам Сатана, с любовью глядевший на свой
мерзкий облик в волнах океана, - и тот не выдержал и плюнул на него.
После плевка Сатаны Клеветнику не страшны уже стали плевки
людские.

VII
Самый воздух священной Калькутты был отравлен клеветой. Как
тысячи гадин, она расползалась от Клеветника по всему городу,
заползала во все дома, всюду сеяла злобу, ненависть, вражду,
подозрения.
Священные брамины, почтенные старцы подозревались в кражах;
невинных девушек, чистых, как лилия, подозревали в гнусных грехах;
мужья без отвращения не могли смотреть на своих жен, женам мерзко было
смотреть на мужей; отцы враждовали с детьми.
Ничего не щадил Клеветник, и всюду заползала его клевета,
отравляя жизнь людям.
Его били, но, благодаря коже бегемота, он не чувствовал ничего.
Ему плевали в лицо, но он только говорил: - Вот и отлично. По
крайней мере умываться не надо. Что значили людские плевки ему, на
которого плюнул сам Сатана?! Его презирали, а он смеялся:
- Неужели вы думаете, что я так глуп, чтоб ждать за свои клеветы
от вас уважения!!! Его не брало ничего.
Тогда жители Калькутты выдумали для него самое позорное
наказание.
Он был вымазан в смоле, его обваляли в пуху и в таком виде,
раздетого, заставили ходить по улицам. Но он сказал:
- Вот и отлично: после такого срама мне не страшен уж больше
никакой позор.
Так всеобщим презрением в нем убили окончательно человека.

И он клеветал уж тогда, не боясь ничего. Но это было только
началом наказания Калькутты. Самое бедствие пришло только тогда, когда
в Калькутте было изобретено книгопечатание.

VIII
Этим прекрасным даром неба мы обязаны любви. Все, что существует,
своим происхождением обязано любви. И если бы на свете не было любви,
не было б и нас самих. Она была Жемчужиной Индии, и он любил ее, как
небо, как воздух, как солнце, как жизнь.
При тихом мерцании звезд, в благовонную, теплую ночь, он говорил
ей под легкий плеск священных волн Ганга:
- Пусть звезды, что с завистью смотрят на твою красоту с
далекого, темного неба; пусть ночь, что ревниво покрыла тебя темным
пологом от взоров людей; пусть вечер, что лобзает тебя; пусть волны
священной реки, что с тихим, восторженным шепотом несут морю рассказ о
твоей красоте, о богиня, царица моя! пусть все, пусть весь мир
свидетелем будет моей любви, моих клятв, дорогая! Дай мне обнять твой
стан, гибкий, как сталь, и стройный, как пальма. Отдай мне твою
красоту неземную! Сделай меня и счастливым, и гордым. Пусть зависть
засветится в глазах всего мира, и лишь в твоих глазах, дорогая, пусть
тихо мне светит любовь. Весь мир пусть будет знать, что моя -
прекрасная Жемчужина Индии. Слава твоей красоты переживет века, и деды
внукам будут, как волшебную сказку, рассказывать о красоте Жемчужины
Индия. И сердце каждого юноши сожмется завистью ко мне, к твоему
владыке, к твоему рабу...
Тихо плескалась река, - и бледная, при бледном свете луны, словно
ужаленная, быстро поднялась с места Жемчужина Индии, уже замиравшая в
объятьях прекрасного юноши.
- Не знаю кто, - сказала она, - но нам запретил лгать. Ты сказал
неправду. Как все, кто даже меня не видел, будут знать о моей красоте?
Как все, когда меня уже не будет на свете, будут завидовать тебе? Ты
солгал, - и я никогда не буду принадлежать человеку, который лжет в
минуты восторгов любви.
И ее белое покрывало исчезло среди сумрака ночи, еле освещенного
трепетным светом луны.
В отчаянии бросился к волнам священного Ганга прекрасный юноша.
Но гений слетел и осенил его мыслью о тиснении книг. В чудных
строках он воспел красоту Жемчужины Индии. И в тысячах оттисков эта
песнь красоте разнеслась, как ветер, по свету.
И все, кто никогда не видал ее, знали о красоте Жемчужины Индии.
От дедов к внукам, как волшебная сказка, передавалась эта книга, и,
читая ее, у людей сжималось сердце завистью к тому, кого любила, чьей
была Жемчужина Индии.
А за свое чудное открытие прекрасный юноша был награжден высшим
счастьем на свете - объятиями любимой женщины. Так было в Индии в
давно минувшие времена изобретено книгопечатание.
IX
Но и на это орудие, созданное для того, чтобы воспевать всему
миру красоту и любовь, устремил свое нечистое внимание Клеветник.
Орудие любви он сделал своим орудием клеветы. И с этих пор стал
силен, как никогда.
Ему не нужно было уж бегать по дворам, чтобы разносить клевету.
В тысячах оттисков она сама разносилась кругом, как дыхание чумы.
Это не были слова, которые прозвучат и замолкнут, это было нечто,
что оставалось, чего нельзя было уничтожить. Он не рисковал собою,
потому что мог клеветать издалека. Как змеи ползли его клеветы.
Он не щадил ничего, не останавливался ни перед чем! Скромных и
честных тружеников он называл ворами, грязью забрасывал лавры,
которыми венчали гениев, рассказывал небылицы про людей, которых он
никогда не видал, клеветал на женщин, на сыновей, говоря, что они
обкрадывают своих родителей. И когда ему доказывали, что он лжет, он
нагло смеялся и говорил:
- Так что же? Лгу - так лгу. Доказано - так доказано. А клевета
все-таки пущена. Я свое дело сделал, я - сила.
И только тогда, когда Клеветник начал плодиться и множиться, люди
вспомнили о Магадэве. Они пали ниц и воскликнули: - Великий Магадэва!
Зачем ты создал такую мерзость?!

СОН ИНДУСА
Инду, тому самому, на котором английские леди катаются в
дженериках, как на вьючном животном, - бедному Инду, дровосеку,
прачке, проводнику слонов или каменотесу, - глядя по обстоятельствам,
- снился волшебный сон.
Ему снился огромный луг, поросший никогда не виданными им
цветами, издававшими необыкновенное благоухание.
И по этому ковру из цветов, навстречу Инду, шла легкой походкой,
еле касаясь ногой цветочных венчиков, чудная женщина, глаза которой
сияли, как два солнца.
От взгляда ее расцветали все новые и новые, дивные, невиданные
цветы необыкновенной красоты.
Дыхание ее превращалось в жасмин, и дождь лепестков сыпался на
землю.
По цветам лотоса, что цвели у нее в волосах, - бедный Инду сразу
узнал добрую богиню Сриаканте, супругу божественного Сиве, и пал ниц
перед нею, пораженный нестерпимым блеском ее глаз!
- Встань, Инду! - сказала богиня, и при звуках ее голоса еще
больше запахло в воздухе цветами, а во рту Инду стало так сладко, как
будто он только что наелся варенья из имбиря.
- Встань, Инду! - повторила богиня. - Разве ты не с чистым
сердцем возлагал цветы на алтари богов? Разве не жертвовал тяжелым
трудом заработанной рупии на бедных, живущих при храме? Разве не любил
в час досуга посидеть под священным деревом Ботри, деревом, под
которым снизошло вдохновение на Будду, и разве ты не отдавался под
этим деревом мыслям о божестве? Разве ты убил в своей жизни хоть муху,
хоть москита, хоть комара? Разве ты бил тех слонов, при которых служил
проводником? Разве ты сопротивлялся, когда тебя били? Разве ты, когда
умирал с голода, убил хоть одно из творений божиих, чтоб напитаться
его мясом? Разве ты сказал хоть слово тому сэру, который избил тебя до
крови палкой только за то, что ты нечаянно толкнул его, неся тюк,
своей тяжестью превозмогавший твою силу? Отчего же ты не дерзаешь
взглянуть прямо в очи твоей богине?
- Нет! - отвечал Инду. - Я ничего не делал, что запрещено. Но
меня слепит, богиня, солнечный свет от глаз твоих.
- Встань, Инду! - сказала богиня. - Мой взгляд огнем слепит
только злых, и тихим светом сияет для добрых.
Поднялся Инду, - и был взгляд богини, как тихое мерцание звезд.
- Ты ничего не делал, что запрещено! - сказала богиня с кроткой
улыбкой, и от улыбки ее расцвели розовые лотосы. - И Тримурти хочет,
чтоб ты предстал пред лицом его и видел вечную жизнь пред тем, как
увидеть вечный покой. И предстал бедный Инду пред престолами Тримурти.
Пред тремя престолами, на которых, окруженные волнами благоуханного
дыма, сидели Брахма, Вишну, Сиве.
- Я дал ему жизнь, - сказал Брахма, - и он не употребил ее, чтобы
отнять жизнь у другого!
- Я дал ему разум, - сказал Сиве, повелитель огня, - я вложил
огненный уголь в его голову, - уголь, который огнем воспламенял его, -
я дал ему мысль. И он не воспользовался ею, чтоб измыслить зло своим
врагам.
- Он мой! - сказал черный Вишну, увидав полосы белой золы на лбу
бедного Инду. - Он поклонялся мне.
И погладил бедного Инду по голове, так ласково, - ну, право,
словно любимого сына.
И позвал Вишну громким голосом Серасвоти, всеведующую богиню,
свою божественную супругу, и сказал ей:
- Возьми Инду, поведи его и покажи ему вечную жизнь, как наши
жрецы показывают храмы чужеземцам.
И богиня Серасвоти, прекрасная богиня, со строгим, суровым лицом,
слегка коснулась своим острым, как осколок стекла, мечом чела Инду, -
и увидел он себя летящим в бесконечном пространстве. И услышал он
божественную музыку, как бы тихое пение и нежный звон и мелодию
бесчисленных скрипок. Мелодию, которую можно слушать весь век.
Гармонию вселенной.
Это пели, звеня в эфиры, прекрасные миры. И четыре звезды
неподвижно сияли с четырех сторон света. Яркая, белым светом
озаренная, как алмаз горевшая звезда, - Дретореастре, - звезда
лучезарного юга.
Черным блеском горевшая, как черный жемчуг, - жемчужина короны
Тримурти, - Вируба, звезда запада.
Розовая, как самый светлый рубин, звезда Пакши - звезда востока.
И желтая, как редкий золотистый бриллиант, - Уайсревона, звезда
севера.
И на каждой из звезд словно дети резвились, в детские игры
играли, взрослые люди, с глазами, сиявшими чистотой и радостью, как
глаза ребенка.
- Это праведники севера, востока, юга и запада! - сказала
суровая, вещая богиня Серасвоти. - Все те, кто соблюдал заповеди
Тримурти и не делал никому зла. - А где же те... другие? - осмелился
спросить Инду. Богиня рассекла своим мечом пространство. И бедный Инду
вскрикнул и отшатнулся. - Не бойся, ты со мной! - сказала ему
Серасвоти. Из огненной бездны, наполненной гадами, к ним, шипя и
облизываясь жалом, с глазами, горевшими жадностью, поднималась,
вставши на хвост, огромная очковая змея. Поднималась, словно готовясь
сделать скачок. Ее горло раздувалось как кузнечные мехи и сверкало
всеми переливами радуги.
Изо рта ее вылетало дыхание, знойное, как полудневные лучи
солнца, - и бедному Инду казалось, что ее вьющееся и сверкающее как
молния жало вот-вот лизнет его по ногам.
По глазам, вселяющим ужас, по взгляду, от которого костенеют и
лишаются движения руки и ноги человека, - Инду узнал в очковой змее
Ирайдети, страшную супругу повелителя ада.
А ее муж, грозный Пурнак, сидел на костре и в три глаза смотрел,
как сын его Африт, отвратительное чудовище с козлиной бородкой,
превращал грешников в скорпионов, жаб, змей, прочих нечистых животных.
Каких, каких гадов не выходило из рук Африта, и при каждом новом
превращении Пурнак с удовольствием восклицал: - Yes! (Да! (англ.).)
- И долго будут мучиться так эти несчастные? - спросил Инду,
указывая на гадов.
- До тех пор, пока страданиями не искупят своих преступлений и
смертью не купят покоя небытия! - ответила вещая Серасвоти и снова
взмахнула мечом.
Инду лежал в густом лесу, у самого края маленького болотца, с
водой чистой и прозрачной, как кристалл, под тенью огромного узорного
папоротника, а над его головой склонялся росший в болоте лотос, лил
ему в лицо благоухание из своей чаши и шептал:
- Я была верной и любящей женой своего мужа. Я заботливо нянчила
только его детей. Мои глаза смущали многих, - это правда;- но никогда
ни золотые монеты, ни самоцветные камни, которые мне предлагали
иностранцы, ни цветы, которые мне, как богине, приносили индусы, -
ничто не заставило меня ласкать другого. Мне тоже хотелось сверкающими
кольцами украсить пальцы своих ног и продеть блестящие серьги в ноздри
и уши, и шелковой тканью крепко обвить стан, - но я довольствовалась
куском белой грубой ткани, чтобы прикрыть себя от жадных, грешных
взглядов. Никогда муж мой ке слышал от меня грубого слова, и всегда
ласка ждала его на пороге его дома. Я была женой бедного дровосека и
превращена в лучший из цветов. Сорви меня и возложи на алтарь Будды.
Мой аромат, как благоуханная молитва, понесется к кему, а моя душа
улетит в нирвану насладиться покоем.
- Мы были молодыми девушками, скромными и по знавшими грешных
ласк! - говорили жасмины на кустах. - Сорви нас, чтобы мы тоже могли
унестись в нирвану, где в божественном покое дремлет Будда. Ничего не
видит и не слышит Будда, только молитвенное благоухание цветов,
возложенных на алтарь, доносится до него. И вскочил от изумления Инду.
В чистом, прозрачном, как кристалл, болотце расцветал огромный,
невиданной красоты цветок. "Victoria Regia" ("Королевская Виктория"
(лат.).), - как зовут его чужеземцы. - Я душа могущественной
повелительницы, чьи подданные всегда вкушали мир и покой. Слово
"война" никогда не произносилось в пределах владений моих, и слово
"смерть" никогда не слетало с моих уст. Весь лес был полон шепота.
Среди высоких, стройных кокосовых пальм и могучих хлебных
деревьев пышно разрослись банановые деревья. Молодые побеги бамбука
шелестели и рассказывали волшебные сказки. Огромный бамбук посылал с
узловатых ветвей побеги, которые касались земли и жадно пили ее влагу.
Веерные пальмы, словно распущенные хвосты гигантских павлинов,
тихо качались как опахала.
А в чаще резвились, бегали насекомые, горя, словно самоцветные
камни. Огромные бабочки порхали с ветки на ветку и, когда раскрывали
свои крылья, сверкали всеми цветами радуги.
Обезьяны с криками цеплялись за лианы, которые, словно толстые
канаты, перекидывались с пальмы на пальму. Бегали проворные ящерицы,
мелькнул, меняясь из синего в ярко-красный цвет, хамелеон. Огромный,
мохнатый, - словно поросший черными волосами, паук раскинул между
деревьями свои сети, крепкие как проволоки, и, притаившись, поджидал
крошечных птичек, с золотистыми хохолками и хвостиками, - птичек,
которые беззаботно чирикали, перескакивая с одного куста на другой.
Скорпион, извиваясь, промелькнул около ног Инду и не сделал ему
никакого вреда. И все это шептало, все говорило на человеческом языке.
- Будь проклята, моя прошлая жизнь! - ворчал мохнатый паук. -
Много мне принесли мои сокровища, я был владельцем большой фабрики и
приехал сюда из далекой стороны, с острова, где вечный холод и туман!
Сколько индусов начало кашлять кровью от моих побоев, сколько их жен,
дочерей и сестер я купил! И вот теперь принужден сосать кровь из
маленьких птичек, как пил ее когда-то из индусов! Лучше бы меня убил
кто!
- А мы были бедными индусами! - говорили пальмы и бананы. - Но у
нас не осталось детей, - и вот почему мы выросли в дремучем лесу. А
если бы у нас были потомки, мы выросли бы у их хижин, заботились бы о
них, давали бы им плоды, лакомства и пищу.
- Я всегда стремился к небу! - говорил индус, превращенный в
кокосовую пальму.
- А я хоть и думал больше о земном, но никому не сделал зла! -
весело говорил обремененный плодами банан.
А веерная пальма покачивалась, как огромное опахало, - и
шелестела своими листами:
- Взгляни на меня, путник, как я красива. Всю жизнь я помогала
нуждающимся. И меня недаром зовут индусы "пальмой путешественников".
Ты умираешь от жажды и зноя, сломай один из моих листьев, - внутри
таится чистая, прозрачная, как кристалл, как лед, холодная вода.
- Взгляни в мои глаза! - шептала очковая змея, выползая из-под
папоротников. - Взгляни! Тебе я не сделаю зла. Взгляни в мои глаза:
сколько чар в них, - от них нельзя оторваться. Таковы же они были и
тогда, когда я была женщиной. Женой такого же индуса, как и ты. Я
любила песни и пляски, наряды, золото и самоцветные камни. И я имела
их. И вот теперь меня все бегут, я страшнейшая из гадин, и должна
искать человеческой крови для Айхивори, моей страшной повелительницы.
Нет крови в сердце Айхивори: бледная, как покойница, посиневшая лежит
она. И я отыщу спящего и ужалю его, и подползу к Айхивори и жалом
лизну ее по губам. Тогда подымется Айхивори, страшный, бледный, синий
вампир, - и на крыльях летучей мыши полетит к трупу, - и вопьется в те
ранки, что я сделаю зубами, и капля по капле станет пить кровь. И
нальется кровью сердце Айхивори, и грешный румянец, как зарево пожара,
который загорится в крови, вспыхнет на бледных щеках. И страсть
омрачит ей рассудок и помчится она к своему повелителю, Пурнаку, и
осыплет его отвратительнейшими из ласк. Ласки, от которых родятся
скорпионы и женщины-вампиры.
Словно два желтых огня сверкнули в темноте чащи, черная пантера
щелкнула зубами, завыла и кинулась искать человеческого мяса. В ней
жила душа убийцы.
- О, боги! К чему я питался мясом животных и убивал, чтобы жить!
- вздыхал кабан, с треском раздвигая кусты. - Вот за что я превращен в
гнуснейшее из четвероногих.
- А я была невестой, но умерла до брака! - прошептала мимоза и
стыдливо закрыла свои листики.
Иланг-иланг душистым венком обвил голову Инду... И бедный Инду
вскочил, получив здоровенный удар сапогом в бок.
- Дрыхнешь, ленивая каналья? Тебе даром платят десять центов в
день? - кричал мистер Джон, повторяя удары.
Инду вскочил, провел рукой по глазам, чтобы прояснить мысли и
улыбнулся, несмотря на здоровую боль в боку.
Улыбнулся предкам, которые стройно тянулись к небу, улыбнулся
душам молодых девушек, душам, которые цвели и благоухали на кустах
жасмина. - Еще смеяться, черномазая каналья?
А он улыбался, принимаясь за работу, улыбался, как человек,
который знает кое-что, о чем и не подозревают другие. Он знал кое-что,
о чем и не догадывался мистер Джон.

БИЧЕР-СТОУ (Негритянские легенды)
У "Хижины дяди Тома" нет памятника.
Но у мистрисс Бичер-Стоу есть такой памятник, какого нет ни у
одного писателя мира.
Этот памятник - миллионы полных благодарности человеческих
сердец.
Согласитесь, что это стоит той "пирамиды из черепов", которую
воздвиг себе один из великих завоевателей и с которой нас познакомила
картина В. В. Верещагина.
От Сан-Франциско до Нью-Йорка и от Нью-Орлеана до Албэ-ни, - вы
не встретите ни одного негра, как бы он ни был беден, забит,
невежествен, - который не знал бы имени Бичер-Стоу, "заступившейся за
бедных негров". Вот бедняга негр. Едва грамотный.
На вопрос: "Каких вы знаете ветхозаветных святых?" - он ответит:
- Давида и Голиафа. Но спросите у него: - Знаете ли вы имя Бичер-Стоу?
Его черное лицо расплывется в улыбку, полную умиления:
- Мистрисс Бичер-Стоу, которая заставила весь мир заступиться за
бедных черных? Какой же негр не знает этого имени?!
- Кто была мистрисс Бичер-Стоу?
На этот счет среди негров ходит масса легенд. Негр, рабочий в
таможне, носильщик тяжестей в Сан-Франциско, объяснил мне:
- Мистрисс Бичер-Стоу была не кто иная, как английская королева!
Это была самая славная, самая богатая, самая могущественная королева в
целом свете. Когда она слышала, что где-нибудь кого-нибудь притесняют
или обижают, она посылала туда свои корабли и войска и спасала
страдающих. Во всем мире не было, казалось, такого уголка, где бы не
знали имени доброй и великодушной королевы Бичер-Стоу и не произносили
с благоговением этого имени. Вот однажды королева Бичер-Стоу справляла
день своего рождения. Ее военачальники привезли ей всевозможные
подарки. Тут было все, что только есть самого диковинного в мире. Один
привез такой ананас, который с трудом могли нести двое, другой -
ручного льва, который лежал у ног великой королевы, послушный как
собака, третий - слона величиною с маленького пони. Словом, всякий
привез что-нибудь удивительное. Только один генерал явился с пустыми
руками.
- Я привез вам, могущественная королева, - сказал генерал, когда
очередь дошла до него, - самый изумительный подарок в мире. Человека,
который никогда не слыхал об имени королевы Бичер-Стоу!
Те были поражены.
- Этого не может быть! Королеву Бичер-Стоу знает весь мир!
- А когда родился этот изумительный человек, который никогда не
слыхал имени королевы Бичер-Стоу? Быть может, только сегодня? - с
лукавой улыбкой спросил один из придворных.
- Ведь ему около тридцати лет? - отвечал генерал и приказал
ввести Тома.
Это был бедняга негр, бежавший от своего хозяина. После того, как
его исколотили плетьми и бросили в поле, думая, что он уже умер. Том
пришел в себя, отдышался, сначала пополз, потом пошел, потом побежал в
Филадельфию. Там он потихоньку забрался в трюм первого попавшегося
корабля и пролежал среди кип хлопка вплоть до тех пор, пока Америка не
скрылась из глаз. Тогда он вышел из трюма и его заставили топить
машину. Около берегов Англии пароход, на котором плыл Том, разбился, и
Том один только спасся на обломке мачты. Вот кто такой был Том.
Войдя в королевскую залу и увидев много народу при оружии, Том,
конечно, испугался, упал на колени и завопил:
- Не убивайте меня! Дайте жить бедному Тому! Я готов вернуться к
своему хозяину, и буду работать вдвое больше. Вот вы увидите. Только
не убивайте меня!
Но королева Бичер-Стоу с доброй улыбкой сказала ему:
- Встань, бедный черный, и не бойся, - никто здесь не сделает
тебе вреда. Прежде всего, скажи, как тебя зовут?
Этот вопрос поставил беднягу Тома в недоумение:
- Это глядя по обстоятельствам! - отвечал он. - Когда я падаю
обессиленный от работы, - меня зовут лентяем. Когда я прошу есть, -
меня зовут обжорой. Когда я кричу от боли в то время, как меня бьют,
меня зовут негодяем. Но чаще всего меня зовут скотом.
Королева Бичер-Стоу была удивлена и спросила:
- Но в какой же стране ты живешь?
- Говорят, что страна, где я живу, называется Америкой, - отвечал
Том, - но я этому не верю!
- Почему же? - спросила королева.
- А потому, что страну, где я живу, называют также страной
свободы. Разве это не ложь? Страна, где людей бьют плетьми и продают
как собак, - называется страною свободы!
Королева задумалась и спросила:
- А слыхал ли ты когда-нибудь имя королевы Бичер-Стоу, которая
заступается за всех несчастных?
- У моего хозяина триста таких же негров, как я, - с удивлением
сказал Том, - и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь произносил это
имя!
- И много вас, в этой стране, таких, как ты? - спросила королева.
- Вокруг нас тридцать хозяев, и у каждого по триста негров. Но я
с уверенностью могу сказать, что никогда и никто из них не слыхал
имени, о котором вы изволите говорить! Дальше, я слышал, что есть
несметное число таких же жестоких хозяев, как мой, и таких же
несчастных негров, как я, - но имени королевы Бичер-Стоу, которая
вступалась бы за несчастных, - нет! Этого имени не слыхивал никто!
Тогда королева поднялась с глазами полными слез и воскликнула,
дрожа от гнева:
- Знайте, что всякий, кто осмелится мне говорить, будто имя
Бичер-Стоу знает и благословляет весь мир, - будет сочтен мной за
лжеца! Есть тысячи тысяч страдающих людей, которые не знают имени
королевы Бичер-Стоу. Тот, кто работает лишь день, не смеет сказать,
что он работал целые сутки. И я не смею сказать, что меня знает весь
мир, когда меня знают только белые, и не знают черные. Но я хочу, чтоб
и черные узнали мое имя!
И она приказала посадить войска на корабли и отправила их
освобождать бедных негров. После страшной войны негры были освобождены
войсками великой, доброй и могущественной королевы. И с тех пор матери
учат своих маленьких черных детей этому святому имени - королевы
Бичер-Стоу, освободившей бедных негров. И мы знаем это имя, которое
знает весь мир!
- Какой вздор! - воскликнул со смехом негр-кочегар в Огдене,
когда я рассказал ему историю, слышанную в Сан-Франциско, - кто же не
знает, что мистрисс Бичер-Стоу была женой президента Соединенных
Штатов!
- Не можете ли вы сказать мне имени этого президента?
- Его имя было Вашингтон, и дело происходило следующим образом. У
президента, как и у всех, была масса негров, - быть может, даже
больше, чем у других. Мистрисс Бичер-Стоу обращалась с неграми точно
так же, как обращались с ними и другие хозяйки. Когда она бывала за
что-нибудь недовольна негром, она приказывала его продать и купить
другого. Иногда она брала несколько негритянских детей и выменивала их
на одного взрослого. Иногда ей приходила в голову другая мысль: взять
большого негра и разменять его на несколько маленьких. Тогда это было
делом обыкновенным. Так делали все, и мкстрисс Бичер-Стоу не казалось,
что это может быть кому-нибудь неприятно. У мистрисс был сын,
беленький, как снег, малютка, которого звали Франклином, и мистрисс
Бичер-Стоу любила его больше жизни. И вот, однажды мистрисс Бичер-Стоу
увидела страшный сон. Ей снилось, что, придя ночью посмотреть, как
спит малютка, - она не нашла маленького Франклина в колыбельке. Вне
себя от ужаса, она кинулась к няньке негритянке Китти: "Где Франклин?"
Черная Китти ответила кратко: "Его продали!" Мистрисс Бичер-Стоу
показалось, что она сходит с ума, так невероятно было то, что ей
сказали: "Да разве можно взять у матери ребенка и продать?" Она
кинулась к мужу, - ко тот только пожал плечами: "А почему нет? Сделка
совершена правильно". Вне себя от отчаяния мистрисс Бичер-Стоу подняла
на ноги весь город, она с воплями бежала по улицам и останавливала
встречных: "Разве можно отнять у матери ребенка и продать?" Но
прохожие только с улыбкой пожимали плечами: "А почему же и нет?"
Наконец, она добежала до судей и бросилась к их ногам: "Моего сына,
моего маленького Франклина, продали чужим! Его отняли у меня!" Но
судьи только расхохотались ей в лицо: "Что ж тут такого?" - "Но ведь
это мой ребенок, мой!" - "А ты посмотрись в зеркало и узнаешь, почему
это могли сделать!" Мистрисс Бичер-Стоу взглянула в зеркало и увидела,
что она черная. Из ее груди вырвался нечеловеческий вопль... и она
проснулась. В ужасе от виденного сна, с сильно бьющимся сердцем,
кинулась мистрисс Бичер-Сгоу в комнату своего сына и увидела, что
маленький Франклин спокойно спит. Около его колыбельки сидела черная
Китти, его нянька, и горько плакала. Мистрисс Бичер-Стоу в первый раз
увидела негритянку, которая плачат, хотя ее никто не бьет. "Что с
тобой, Китти?" - спросила она с удивлением. - "Простите мои слезы,
масса, - с испугом отвечала черная Китти, - не беспокойтесь, я не
разбужу ими маленького хозяина. Я плачу потому, что сегодня продали
моего сына. Это приказал сделать большой хозяин; он сказал: "Продайте
маленького Тома, Китти тогда будет свободнее и лучше будет ухаживать
за моим сыном". И вот... моего ребенка... отняли у меня и продали"...
Слезы не дали черной Киття говорить далее, - но у г-жи Бичер-Стоу
сердце сжалось от ужаса. Она понимала, что чувствует черная Китти. Она
кинулась в спальню своего мужа:
- Ты приказал продать маленького Тома?! Ты?! Пусть сейчас же
вернут матери ее дитя!
- Но сделка совершена по всей форме! - отвечал ей муж, совсем как
во сне.
Тогда мистрисс Бичер-Стоу воскликнула с негодованием: - Но ты
президент! Ты должен уничтожить эти варварские законы, по которым
можно отнимать детей у матерей и продавать их!
И кинувшись к ногам своего мужа, рыдая, она рассказала ему свой
сон.
- Сделай это! Уничтожь эти ужасные законы! Сделай это ради нашего
маленького Франклина! Пусть за него будут молиться тысячи тысяч детей!
Мистер президент не был злым человеком, но просто ему никогда в
голову не приходило подумать, что должен чувствовать негр, когда его
продают.
Рассказ жены перевернул его сердце. А что, если негры чувствуют
то же, что и белые? Ведь вот и они плачут не только тогда, когда их
бьют... То, что он думал вслед за этим, не дало ему заснуть во весь
остаток ночи, и утром, придя в парламент, он сказал:
- Баста! Негры такие же люди, и никто больше не смеет ни
продавать, ни покупать черных, как не смеет продавать и покупать
белых! Негры свободны.
Конечно, хозяева не так-то скоро отказались от "черного скота".
Но президент двинул на них войска. Это была страшная война! Много
крови пролилось, но больше за то не льется ни крови, ни слез бедных
негров. Они были освобождены. Так вот кто была мистрисс Бичер-Стоу.
Жена президента, джентльмен. И это так же верно, как и то, что я негр,
и что я свободен!
- Ха, ха, ха! - расхохотался негр, чистильщик сапог в Чикаго,
когда я рассказал ему все это. - Негритянка Бичер-Стоу - жена
президента Соединенных Штатов! Ха, ха, ха! Славно же подшутили над
вами, джентльмен. - Как, разве мистрисс Бичер-Стоу?.. - Была ли она
негритянкой? Как я - негр. Если вам угодно, я готов даже рассказать
всю историю с начала до конца. Она была негритянкой и притом была
такой красавицей, какие попадаются только между негритянками, да и то
не часто. Ее хозяин, мистер Том, был одним из тех, которые не любят
шутить. Однажды, обходя свою плантацию, он кивнул пальцем красавице
Бичер-Стоу и сказал: "Сегодня вечером ты придешь ко мне!" Но маленькая
Бичер-Стоу твердо ответила: "Нет!" Это случилось в первый раз. Мистер
Том даже расхохотался. "А если я прикажу пригнать тебя ко мне
плетьми?" - "Так что же! Ты можешь меня убить, но все-таки твоей я не
буду!" Мистер Том сломал палку о спину первого попавшегося негра и
ушел. Один черт знает этих господ! - как говаривали у нас в старину.
Но только куда бы с тех пор ни пошел мистер Том, что бы он ни делал,
везде у него перед глазами была только одна Бичер-Стоу. Он ругался,
богохульствовал, колотил попавшихся под руку негров, - но думал только
о ней. В конце концов, он не выдержал, подошел однажды к Бичер-Стоу и,
не глядя на нее, сказал: "Вот что! С завтрашнего дня ты совсем не
будешь ходить на плантацию. Баста! Ты будешь жить у меня в доме.
Поняла? Я надарю тебе хороших подарков. Кстати, если хочешь, можешь
захватить с собой твоих родных. Им найдется место на скотном дворе".
После этого он мог бы ожидать, что всякая негритянка кинется к его
ногам и начнет целовать его сапоги. А Бичер-Стоу решительно ответила:
"Нет!" Дьявольщина! Мистер Том во всю свою жизнь не натворил столько
жестокостей, сколько он натворил в этот день. Думали, что он разнесет
по бревнышку весь свой дом. Он орал о неблагодарности негров, о том,
что это скоты, которые не способны ничего чувствовать, а думал:
"Честность, - хоть бы всякой белой! " И ругался при этом прямо адски.
Он потерял сон, он бродил как помешанный, все время думая о честности
негритянки, какой не встретишь и у белых девушек. Через две недели он
снова подошел к Бичер-Стоу и сказал ей нечто такое, чему не поверила
бы ни одна негритянка в мире: "Слушай - ты! Завтра я на тебе женюсь!"
У Бичер-Стоу помутилось в глазах от этих слов, но она снова ответила:
"Нет!" Тут уж мистер Том чуть не лишился чувств от изумления: "Что?!
Да ты с ума сошла?! Ты отказываешься стать моей женой? Моей законной
женой? Хозяйкой всех вот этих негров, которые работают вот здесь?" "Я
не хочу быть ничьей хозяйкой! - отвечала Бичер-Стоу. - Я хочу быть
такой же черной, как все черные. Они и так мучатся довольно, я не
хочу, чтоб к их мучениям присоединялась еще и зависть. Освободи своих
черных, и я буду твоей женой, верной, преданной, любящей, - потому что
я люблю тебя". Мистер Том захохотал как сумасшедший и убежал домой.
"Освободить негров". Было время, когда это казалось таким же смешным,
как "прыгнуть на луну". Освободить негров, чтоб хохотали все соседи.
Если б все освободили своих негров, - и мистер Том ничего бы не имел
против. Тогда бы он не был смешон. Эта мысль крепко залегла в душу
мистеру Тому. Через несколько дней он приказал оседлать лошадь и
поехал по соседям. То, что он говорил им, было так совестно говорить,
что мистер Том не решался взглянуть в глаза собеседнику. "Знаете что!
На кой дьявол мы держим этих черномазых скотов? Пренеблагодарные
твари! Давайте прогоним их, скажем: "Вы свободны" и баста! Пусть
гибнут от пьянства, от невежества, от лени! " И мистер Том хорошо
делал, что не смотрел собеседникам в лицо. Иначе, при его характере,
ему пришлось бы раскроить не одну голову. Он увидел бы, как улыбались
соседи, слушая его сумасшедшие речи. Одни, в ответ на предложение,
вдруг начинали похваливать ему какого-нибудь доктора, другие
предлагали лечь у них в доме и поспать до утра, а третьи просто
осведомлялись о цене джина и виски. Мистер Том понял, что с соседями
не сговоришь. Но, как вы поняли из моего рассказа, мистер Том был не
из тех людей, которые легко отступают. Вернувшись домой, он с такой
силой отворил дверь, что дверь слетела с петель, и приказал созвать
всех его негров. "Слушайте, черномазые скоты! - сказал он им. - Вы мне
надоели. Я отпускаю вас на все четыре стороны. Вы свободны, -
понимаете? Свободны! И если хоть одно животное посмеет ослушаться
этого моего распоряжения, я раздроблю ему голову! Убирайтесь от меня к
черту, погибайте от лени, спивайтесь с круга, пропадайте во грехах, -
мне нет никакого дела! Я не дам себе труда поднять плетку, чтобы
отхлестать хоть одного лентяя среди вас! Мне все равно! Но перед своей
окончательной гибелью вы должны сослужить мне еще одну службу. Я
должен показать соседям, что значит смеяться, когда Том дает дельные
советы. Идите к вашим черномазым собратьям и подговорите их, чтоб все
брали в руки что попадется и требовали освобождения. Всякая восставшая
черномазая бестия найдет во мне своего союзника, - а из вас я делаю
передовой отряд этой армии дьяволов! Посмотрим, что-то теперь запоют
почтенные соседи!" Через два дня настоящий пожар охватил весь округ.
Негры отказывались работать. Они хватали оружие, которое было под
руками, и бежали к мистеру Тому. И мистер Том, являясь к соседям во
главе своих шаек, говорил одним: "Я пришел еще раз узнать хорошенько
адрес доктора, о котором вы мне говорили!" - другим: "Я пришел
выспаться в вашем доме после пьянства!" - третьим: "Я пришел сказать
вам цены на джин и виски!" Весть о том, что настал час осво бождения
негров, облетела все штаты. Всюду происходило одно и то же: негры
бросали работать и примыкали к черному войску мистера Тома. Это
длилось шесть месяцев. Много было пролито негритянской крови, но это
была последняя негритянская кровь, которая лилась в Америке. Через
шесть месяцев во всей нашей великой стране не было ни одного белого,
который мог бы посмеяться над мистером Томом: негры повсюду были
свободны. И он, призвав к себе Бичер-Стоу, сказал: "Черт возьми,
какого шума я наделал из-за такой черномазой девчонки! Делать нечего,
- собирайся, завтра наша свадьба!" На этот раз Бичер-Стоу,
действительно, упала к ногам мистера Тома. Вот кто такая была
Бичер-Стоу, и вот почему, джентльмен, когда говорят об истинной
добродетели, - негры вспоминают черную мистрисс Бичер-Стоу.
Так рассказывал мне негр-чистильщик сапог в Чикаго, а негр,
истопник в отеле в Нью-Йорке, только посмеялся над этим рассказом и
заметил:
- Хе-хе! Чтоб превратить мистрисс Бичер-Стоу в негритянку,
чистильщик сапог должен был вычистить ее своей ваксой! Мистрисс
Бичер-Стоу - негритянская девушка! Когда она писала в газетах! Вам,
вероятно, джентльмен, приходилось встречать этих людей, мужчин и дам,
- если приходилось видеть какое-нибудь несчастие. Их никогда не
увидишь там, где делается что-нибудь хорошее, где люди живут тихо да
мирно. Они являются только туда, где происходит несчастие, где
кто-нибудь страдает. Мистрисс Бичер-Стоу была одной из женщин, пишущих
в газетах. Когда ей захотелось описать побольше несчастий, она поехала
на одну из плантаций и поселилась среди негров. Тут не было недостатка
ни в страданиях, ни в горе, ни в несчасти-ях. Оставалось только
записывать, что видишь перед глазами. Не хватило даже чернил! Тогда
негры приходили на помощь к Бичер-Стоу и, за неимением чернил,
наполняли ее чернильницу теплой, красной кровью, которая текла из их
ран. Это были слишком густые чернила, джентльмен, и мистрисс
Бичер-Стоу разбавляла их своими слезами, чтобы можно было писать. Так
кровью и слезами написала она все, что видела, сидя в хижине
несчастного негра, которого звали, - это правда, - Томом. Книги,
написанные кровью и слезами, не пропадают, джентльмен. Эту книгу
прочел весь мир. И у всего мира она вызвала слезы, и у всего мира
кровь бросилась в голову при мысли: "Как страдают черные!" Тогда и
вспыхнула эта великая война, - после которой черный человек стал
человеком! Вот кто была мистрисс Бичер-Стоу, и вот как была написана
ее книга.
Они не знают в большинстве случаев, эти бедные люди, кто она
была, - но они знают ее имя, и нет ни одного негра от Сан-Франциско до
Нью-Йорка, от Албэни до Ныо-Орлеана, для которого не было бы священно
это имя:
- Бичер-Стоу.
Какой памятник для писательницы!..

ЦЫПЛЕНОК
(Восточная сказка)
(Писано во время болезни Л. Н. Толстого. - Примечание В.М.
Дорошевича.)
Это было в Индии.
В Индии, где боги ближе к земле, и от их благодатного дыхания на
земле случаются чудеса.
Такое чудо случилось в Пенджабе. Жил-был в Пенджабе великий
раджа. Премудрый и славный.
От Ганга до Инда гремела слава его. Даже далекие страны
наполнялись благоуханием его ума.
Из далеких стран сходились люди послушать его мудрости. Божество
сходило к нему и беседовало с ним, и говорило его устами народу. И он
всех принимал под тенью развесистого баобаба.
Он был богат и могуч, но оставил все и удалился в лес, и
поселился там, далеко от людей и близко к божеству.
Целыми днями он стоял на коленях, устремив к небу восторженный
взор.
И видел он в голубой эмали божество, доброе и грустное, с печалью
и любовью смотревшее на землю. Когда же приходил кто, старый раджа
прерывал для него свое созерцание божества и беседовал с пришедшим,
пока тот хотел. И обращались к нему с вопросами, сомнениями все, кто
хотел.
Кругом кипели войны, совершались насилия, носилось горе, - и на
все, как эхо, откликался из глубины леса страдавший и молившийся
старый раджа.
Его голос то гремел, как раскаты небесного грома, то проносился,
как проносится по цветам легкое дыханье весеннего ветерка.
Грозный к сильным, полный любви к слабым. И звали мудреца индусы:
- Великая Совесть.
Так жил в глубине леса старый, ушедший от всех благ мира раджа. У
него были враги. Они кричали:
- Зачем он ушел от мира и не живет, как прилично радже?!
- Он делает это ради славы!
- Из лицемерья!
- Он пресытился!
И были около него хуже, чем враги, - его ученики. Они тоже
бросили все. Хотя им нечего было бросать. Они тоже отказались от
всего. Хотя им не от чего было отказываться. Они жили также под сенью
окрестных деревьев, выбирая для этого баобабы, - потому что великий
учитель жил под баобабом.
Они носили лохмотья, которые тлели у них на теле. Они ползали на
брюхе, боясь раздавить ногой насекомое в траве.
Встречаясь с муравьем, они останавливались, чтобы дать ему время
уползти с их пути и не задавить его. И считали себя святыми, потому
что, дыша, закрывали рот рукою, чтобы нечаянно не проглотить и не
лишить жизни маленькой мошки.
Подражая великому учителю, они также целыми днями стояли на
коленях и смотрели, не отрываясь, вверх, хотя он видел в небе
божество, а они видели только кончик своего носа.
И вот однажды ученый раджа заболел. Смутились все кругом, что
уйдет из мира Великая Совесть, и бросились к инглезским врачам с
мольбою: - Спасите нам его.
Инглезские врачи, посоветовавшись с их мудростью, сказали: -
Старый раджа истощен. Возьмите цыпленка, сварите его и дайте пить
больному. Это подкрепит его силы. Сейчас же принесли цыпленка.
Но факиры закричали голосами, дикими, как вой шакалов: - Что? Не
он ли, когда голод изнурял нас, отдавал свой рис муравьям, потому что
и муравьи в голодный год голодны также. Не он ли говорил: "Не
убивайте". И вы хотите напоить кровью его сердце. Убить живое
существо, чтобы спасти его.
- Но он умрет.
- Но мы не допустим убийства!
И старый раджа умер.
А цыпленок остался жив.
Боги близко живут к земле в великой таинственной Индии. Увидав
то, что происходило, Магадэва улыбнулся печальной-печальной улыбкой и
вычеркнул завет, что начертал на золотой доске:
- Не поклоняйся идолу...
И написал с грустной улыбкой:
- Не поклоняйся цыпленку.

| Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art