Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Марк Твен - Принц и нищий : Часть ІІ

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Марк Твен - Принц и нищий:Часть ІІ

 12. ПРИНЦ И ЕГО ИЗБАВИТЕЛЬ

Выбравшись из толпы, Майлс Гендон и маленький принц разными задворками
и закоулками стали пробираться к реке. Они легко, без помехи дошли до
Лондонского моста, но тут снова попали в густую толпу. Гендон крепко
держал за руку принца - нет, короля, - потрясающая новость уже разнеслась
по всему городу, и мальчик слышал, как тысячи голосов повторяли зараз:
"Король умер!" При этой вести леденящий холод проник в сердце несчастного,
бездомного сироты, и он задрожал всем телом. Он сознавал, как велика его
потеря, и был глубоко огорчен ею, потому что беспощадный тиран, наводивший
ужас на всех, всегда был добр и ласков к нему. Слезы застилали мальчику
глаза, и все окружающие предметы представлялись ему словно в тумане. В эту
минуту он чувствовал себя самым покинутым, самым отверженным и забытым
существом во всем мире. Но вдруг иные возгласы донеслись до него, прорезая
ночь, словно раскаты грома:
- Да здравствует король Эдуард Шестой!
При этих криках глаза принца засверкали, он весь с головы до пят
затрепетал от гордости.
"Ах, - думал он, - как это замечательно и как странно: _я - король_!"
Наши друзья с трудом пролагали себе путь сквозь густую толпу,
заполнявшую мост. Этот мост был прелюбопытным явлением: он существовал уже
шестьсот лет и все это время служил чем-то вроде очень людной и шумной
проезжей дороги, по обе стороны которой, от одного берега до другого,
тянулись ряды складов и лавок с жилыми помещениями в верхних этажах. Мост
сам по себе был чем-то вроде отдельного города; здесь была своя харчевня,
были свои пивные, пекарни, мелочные лавки, свои съестные рынки, свои
ремесленные мастерские и даже своя церковь. На двух соседей, которых он
связывал воедино, на Лондон и Саутворк, мост смотрел как на пригороды и
только в этом видел их значение. Обитатели Лондонского моста составляли,
так сказать, корпорацию; город у них был узенький, всего в одну улицу
длиною в пятую часть мили. Здесь, как в деревне, каждый знал подноготную
каждого, знал всех предков своего соседа и все их семейные тайны. На
мосту, само собою, была и своя аристократия - почтенные старинные роды
мясников, пекарей и других, по пятьсот - шестьсот лет торговавшие в одних
и тех же лавчонках, знавшие от доски до доски всю славную историю моста со
всеми его диковинными преданиями, эти уж всегда и говорили особым,
"мостовым" языком, и думали "мостовыми" мыслями, и лгали весьма
пространно, выразительно и основательно, как умели лгать лишь на мосту.
Население моста было невежественно, узколобо, спесиво. Иным оно и быть не
могло: дети рождались на мосту, вырастали на мосту, доживали там до
старости и умирали, ни разу не побывав в другой части света, кроме
Лондонского моста. Эти люди, естественно, воображали, что нескончаемое
шествие, двигавшееся через мост день и ночь, смешанный гул криков и
возгласов, ржание коней, мычание коров, блеяние овец и вечный топот ног,
напоминавший отдаленные раскаты грома, - было единственной ценностью во
всем мире. Им даже казалось, что они вроде как бы ее хозяева, владельцы.
Так оно и было - по крайней мере в те дни, когда король или какой-нибудь
герой устраивал торжественную процессию в честь своего благополучного
возвращения на родину: жители моста всегда могли за известную плату
показывать из своих окон зевакам это пышное зрелище, потому что в Лондоне
не было другого места, где шествие могло бы развернуться такой длинной,
прямой, непрерывной колонной.
Люди, родившиеся и выросшие на мосту, находили жизнь во всех иных
местах нестерпимо скучной и пресной. Рассказывают, будто некий старик
семидесяти одного года покинул мост и уехал в деревню на покой, но там он
целые ночи ворочался в постели и был не в состоянии уснуть - так угнетала,
давила и страшила его невыносимая тишь. Измучившись вконец, он вернулся на
старое место, худой и страшный, как привидение, и мирно уснул, и сладко
грезил под колыбельную песню бурливой реки, под топот, грохот, гром
Лондонского моста.
В те времена, о которых мы пишем, мост давал своим детям "предметные
уроки" по истории Англии; он показывал им посиневшие, разлагавшиеся головы
знаменитых людей, надетые на железные палки, которые торчали над воротами
моста... Но мы отклонились от темы.
Гендон занимал комнату в небольшой харчевне на мосту. Не успел он со
своим юным приятелем добраться до двери, как чей-то грубый голос закричал:
- А, пришел, наконец! Ну, теперь уж ты не убежишь, будь покоен! Вот
погоди, я истолку твои кости в такой порошок, что, быть может, это научит
тебя не запаздывать... Заставил нас ждать столько времени!..
И Джон Кенти уже протянул руку, чтобы схватить мальчугана.
Майлс Гендон преградил ему дорогу:
- Не торопись, приятель! По-моему, ты напрасно ругаешься. Какое тебе
дело до этого мальчика?
- Если тебе так хочется совать нос в чужие дела, так знай, что он мой
сын.
- Ложь! - горячо воскликнул малолетний король.
- Прекрасно сказано, и я тебе верю, мой мальчик, - все равно, здоровая
у тебя голова или с трещиной. Отец он тебе или нет, я не дам тебя бить и
мучить этому гнусному негодяю, раз ты предпочитаешь остаться со мной.
- Да, да... я не знаю его, он мне гадок, я лучше умру, чем пойду с ним.
- Значит, кончено, и больше разговаривать не о чем.
- Ну, это мы еще посмотрим! - закричал Джон Кенти, шагнув к мальчику и
отстраняя Гендона. - Я его силой...
- Только тронь его, ты, двуногая падаль, и я проколю тебя, как гуся,
насквозь! - сказал Гендон, загородив ему дорогу и хватаясь за рукоять
шпаги. Кенти попятился. - Заруби у себя на носу, - продолжал Гендон, - что
я взял этого малыша под защиту, когда на него была готова напасть целая
орава подобных тебе негодяев и чуть было не прикончила его; так неужели ты
думаешь, что я брошу его теперь, когда ему грозит еще худшая участь? Ибо,
отец ты ему или нет, - а я уверен, что ты врешь, - для такого мальчика
лучше скорая смерть, чем жизнь с таким зверем, как ты. Поэтому проваливай,
да поживее, потому что я не охотник до пустых разговоров и не очень-то
терпелив от природы.
Джон Кенти отступил, бормоча угрозы и проклятия, и скоро скрылся в
толпе. А Гендон со своим питомцем поднялся к себе на третий этаж,
предварительно распорядившись, чтобы им принесли поесть. Комната была
бедная, с убогой кроватью, со старой, поломанной и разрозненной мебелью,
тускло освещенная двумя тощими свечками. Маленький король еле добрел до
кровати и повалился на нее, совершенно истощенный голодом и усталостью. Он
целый день и часть ночи провел на ногах - был уже третий час - и все это
время ничего не ел. Он пробормотал сонным голосом:
- Пожалуйста, разбуди меня, когда накроют на стол! - и тотчас же впал в
глубокий сон.
Смех заискрился в глазах Гендона, и он сказал себе:
"Клянусь богом, этот маленький нищий расположился в чужой квартире и на
чужой кровати с таким непринужденным изяществом, как будто у себя, в своем
доме, - хоть бы сказал "разрешите мне", или "сделайте милость, позвольте",
или что-нибудь в этом роде. В бреду больного воображения он называет себя
принцем Уэльским, и, право, он отлично вошел в свою роль. Бедный,
маленький, одинокий мышонок! Без сомнения, его ум повредился из-за того,
что с ним обращались так зверски жестоко. Ну что же, я буду его другом, -
я его спас, и это сильно привязало меня к нему; я уже успел полюбить
дерзкого на язык сорванца. Как бесстрашно сражался он с обнаглевшею чернью
- словно настоящий солдат! И какое у него миловидное, приятное и доброе
лицо теперь, когда во сне он забыл свои тревоги и горести! Я стану учить
его, я его вылечу; я буду ему старшим братом, буду заботиться о нем и
беречь его. И кто вздумает глумиться над ним или обижать его, пусть лучше
сразу заказывает себе саван, потому что, если потребуется, я пойду за
мальчугана хоть в огонь!"
Он наклонился над принцем и ласково, с жалостью, с участием смотрел на
него, нежно гладя его юные щеки и откидывая со лба своей большой загорелой
рукой его спутавшиеся кудри. По телу мальчика пробежала легкая дрожь.
"Ну вот, - пробормотал Гендон, - как это благородно с моей стороны -
оставить его неукрытым! Чего доброго, простудится насмерть! Как же мне
быть? Если я его возьму на руки и уложу под одеяло, он проснется, а ведь
он так нуждается в отдыхе".
Гендон поискал глазами, чем бы накрыть спящего, но ничего не нашел.
Тогда он снял с себя камзол и укутал принца.
"Я привык и к стуже и к легкой одежде, - подумал он. - Холод и сырость
мне нипочем".
И он зашагал взад и вперед по комнате, чтобы хоть немного согреться,
продолжая разговаривать сам с собой:
"В его поврежденном уме засела мысль, что он принц Уэльский. Странно
будет, если здесь у меня останется принц Уэльский, в то время как
подлинный принц уже не принц, а король... Но его бедный мозг свихнулся на
одной этой выдумке и не сообразит, что теперь уж ему надо забыть о принце
и величать себя королем... Я целых семь лет провел в заточении, на
чужбине, и ничего не слыхал о доме, но если мой отец жив, он охотно примет
несчастного мальчика и великодушно приютит его под своим кровом ради меня,
точно так же и мой добрый старший брат Артур. Мой другой брат, Гью... Ну,
да я размозжу ему череп, если он вздумает вмешиваться не в свое дело, это
злое животное с сердцем лисы! Да, мы поедем туда - и возможно скорее".
Вошел слуга с дымящимся блюдом, поставил его на сосновый столик,
придвинул стулья и ушел, полагая, что такие дешевые жильцы могут
прислуживать себе сами. Стук хлопнувшей двери разбудил мальчика; он
вскочил и сел на кровати, радостно озираясь вокруг; но тотчас же на лице
его выразилось огорчение, и он пробормотал про себя с глубоким вздохом:
- Увы, это был только сон! Горе мне, горе!
Тут он заметил на себе камзол Майлса Гендона, перевел глаза на самого
Гендона, понял, какую жертву тот ему принес, и ласково сказал:
- Ты добр ко мне! Да, ты очень добр ко мне! Возьми свой камзол и
надень, больше он мне не понадобится, - затем он встал, подошел к
умывальнику, помещавшемуся в углу, и остановился в ожидании. Гендон с
веселым оживлением сказал:
- Какой у нас чудесный ужин! Мы сейчас поедим на славу, потому что еда
горяча и вкусна. Не горюй: сон и еда сделают тебя опять человеком!
Мальчик не отвечал, он устремил на высокого рыцаря пристальный взгляд,
полный сурового изумления и даже некоторой досады.
Гендон в недоумении спросил:
- Чего не хватает тебе?
- Добрый сэр, я хотел бы умыться...
- Только-то? Ты можешь делать здесь что тебе вздумается, не спрашивая
позволения у Майлса Гендона. Будь как дома, не стесняйся, пожалуйста.
Но мальчик не трогался с места и даже раза два нетерпеливо топнул
маленькой ногой. Гендон был совсем озадачен.
- Что с тобою? Скажи на милость.
- Пожалуйста, налей мне воды и не говори столько лишних слов!
Гендон чуть было не расхохотался, но, сдержавшись, сказал себе:
"Клянусь всеми святыми, это восхитительно!" и поспешил исполнить просьбу
своего дерзкого гостя. Он стоял подле, буквально остолбенев, пока его не
вывел из оцепенения новый приказ:
- Полотенце!
Майлс взял полотенце, висевшее под самым носом у мальчика, и, ни слова
не говоря, подал ему. Потом он стал сам умываться, а его приемный сын в
это время уже уселся за стол и готовился приступить к еде. Гендон поспешил
покончить с умыванием, придвинул себе другой стул и хотел уже сесть, как
вдруг мальчик с негодованием воскликнул:
- Остановись! Ты хочешь сидеть в присутствии короля?
Этот удар поразил Гендона в самое сердце.
"Бедняжка! - пробормотал он. - Его помешательство с каждым часом
растет; и это понятно: после той важной перемены, какая произошла в
государстве, он воображает себя _королем_! Ну что же, надо мириться и с
этим, иного способа нет, - а то он еще, чего доброго, велит заключить меня
в Тауэр". И, довольный этой шуткой, он отодвинул свой стул, стал за спиной
короля и начал прислуживать, как умел, по-придворному.
За едой королевская суровость мальчугана немного смягчилась, и, едва он
насытился, у него возникло желание поболтать.
- Ты, кажется, назвал себя Майлсом Гендоном, так ли я расслышал?
- Так, государь, - отвечал Майлс и про себя добавил:
"Если уж подделываться к безумию этого бедного мальчика, так надо
именовать его и государем и вашим величеством; не нужно ничего делать
наполовину; я должен войти в свою роль до тонкости, иначе я сыграю ее
плохо и испорчу все это доброе дело, дело любви и милосердия".
После второго стакана вина король совсем согрелся и сказал:
- Я хотел бы узнать тебя ближе. Расскажи мне свою историю. Ты храбр, и
вид у тебя благородный, - ты дворянин?
- Наш род не особенно знатный, ваше величество. Мой отец - мелкий
барон, выслужившийся из дворян, сэр Ричард Гендон, из Гендонского замка,
близ Монксголма, в Кенте.
- Я не припомню такой фамилии. Но продолжай, расскажи мне свою историю.
- Рассказывать придется немного, ваше величество, но, может быть, это
позабавит вас на полчаса, за неимением лучшего. Мой отец, сэр Ричард,
человек великодушный и очень богатый. Матушка моя умерла, когда я был еще
мальчиком. У меня два брата: Артур - старший, душою и нравом в отца; и Гью
- моложе меня, низкий, завистливый, вероломный, порочный, лукавый, сущая
гадина. Таким он был с самого детства, таким был десять лет назад, когда я
в последний раз видел его, - девятнадцатилетний, вполне созревший подлец;
мне было тогда двадцать лет, Артуру же двадцать два. В доме, кроме нас,
жила еще леди Эдит, моя, кузина, - ей было тогда шестнадцать лет, -
прекрасная, добросердечная, кроткая; дочь графа, последняя в роде,
наследница большого состояния и прекращавшегося после ее смерти графского
титула. Мой отец был ее опекуном. Я любил ее, она меня. Но она была с
детства обручена с Артуром, и сэр Ричард не потерпел бы, чтобы подобный
договор был нарушен. Артур любил другую и убеждал нас не падать духом и не
терять надежды, что время и счастливая судьба помогут каждому из нас
добиться своего. Гью же был влюблен в имущество леди Эдит, хотя уверял,
что любит ее самое, - но такова была его всегдашняя тактика: говорить
одно, а думать другое. Однако его ухищрения не привели ни к чему:
завоевать сердце Эдит ему так и не удалось; он мог обмануть одного лишь
отца. Отец любил его больше всех нас и во всем ему верил. Гью был младший
сын, и другие ненавидели его, - а этого во все времена бывало достаточно,
чтобы завоевать благосклонность родителей; к тому же у него был
вкрадчивый, льстивый язык и удивительная способность лгать, - а этими
качествами легче всего морочить слепую привязанность. Я был сумасброден,
по правде - даже очень сумасброден, хотя сумасбродства мои были невинного
свойства, ибо никому не приносили вреда, - только мне. Я никого не
опозорил, никого не разорил, не запятнал себя ни преступлением, ни
подлостью и вообще не совершил ничего, не подобающего моему благородному
имени.
Однако мой брат Гью умел воспользоваться моими проступками. Видя, что
Артур слаб здоровьем, и надеясь извлечь выгоду из его смерти, если только
удастся устранить меня с дороги, Гью... Впрочем, это длинная история, мой
добрый государь, и не стоит ее рассказывать. Короче говоря, младший брат
очень ловко преувеличил мои недостатки, выставил их в виде преступлений, и
в довершение всех своих низких поступков он нашел в моей комнате шелковую
лестницу, подброшенную им же самим, и при помощи этой хитрости, а также
показаний подкупленных слуг и других лжесвидетелей убедил моего отца,
будто я намерен увезти Эдит и жениться на ней наперекор его воле.
Отец решил отправить меня на три года в изгнание. "Эти три года, вдали
от Англии и родительского дома, - сказал он, - может быть, сделают из тебя
человека и воина и хоть отчасти научат тебя житейской мудрости". За эти
годы моего долгого искуса я участвовал в континентальных войнах, изведал
суровую нужду, тяжкие удары судьбы, пережил немало приключений, а в
последнем сражении я был взят в плен и целых семь лет томился в чужеземной
тюрьме. Благодаря ловкости и мужеству я, наконец, вырвался на свободу и
помчался прямо сюда. Я только что приехал. У меня нет ни приличной одежды,
ни денег - и еще меньше сведений о том, что происходило за эти семь лет в
Гендонском замке, что сталось с ним и его обитателями. Теперь, государь, с
вашего позволения, вам известна моя жалкая повесть!
- Ты жертва бесстыдной лжи, - сказал маленький король, сверкнув
глазами. - Но я восстановлю твои права, клянусь святым крестом! Это
говорит тебе король!
Под влиянием рассказа о злоключениях Майлса у короля развязался язык, и
он выложил перед изумленным слушателем все свои недавние невзгоды. Когда
он закончил рассказ, Майлс сказал себе:
"Какое, однако, у него богатое воображение! Поистине он обладает
необыкновенным талантом, иначе он не сумел бы, будь он здоров или безумен,
сплести такую правдоподобную и пеструю сказку что называется из воздуха,
из ничего. Бедный свихнувшийся мальчик, покуда я жив, у него будет и друг
и убежище. Я не отпущу его от себя ни на шаг; он станет моим баловнем,
моим малолетним товарищем. И мы его вылечим, мы вернем ему разум, он
непременно прославится, его имя прогремит на всю страну, а я буду везде
похваляться: "Да, он мой, я подобрал его, когда он был бездомным
оборвышем, но и тогда уже мне было ясно, какие таятся в нем силы, и я
предсказывал, что люди со временем услышат о нем. Смотрите на него: разве
я не был прав?"
Тут заговорил король вдумчивым, размеренным голосом:
- Ты избавил меня от стыда и обиды, а быть может, спас мою жизнь и,
следовательно, мою корону. Такая услуга требует щедрой награды. Скажи мне,
чего ты желаешь, и, насколько это в моей королевской власти, твое желание
будет исполнено.
Это фантастическое предложение вывело Гендона из задумчивости. Он уже
хотел было поблагодарить короля и переменить разговор, сказав, что он
только исполнил свой долг и не желает награды, но ему пришла в голову
более разумная мысль, и он попросил позволения помолчать несколько минут,
чтобы обдумать это милостивое предложение. Король с важностью кивнул
головой, заметив, что в делах, имеющих такое большое значение, лучше не
торопиться.
Майлс подумал несколько минут и сказал себе:
"Да, именно этой милости и надо просить. Иначе ее невозможно добиться,
а между тем опыт только что прошедшего часа показал, что продолжать таким
образом было бы и неудобно и утомительно. Да, предложу ему это; как
хорошо, что я не отказался от такого благоприятного случая".
Он опустился на колено и промолвил:
- Моя скромная услуга не выходит за пределы простого долга всякого
верноподданного, и потому в ней нет ничего замечательного, но раз вашему
величеству угодно считать ее достойной награды, я беру на себя смелость
просить о следующем. Около четырехсот лет тому назад, как известно вашему
величеству, во время распри между Джоном, королем Англии, и французским
королем, было решено выпустить с каждой стороны по бойцу и уладить спор
поединком, прибегнув к так называемому суду божию. Оба короля да еще
король Испании прибыли на место поединка, чтобы судить об исходе спора;
но, когда вышел французский боец, он оказался до того грозен и страшен,
что никто из английских рыцарей не решился померяться с ним оружием. Таким
образом, опор - очень важный - должен был решаться не в пользу английского
монарха. Между тем в Тауэре как раз в это время был заключен лорд де
Курси, самый могучий боец Англии, лишенный всех своих владений и почестей
и давно уже томившийся в темнице. Обратились к нему; он согласился и
прибыл на единоборство во всеоружии. Но как только француз завидел его
огромную фигуру и услыхал его славное имя, он пустился бежать, и дело
французского короля было проиграно. Король Джон вернул де Курси все его
титулы и владения со словами: "Проси у меня, чего хочешь; твое желание
будет исполнено, хотя бы оно стоило мне половины моего королевства". Де
Курси упал на колени, как я теперь, и ответил: "В таком случае, государь,
предоставь мне и моим потомкам право оставаться в присутствии королей
Англии с покрытой головой, покуда будет существовать королевский престол".
Просьба его была уважена, как известно вашему величеству, и за эти
четыреста лет род де Курси не прекращался, так что и до сего дня глава
этого старинного рода невозбранно остается в присутствии короля в шляпе
или шлеме, не испрашивая на то никакого особого позволения, - чего не
смеет сделать никто другой [лорды Кингсэл, потомки де Курси, до сих пор
пользуются этой привилегией (прим.авт.)]. И вот, основываясь на этом
прецеденте, я прошу у короля одной только милости и привилегии, которая
будет для меня больше чем достаточной наградой, а именно: чтобы мне и моим
потомкам на все времена разрешено было _сидеть_ в присутствии английского
короля.
- Встань, сэр Майлс Гендон, я посвящаю тебя в рыцари, - с важностью
произнес король, ударяя его по плечу его же шпагой, - встань и садись.
Твоя просьба уважена. Пока существует Англия, пока существует королевская
власть, это почетное право останется за тобой.
Его величество отошел в задумчивости, а Гендон опустился на стул у
стола и проговорил про себя:
"То была прекрасная мысль, она выручила меня из беды, так как ноги мои
ужасно устали. Не приди мне она в голову, я был бы вынужден стоять еще
много недель, пока мой бедный мальчик не вылечится от своего
помешательства. - Спустя некоторое время он продолжал: - Итак, я стал
рыцарем царства Снов и Теней! Весьма странное, диковинное звание для
такого не склонного к мечтам человека, как я. Но не стану смеяться - боже
меня сохрани! - ибо то, что не существует для меня, для него подлинная
действительность. Да и для меня это в одном отношении истинно: это
показывает, какая у него добрая и благородная душа... - Немного помолчав,
он прибавил: - Но что, если он вздумает и при других величать меня громким
титулом, который он мне сейчас даровал? Забавное будет несоответствие
между моим рыцарским званием и моей жалкой одеждой! Ну, да все равно;
пусть зовет, как хочет, если ему это нравится. Я буду доволен..."



13. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ПРИНЦА

После еды обоими товарищами овладела тяжкая дремота.
Король сказал:
- Убери эти тряпки! (Разумея свою одежду.)
Гендон раздел его без всяких возражений и уложил в постель, потом обвел
взглядом комнату, говоря себе с грустью: "Он опять завладел моей кроватью.
Черт возьми! Что же я буду делать?"
От маленького короля не ускользнуло замешательство Гендона, и он сразу
положил его раздумьям конец, пробормотав сонным голосом:
- Ты ляжешь у двери и будешь охранять ее.
Через минуту он уже забыл все свои тревоги в крепком сне.
"Бедняжка! Ему, право, следовало бы родиться королем! - с восхищением
промолвил Гендон. - Он играет свою роль в совершенстве. - И он растянулся
на полу у двери, очень довольный, говоря себе: - Все эти семь лет у меня
было еще меньше удобств; жаловаться на теперешнее мое положение значило бы
гневить всевышнего".
Он уснул на рассвете, а в полдень встал и, то там, то здесь приподнимая
одеяло над своим крепко спавшим питомцем, снял с него мерку веревочкой.
Едва он закончил работу, король проснулся. Открыв глаза, он пожаловался
на холод и спросил у своего друга, что тот делает.
- Я уже кончил, государь, - сказал Гендон. - У меня есть дело в городе,
но я скоро приду. Усни опять: ты нуждаешься в отдыхе. Дай, я укрою тебя с
головой, - так ты скорее согреешься.
Не успел он договорить, как король снова очутился в сонном царстве.
Майлс на цыпочках вышел из комнаты и через тридцать или сорок минут так
же бесшумно вернулся - с костюмом для мальчика. Костюм был ношеный, из
дешевой материи, кое-где потертый, но чистый и теплый - как раз для того
времени года. Майлс сел и принялся рассматривать свою покупку, бормоча
себе под нос: "Будь у меня кошель подлиннее, можно было бы достать костюм
получше; но когда в кармане не густо, не следует быть слишком
разборчивым...

Красотка жила в городишке у нас,
У нас в городишке жила...

Он, кажется, пошевелился; не надо горланить так громко, иначе я нарушу
его сон, между тем ему предстоит путешествие, а он и так изнурен,
бедняжка... Камзол ничего, недурен - кое-где ушить и будет впору. Штаны
еще лучше, но, конечно, и тут два-три стежка не помешают... Башмаки
отличные, прочные, крепкие; в них будет сухо и тепло. Они будут для него
диковинкой, так как он, несомненно, привык бегать босиком и зимою и летом.
Эх, если бы хлеб был такой же дешевый, как нитки! Вот за какой-нибудь
фартинг я обеспечен нитками на целый год, да еще такую чудесную, большую
иглу мне дали впридачу... Вот только нитку продеть в нее будет, черт
возьми, нелегко".
И действительно, это было для него нелегким делом. Майлс поступил, как
обыкновенно поступают мужчины и, по всей вероятности, будут поступать до
скончания веков: держал неподвижно иголку и старался вдеть нитку в ушко,
тогда как женщины поступают как раз наоборот. Нитка скользила мимо иголки
то справа, то слева, то складывалась вдвое, но Гендон был терпелив: уже не
раз доводилось ему проделывать подобные опыты во время солдатской службы.
Наконец ему удалось вдеть нитку; он взял костюм, лежавший у него на
коленях в ожидании починки, и принялся за работу.
"За постой заплачено, за завтрак, который нам подадут, тоже; денег еще
хватит на то, чтобы купить пару осликов и нам вдвоем прокормиться два-три
дня, пока доберемся до Гендон-холла, а там у нас всего будет вдоволь...

Любила она муженька...

Черт возьми! Я загнал иголку себе под ноготь!.. Положим, это не беда,
не в первый раз случается... а все-таки неприятно... Эх, милый, мы с тобой
отлично заживем, будь уверен! Всем твоим злоключениям наступит конец, да и
рассудок вернется к тебе...

Любила она муженька своего,
Но ее любил...

Вот благородные, крупные стежки. - Он поднял кверху камзол и стал
разглядывать его с восхищением. - В них есть размах и величие, рядом с
ними мелкие, скаредные стежки портного кажутся плебейскими и жалкими...

Любила она муженька своего,
Но ее любил другой...

Ну, вот и готово! Неплохая работа, и главное - быстро закончена. Теперь
я разбужу его, одену, подам ему умыться, накормлю его; а затем мы с ним
поспешим на рынок, что возле харчевни Табард, в Саутворке".
- Извольте вставать, ваше величество! - громко сказал он. - Не
отвечает!.. Эй, ваше величество!
"Кажется, мне все-таки придется оскорбить его священную особу
прикосновением, если сон его глух к человеческой речи. Что это?.."
Он откинул одеяло... Мальчик исчез.
Гендон онемел от изумления, огляделся вокруг и тут только заметил, что
лохмотья мальчика тоже исчезли. Он страшно рассвирепел, стал бушевать,
звать хозяина. В эту минуту вошел слуга с завтраком.
- Ты, бесовское отродье, объясни, что это значит, или прощайся со своею
презренною жизнью! - загремел воин и так свирепо подскочил к слуге, что
тот от удивления и страха совсем растерялся и с минуту был не в состоянии
выговорить ни слова. - Где мальчик?
Дрожа и запинаясь, слуга дал требуемое объяснение:
- Не успели вы уйти отсюда, ваша милость, как вдруг прибегает какой-то
молодой человек и говорит, что ваша милость требует мальчика сейчас же к
себе, на конец моста, на саутворкский берег. Я ввел его в комнату, он
разбудил мальчугана и передал ему поручение. Тот чуть-чуть поворчал, зачем
его обеспокоили "так рано", но сейчас же напялил на себя свою рвань и
пошел с молодым человеком, только промолвил в сердцах, что было бы
учтивее, если бы ваша милость пришли за ним сами и не посылали чужого... а
то выходит...
- А то выходит, что ты идиот! Идиот и болван, и надуть тебя ничего не
стоит, повесить бы всех твоих родичей! Но, может быть, беды еще нет. Может
быть, мальчишку не хотели обидеть. Я пойду за ним и приведу сюда. А ты тем
временем накрой-ка на стол! Постой! Одеяло на кровати положено так, будто
под ним кто-то лежит, - это случайно?
- Не знаю, мой добрый господин! Я видел, как молодой человек возился у
кровати, - тот самый, что приходил за мальчиком.
- Тысяча смертей! Это было сделано, чтобы обмануть меня! Да, это было
сделано, чтобы выиграть время... Слушай! Тот молодец был один?
- Один, ваша милость!
- Ты уверен в этом?
- Уверен, ваша милость!
- Подумай, собери свои мысли, не торопись!
Подумав немного, слуга сказал:
- Приходил-то он один, с ним никого не было; но теперь я припоминаю,
что когда они с мальчиком вышли на мост, туда, где толпа погуще, откуда-то
выскочил разбойничьего вида мужчина, и как раз в ту минуту, как он
подбежал к ним...
- Ну, что же _тогда_? Договаривай! - нетерпеливо загремел Гендон.
- Как раз в эту минуту толпа заслонила их, и больше уж я их не видал,
так как меня кликнул хозяин, который обозлился за то, что стряпчему забыли
подать заказанную баранью ногу, хотя я беру всех святых во свидетели, что
винить в этом _меня_ - все равно что судить неродившегося младенца за
грехи его...
- Прочь с моих глаз, осел!.. Я просто с ума сойду от твоей болтовни.
Стой! Куда же ты бежишь? Не может постоять и минуту на месте! Что же, они
пошли в Саутворк?
- Точно так, ваша милость!.. Потому, как я вам докладывал, я в этой
бараньей ноге непричинен, все равно как младе...
- Ты _все еще_ здесь? И все еще мелешь вздор? Убирайся, покуда цел!
Слуга исчез. Гендон побежал вслед за ним, обогнал его и, прыгая по
лестнице через две ступеньки зараз, в один миг очутился внизу.
"Это тот гнусный разбойник, который звал его своим сыном... Я потерял
тебя, мой бедный, маленький безумный повелитель! Какая горькая мысль! Я
так полюбил тебя! Нет! Клянусь всем святым, я тебя _не_ потерял! Не
потерял, потому что я обыщу всю Англию и все же найду тебя. Бедный
ребенок! Там остался его завтрак... и мой... ну да мне теперь не до еды.
Пусть он достанется крысам! Скорее, скорее, медлить нельзя!"
И, торопливо пробираясь сквозь шумную толпу на мосту, он несколько раз
повторил, как будто эта мысль была особенно приятна ему:
"Он поворчал, но _пошел_... да, пошел, так как думал, что его зовет
Майлс Гендон... Милый мальчик! Никого другого он не послушался бы, уж я
знаю!"



14. "LE ROI EST MORT - VIVE LE ROI!"*

[Король умер - да здравствует король! (франц.)]
В это самое утро, на рассвете, Том Кенти проснулся от глубокого сна и
открыл глаза в темноте. Несколько мгновений он лежал молча, пытаясь
разобраться в путанице впечатлений и мыслей, чтобы хоть отчасти уразуметь
их значение. И вдруг воскликнул веселым, но сдержанным голосом:
- Я понял! Понял! Слава богу, теперь я окончательно проснулся. Приди ко
мне радость! Исчезни печаль! Эй, Нэн! Бэт! Сбросьте с себя солому, бегите
скорее ко мне: я сейчас расскажу вам самый дикий, безумный сон, какой
только могут навеять на человека ночные духи! Эй, Нэн, где же ты? Бэт!
Чья-то темная фигура появилась у его постели, чей-то голос произнес:
- Что угодно тебе повелеть?
- Повелеть?.. О горе мне, я узнаю твой голос! Говори... кто я такой?
- Ты? Еще вчера ты был принцем Уэльским, ныне же ты мой августейший
повелитель, Эдуард, король Англии.
Том зарылся головой в подушку и жалобно пролепетал:
- Увы, то был не сон! Иди отдыхай, добрый сэр... Оставь меня одного с
моим горем.
Том опять уснул. И немного спустя ему приснился замечательный сон.
Будто на дворе лето и будто он играет один на прекрасной лужайке, которая
зовется Гудмэнс-филдс; как вдруг к нему подходит карлик, ростом не больше
фута, горбатый, с длинной рыжей бородой, и говорит:
- Копай возле этого пня!
Том послушался и нашел целых двенадцать блестящих новых пенсов -
сказочное богатство! Но лучшее было впереди, потому что карлик сказал:
- Я знаю тебя. Ты юноша добрый и достойный похвал; твое горе кончилось,
пришел день награды. Копай на этом самом месте каждый седьмой день, и
всякий раз ты будешь находить здесь сокровище - двенадцать новых блестящих
пенсов. Только не говори никому, это тайна.
Затем карлик исчез, а Том со своей добычей помчался в Двор Отбросов,
говоря себе: "Теперь я каждый вечер могу давать отцу по одному пенни; он
будет думать, что я собрал их, прося подаяние, это развеселит его сердце,
и он перестанет меня колотить. Одно пенни в неделю я буду давать доброму
священнику, который учит меня, а остальные четыре - матери, Нэн и Бэт. Мы
не будем больше голодать и ходить оборванцами. Прощайте страхи, тревоги,
побои".
Во сне он в один миг очутился в своем убогом жилье, прибежал туда
запыхавшись, но глаза у него так и прыгали от счастья; он бросил четыре
монеты на колени матери, крича:
- Это тебе!.. Все тебе, все до одной! Тебе, и Нэн, и Бэт! Я добыл их
честно, не украл и не выпросил.
Счастливая, удивленная мать прижала его к груди и воскликнула:
- Становится поздно... не угодно ли будет вашему величеству встать?
Ах, он ждал не такого ответа. Сон рассеялся. Том проснулся.
Он открыл глаза. У его постели стоял на коленях роскошно одетый первый
лорд опочивальни. Радость, вызванная обманчивым сном, сразу исчезла:
бедный мальчик увидел, что он все еще пленник и король. Комната была
переполнена царедворцами в пурпуровых мантиях - траурный цвет - и знатными
прислужниками монарха. Том сел на постели и из-за тяжелых шелковых
занавесей смотрел на все это великолепное сборище.
Затем началась трудная церемония одевания, причем все время придворные
один за другим становились на колени, приветствуя маленького короля и
выражая ему сочувствие по поводу его тяжелой утраты. Прежде всего лорд
обер-шталмейстер взял рубашку и передал ее первому лорду егермейстеру, тот
передал ее второму лорду опочивальни, этот в свою очередь - главному
лесничему Виндзорского леса, тот - третьему обер-камергеру, этот -
королевскому канцлеру герцогства Ланкастерского, тот - хранителю
королевской одежды, этот - герольдмейстеру Норройскому, тот - коменданту
Тауэра, этот - лорду заведующему дворцовым хозяйством, тот - главному
наследственному подвязывателю королевской салфетки, этот - первому лорду
адмиралтейства, тот - архиепископу Кентерберийскому, и, наконец,
архиепископ - первому лорду опочивальни, который надел рубашку - или,
вернее, то, что от нее осталось, - на Тома. Бедный мальчик не знал что и
подумать; это напомнило ему передачу из рук в руки ведер во время пожара.
Каждая принадлежность его туалета подвергалась тому же медленному и
торжественному процессу. В конце концов эта церемония так наскучила Тому,
так ужасно наскучила, что он чуть не вскрикнул от радости, увидав, что
вдоль линии уже начали странствовать его длинные шелковые чулки: значит,
церемония приближалась к концу. Но радость его была преждевременна. Первый
лорд опочивальни получил чулки и уже готовился облечь ими ноги Тома, как
вдруг лицо его покрылось багровыми пятнами и он сунул чулки обратно в руки
архиепископа Кентерберийского, пробормотав с изумлением:
- Смотрите, милорд!
Очевидно, с чулками что-то было неладно. Архиепископ побледнел, потом
покраснел и передал чулки адмиралу, прошептав:
- Смотрите, милорд!
Адмирал передал чулки наследственному подвязывателю королевской
салфетки, причем у него едва хватило силы пролепетать:
- Смотрите, милорд!
Таким образом чулки пространствовали обратно вдоль всей линии, через
руки лорда заведующего дворцовым хозяйством, коменданта Тауэра,
герольдмейстера Норройского, хранителя королевской одежды, канцлера
герцогства Ланкастерского, третьего обер-камергера, главного лесничего
Виндзорского леса, второго лорда опочивальни, первого лорда егермейстера,
сопровождаемые все тем же удивленным и испуганным шепотом: "Смотрите!
Смотрите!", пока, наконец, не попали в руки обер-шталмейстера. Тот,
бледный как полотно, с минуту разглядывал причину общего испуга, затем
хрипло прошептал:
- Господи помилуй! От подвязки отскочил жестяной наконечник! В Тауэр
главного хранителя королевских чулок! - и в изнеможении склонился на плечо
первого лорда егермейстера, чтобы восстановить свои силы, покуда не
доставят такие чулки, у которых подвязки находятся в полной исправности.
Но все на свете рано или поздно кончается, и, таким образом, наступила
пора, когда Том Кенти получил, наконец, возможность покинуть постель. Один
придворный налил воды в таз, другой руководил умыванием, третий держал
наготове полотенце. Том благополучно совершил обряд омовения, после чего к
делу приступил королевский цирюльник. Из рук этого художника Том вышел
грациозным и миловидным, как девочка. В плаще и штанах из пурпурного
атласа и в шляпе с пурпурными перьями он торжественно проследовал в
утреннюю столовую сквозь густую толпу придворных, которые расступались
перед ним и преклоняли колени.
После завтрака его провели в тронный зал! Это была пышная церемония:
его сопровождали первые сановники Англии, а также почетная стража из
пятидесяти дворян с золочеными бердышами в руках. В тронном зале ему
предстояло заняться государственными делами. Его "дядя", лорд Гертфорд,
поместился у самого трона, чтобы помогать королю своими мудрыми советами.
Раньше всех предстали перед Томом именитые лорды, душеприказчики
покойного короля. Они ходатайствовали, чтобы Том утвердил некоторые их
распоряжения. Это была пустая формальность, - однако не совсем, так как в
то время еще не было лорда-протектора. Архиепископ Кентерберийский доложил
постановление совета о похоронах покойного монарха и в заключение прочел
подписи душеприказчиков, а именно: архиепископ Кентерберийский;
лорд-канцлер Англии; Вильям лорд Сент-Джон; Джон лорд Рассел; Эдуард граф
Гертфорд; Джон виконт Лисли; Катберт, епископ Дургэмский...
Том не слушал, - его еще раньше смутил в этом документе один
удивительный пункт. Он повернулся к лорду Гертфорду и шепотом спросил:
- На какой день назначены похороны?
- На шестнадцатое число будущего месяца, государь!
- Это просто удивительно! Разве он продержится так долго?
Бедный малый! Королевские обычаи были для него еще внове. Он привык к
тому, что покойников на Дворе Отбросов спроваживали в могилу гораздо
быстрее.
Двумя-тремя словами лорд Гертфорд успокоил его.
Затем статс-секретарь доложил о постановлении государственного совета,
назначившего на другой день в одиннадцать часов прием иностранных послов.
Требовалось согласие короля.
Том вопросительно посмотрел на лорда Гертфорда. Тот шепнул:
- Ваше величество да соблаговолит изъявить согласие. Они прибудут,
чтобы выразить вам соболезнование их августейших повелителей по поводу
тяжкой утраты, постигшей ваше величество и всю Англию.
Том поступил, как ему было сказано. Другой статс-секретарь начал читать
акт о расходах на штат покойного короля, достигших за последнее полугодие
двадцати восьми тысяч фунтов стерлингов. Сумма была так велика, что у Тома
Кенти дух захватило. Еще больше изумился он, узнав, что из этих денег
двадцать тысяч еще не уплачено. И окончательно разинул рот, когда
оказалось, что королевская сокровищница почти что пуста, а его тысяча слуг
испытывают большие лишения, ибо давно уже не получают следуемого им
жалованья.
Том с горячим убеждением сказал:
- Ясно, что этак мы разоримся к чертям. Нам следует снять домик
поменьше и распустить большинство наших слуг, которые все равно ни на что
не годны, только болтаются под ногами и покрывают нашу душу позором,
оказывая нам такие услуги, какие нужны разве что кукле, не имеющей ни
рассудка, ни рук, чтобы самой управиться со своими делами. Я знаю один
домишко, как раз насупротив рыбного рынка у Билингсгэйта... Он...
"Дядя" крепко сжал Тому руку, чтобы остановить его безумную речь; тот
вспыхнул и остановился на полуслове; но никто не выразил удивления, как
будто никто и не слыхал его слов.
Какой-то секретарь доложил, что покойный король в своей духовной
завещал пожаловать графу Гертфорду герцогский титул, возвести его брата,
сэра Томаса Сеймура, в звание пэра, а сына Гертфорда сделать графом, равно
как и возвысить в звании других знатных слуг короны. Совет решил назначить
заседание на шестнадцатое февраля для утверждения и исполнения воли
покойного. А так как почивший король никому из поименованных лиц не
пожаловал письменно поместий, необходимых, чтобы поддержать столь высокое
звание, то совет, будучи осведомлен о личных желаниях его величества по
этому поводу, счел за благо, если на то будет соизволение ныне
царствующего монарха, назначить Сеймуру "земель на пятьсот фунтов
стерлингов", а сыну Гертфорда "на восемьсот фунтов стерлингов", прибавив к
этому первый же участок земли "на триста фунтов стерлингов", "какой
освободится за смертью какого-нибудь епископа".
Том чуть было не брякнул, что лучше бы сначала уплатить долги покойного
короля, а потом уж расходовать такие огромные деньги; но
предусмотрительный Гертфорд, во-время тронув его за плечо, спас его от
подобной бестактности, и он изъявил свое королевское согласие, хотя в душе
был очень недоволен.
С минуту он сидел и раздумывал, как легко и просто он теперь совершает
такие блистательные чудеса, и вдруг у него мелькнула мысль: почему бы не
сделать свою мать герцогиней Двора Отбросов и не пожаловать ей поместье?
Но в то же мгновение он с горечью сообразил, что ведь он король только по
имени, на самом же деле он весь во власти этих важных старцев и величавых
вельмож. Для них его мать - создание больного воображения; они выслушают
его недоверчиво и пошлют за доктором - только и всего.
Скучная работа продолжалась. Читались всякие многословные,
утомительно-нудные петиции, указы, дипломы и другие бумаги, относящиеся к
государственным делам; наконец Том сокрушенно вздохнул и пробормотал про
себя:
- Чем прогневал я господа бога, что он отнял у меня солнечный свет,
свежий воздух, поля и луга и запер меня в этой темнице, сделал меня
королем и причинил мне столько огорчений?
Тут бедная, утомленная его голова стала клониться в дремоте и, наконец,
упала на плечо; дела королевства приостановились за отсутствием
августейшего двигателя, имеющего власть превращать чужие желания в законы.
Тишина окружила дремавшего мальчика, и государственные мужи прервали
обсуждение дел.
Перед обедом Том, с разрешения своих тюремщиков Гертфорда и Сент-Джона,
провел приятный часок в обществе леди Елизаветы и маленькой леди Джэн
Грей, хотя принцессы были весьма опечалены тяжелой утратой, постигшей
королевскую семью. Под конец ему нанесла визит "старшая сестра",
впоследствии получившая в истории имя "Марии Кровавой" [Мария Тюдор
(1516-1568), королева английская; ее царствование ознаменовано
преследованиями и многочисленными казнями протестантов]. Она заморозила
Тома своей высокопарной беседой, которая в его глазах имела только одно
достоинство - краткость. На несколько минут его оставили одного, затем к
нему был допущен худенький мальчик лет двенадцати, платье которого, за
исключением белоснежных кружев на вороте и рукавах, было сверху донизу
черное - камзол, чулки и все прочее. В его одежде не было никаких
признаков траура, только пурпурный бант на плече. Он приближался к Тому
нерешительным шагом, склонив обнаженную голову, и, когда подошел,
опустился на колено. Том с минуту спокойно и вдумчиво смотрел на него и,
наконец, сказал:
- Встань, мальчик. Кто ты такой? Что тебе надобно?
Мальчик встал на ноги; он стоял в изящной, непринужденной позе, но на
лице у него были тревога и грусть.
- Ты, конечно, помнишь меня, милорд? Я твой паж, мальчик для порки.
- Мальчик для _порки_?
- Так точно, ваше величество. Я Гэмфри... Гэмфри Марло.
Том подумал, что его опекунам не мешало бы рассказать ему об этом паже.
Положение было щекотливое. Что ему делать? Притвориться, будто он узнает
мальчугана, а потом каждым словом своим обнаруживать, что он никогда и не
слышал о нем? Нет, это не годится. Спасительная мысль пришла ему в голову:
ведь такие случаи будут, пожалуй, нередки. С настоящего дня лордам
Гертфорду и Сент-Джону частенько придется отлучаться от него по делам,
поскольку они - члены совета душеприказчиков; не худо бы самому придумать
способ, как выпутываться из затруднений подобного рода. "Дельная мысль!
Попробую испытать ее на мальчишке... и посмотрю, что из этого выйдет".
Минуты две Том в замешательстве тер себе лоб и, наконец, сказал:
- Теперь, мне кажется, я немного припоминаю тебя... но мой разум
отуманен недугом...
- Увы, мой бедный господин! - с чувством искреннего сожаления
воскликнул паж для порки, а про себя подумал: "Значит, правду о нем
говорили... не в своем уме бедняга... Но, черт возьми, какой же я
забывчивый! Ведь ведено не подавать и виду, что замечаешь, будто у него
голова не в порядке".
- Странно, как память изменяет мне в последние дни, - сказал Том. - Но
ты не обращай внимания... я быстро поправлюсь; часто мне достаточно бывает
одного небольшого намека, чтобы я припомнил имена и события, ускользнувшие
из моей памяти. ("А порой и такие, о которых я раньше никогда не слыхал, в
чем сейчас убедится этот малый".) Говори же, что тебе надо!
- Дело мелкое, государь, но все же я дерзаю напомнить о нем, с
дозволения вашей милости. Два дня тому назад, когда ваше величество
изволили сделать три ошибки в греческом переводе за утренним уроком... вы
помните это?..
- Д-д-да, кажется помню... ("Это даже не совсем ложь: если бы я стал
учиться по-гречески, я, наверное, сделал бы не три ошибки, а сорок".) Да,
теперь помню... продолжай!
- Учитель, разгневавшись на вас за такую, как он выразился, неряшливую
и скудоумную работу, пригрозил больно высечь меня за нее... и...
- Высечь _тебя_? - вскричал Том. Он был так удивлен, что даже позабыл
свою роль. - С какой же стати ему сечь тебя за мои ошибки?
- Ах, ваша милость опять забываете! Он всегда сечет меня розгами, когда
вы плохо приготовите урок.
- Правда, правда... Я и забыл. Ты помогаешь мне готовить уроки, и когда
потом я делаю ошибки, он считает, что ты худо подготовил меня... и...
- О, что ты говоришь, мой государь? Я, ничтожнейший из слуг твоих,
посмел бы учить _тебя_?!
- Так в чем же твоя вина? Что это за странная загадка? Или я и вправду
рехнулся, или это ты сумасшедший? Говори же... объясни скорее.
- Но, ваше величество, ничего не может быть проще. Никто не смеет
наносить побои священной особе принца Уэльского; поэтому, когда принц
провинится, вместо него бьют меня. Это правильно, так оно и быть должно,
потому что такова моя служба и я ею кормлюсь [и Яков I и Карл II имели в
детстве пажей для порки, которых наказывали всякий раз, когда эти принцы
плохо готовили уроки; поэтому я дерзнул для достижения собственных целей
снабдить таким же пажом и моего принца (прим.авт.)].
Том с изумлением смотрел на этого безмятежно-спокойного мальчика и
говорил про себя:
"Чудное дело! Вот так ремесло! Удивляюсь, как это не наняли мальчика,
которого причесывали бы и одевали вместо меня. Дай-то бог, чтоб наняли!..
Тогда я попрошу, чтобы секли меня самого, и буду счастлив такой заменой".
Вслух он спросил:
- И что же, мой бедный друг, тебя высекли, выполняя угрозу учителя?
- Нет, ваше величество, в том-то и горе, что наказание было назначено
на сегодня, но, может быть, его отменят совсем, ввиду траура, хотя
наверняка я не знаю; поэтому-то я и осмелился придти сюда и напомнить
вашему величеству о вашем милостивом обещании вступиться за меня...
- Перед учителем? Чтобы тебя не секли?
- Ах, это вы помните?
- Ты видишь, моя память исправляется. Успокойся, твоей спины уж не
коснется розга... Я позабочусь об этом.
- О, благодарю вас, мой добрый король! - воскликнул мальчик, снова
преклоняя колено. - Может быть, с моей стороны это слишком большая
смелость, но все же...
Видя, что Гэмфри колеблется, Том поощрил его, объявив, что сегодня он
"хочет быть милостивым".
- В таком случае я выскажу все, что у меня на сердце. Так как вы уже не
принц Уэльский, а король, вы можете приказать, что вам вздумается, и никто
не посмеет ответить вам "нет"; и, конечно, вы не потерпите, чтобы вам и
впредь докучали уроками, вы швырнете постылые книги в огонь и займетесь
чем-нибудь менее скучным. Тогда я погиб, а со мною и мои осиротелые
сестры.
- Погиб? Почему?
- Моя спина - хлеб мой, о милостивый мой повелитель! Если она не
получит ударов, я умру с голода. А если вы бросите учение, моя должность
будет упразднена, потому что вам уже не потребуется мальчик для порки.
Смилуйтесь, не прогоняйте меня!
Том был тронут этим искренним горем. С королевским великодушием он
сказал:
- Не огорчайся, милый! Я закреплю твою должность за тобою и за всеми
твоими потомками.
Он слегка ударил мальчика по плечу шпагой плашмя и воскликнул:
- Встань, Гэмфри Марло! Отныне твоя должность становится наследственной
во веки веков. Отныне и ты, и твои потомки будут великими пажами для порки
при всех принцах английской державы. Не терзай себя скорбью. Я опять
примусь за мои книги и буду учиться так худо, что твое жалованье, по всей
справедливости, придется утроить, настолько увеличится твой труд.
- Спасибо, благородный повелитель! - воскликнул Гэмфри в порыве горячей
признательности. - Эта царственная щедрость превосходит мои самые смелые
мечты. Теперь я буду счастлив до гроба, и все мои потомки, все будущие
Марло, будут счастливы.
Том сообразил, что мальчишка может быть ему очень полезен. Он заставил
Гэмфри разговориться, что оказалось нетрудно. Гэмфри был в восторге, что
может способствовать "исцелению" Тома, ибо всякий раз, как он воскрешал в
расстроенном уме короля те или иные происшествия, случившиеся в классной
комнате или в других королевских покоях, юный король и сам чрезвычайно
отчетливо "припоминал" все подробности этих событий. К концу беседы, за
какой-нибудь час, Том приобрел множество полезнейших сведений о разных
эпизодах и людях, связанных с придворной жизнью; поэтому он решил черпать
из этого источника ежедневно и распорядился всегда беспрепятственно
допускать к нему Гэмфри, если только его величество владыка Британии не
будет беседовать в это время с кем-нибудь другим.
Не успел Гэмфри уйти, как явился Гертфорд и принес Тому новые горести.
Он сообщил, что лорды государственного совета, опасаясь, как бы
преувеличенные рассказы о расстроенном здоровье короля не распространились
в народе, сочли за благо, чтобы его величество через день-другой соизволил
обедать публично; здоровый цвет его лица, его бодрая поступь в сочетании с
его спокойными жестами, непринужденным и милостивым обращением лучше всего
положат конец кривотолкам - в случае если недобрые слухи _уже_ вышли за
пределы дворца.
Граф принялся деликатнейшим образом наставлять Тома, как подобает ему
держаться во время этой пышной процедуры.
Под видом довольно прозрачных "напоминаний" о том, что его величеству
было будто бы отлично известно, он сообщил ему весьма ценные сведения. К
великому удовольствию графа, оказалось, что Тому нужна в этом отношении
весьма небольшая помощь, так как он успел выведать об этих публичных
обедах у Гэмфри Марло: быстрокрылая молва о них уже носилась по дворцу.
Том, конечно, предпочел умолчать о своем разговоре с Гэмфри.
Видя, что память короля так сильно окрепла, граф решил подвергнуть ее,
будто случайно, еще нескольким испытаниям, чтобы судить, насколько
подвинулось выздоровление. Результаты получились отрадные - не всегда, а в
отдельных случаях: там, где оставались следы от разговоров с Гэмфри.
Милорд остался чрезвычайно доволен и сказал голосом, полным надежды:
- Теперь я убежден, что, если ваше величество напряжете свою память еще
немного, вы разрешите нам тайну большой государственной печати. Нынче эта
печать нам ненадобна, так как ее служба окончилась с жизнью нашего
почившего монарха, но еще вчера ее утрата имела для нас важное значение...
Угодно вашему величеству сделать усилие?
Том растерялся: большая печать - это было нечто совершенно ему
неизвестное. После минутного колебания он взглянул невинными глазами на
Гертфорда и простодушно спросил:
- А какова она с виду?
Граф чуть заметно вздрогнул и пробормотал про себя:
- Увы, ум его опять помутился. Неразумно было заставлять его напрягать
свою память...
Он ловко перевел разговор на другое, чтобы Том и думать забыл о
злополучной печати. Достигнуть этого ему было очень нетрудно.



15. ТОМ - КОРОЛЬ

На другой день явились иноземные послы, каждый в сопровождении
блистательной свиты. Том принимал их, восседая на троне с величавой и даже
грозной торжественностью. На первых порах пышность этой сцены пленяла его
взор и воспламеняла фантазию, но прием был долог и скучен, большинство
речей тоже были долги и скучны, так что удовольствие под конец
превратилось в утомительную и тоскливую повинность. Время от времени Том
произносил слова, подсказанные ему Гертфордом, и добросовестно старался
выполнить свой долг, - но это было для него еще внове, он конфузился и
достиг очень малых успехов. Вид у него был королевский, но чувствовать
себя королем он не мог; поэтому он был сердечно рад, когда церемония
кончилась.
Большая часть дня пропала даром, как выразился он мысленно, - в пустых
занятиях, к которым вынуждала его королевская должность. Даже два часа,
уделенные для царственных забав и развлечении, были ему скорее в тягость,
так как он был скован по рукам и ногам чопорным и строгим этикетом. Зато
потом он отдохнул душою наедине со своим мальчиком для порки, беседа с
этим юнцом доставила Тому и развлечение и полезные сведения.
Третий день царствования Тома Кенти прошел так же, как и другие дни, с
той разницей, что теперь тучи у него над головой немного рассеялись, - он
чувствовал себя не так неловко, как в первое время, он начинал привыкать к
своему положению и к новой среде; цепи еще тяготили его, но он ощущал их
тяжесть значительно реже и с каждым часом обнаруживал, что постоянная
близость знатнейших лордов и их преклонение пред ним все меньше конфузят и
удручают его.
Одно только мешало ему спокойно ждать приближения следующего,
четвертого дня - страх за свой первый публичный обед, который был назначен
на этот день. В программе четвертого дня были и другие, более серьезные
вещи: Тому предстояло впервые председательствовать в государственном
совете и высказывать свои желания и мысли по поводу той политики, какой
должна придерживаться Англия в отношении разных государств, ближних и
дальних, разбросанных по всему земному шару; в этот же день предстояло
официальное назначение Гертфорда на высокий пост лорда-протектора, и еще
много важного должно было совершиться в тот день. Но для Тома все это было
ничто в сравнении с пыткой, ожидавшей его на публичном обеде, когда он
будет одиноко сидеть за столом, под множеством устремленных на него
любопытных взглядов, в присутствии множества ртов, шепотом высказывающих
разные замечания о его малейшем движении и о его промахах, если ему не
повезет и он сделает какие-нибудь промахи.
Но ничто не могло задержать наступления четвертого дня, и вот этот день
наступил. Он застал бедного Тома угнетенным, рассеянным; дурное состояние
духа держалось очень долго: Том был не в силах стряхнуть с себя эту тоску.
Обычные утренние церемонии показались ему особенно тягостными. Он снова
почувствовал, как удручает его вся эта жизнь в плену.
Незадолго до полудня его привели в обширный аудиенц-зал, где он, в
беседе с графом Гертфордом, должен был ждать, пока пробьет условленный час
официального приема первейших сановников и царедворцев.
Немного погодя Том подошел к окну и стал с интересом всматриваться в
кипучую жизнь большой дороги, проходившей мимо дворцовых ворот. О, как бы
ему хотелось принять участие в ее бойкой и привольной суете! Вдруг он
увидел беспорядочную толпу мужчин, женщин и детей низшего, беднейшего
сословия, которые со свистом и гиканьем бежали по дороге.
- Хотел бы я знать, что там происходит! - воскликнул он с тем
любопытством, которое подобные события всегда пробуждают в мальчишеских
душах.
- Вы - король... - низко кланяясь, сказал ему граф. - Ваше величество
разрешит мне выполнить ваше желание?
- Да, пожалуйста! Еще бы! С удовольствием! - взволнованно крикнул Том и
про себя добавил, чрезвычайно обрадованный: "По правде говоря, быть
королем не так уж и плохо: тяготы этого звания нередко возмещаются разными
выгодами".
Граф кликнул пажа и послал его к начальнику стражи:
- Пусть задержат толпу и узнают, куда она бежит и зачем. По приказу
короля...
Несколько минут спустя многочисленный отряд королевских гвардейцев,
сверкая стальными доспехами, вышел гуськом из ворот и, выстроившись на
дороге, преградил путь толпе. Посланный вернулся и доложил, что толпа
следует за мужчиной, женщиной и девочкой, которых ведут на казнь за
преступления, совершенные ими против спокойствия и величия английской
державы.
Смерть, лютая смерть ожидает троих несчастных! В сердце Тома словно
что-то оборвалось. Жалость овладела им и вытеснила все прочие чувства; он
не-подумал о нарушениях закона, об ущербе и муках, которые эти преступники
причинили своим жертвам, - он не мог думать ни о чем, кроме виселицы и
страшной судьбы, ожидающей осужденных на казнь. От волнения он даже забыл
на минуту, что он не настоящий король, а поддельный, и, прежде чем он
успел подумать, у него вырвалось из уст приказание:
- Привести их сюда!
Тотчас же он покраснел до ушей и уже хотел было попросить извинения и
отменить свой приказ, но, заметив, что ни граф, ни дежурный паж не
удивились его словам, промолчал. Паж, как ни в чем не бывало, отвесил
низкий поклон и, пятясь, вышел из залы, чтобы исполнить королевскую волю.
Том ощутил прилив гордости и еще раз сознался себе, что звание короля все
же имеет свои преимущества.
"Право, - думал он, - все это очень похоже на то, о чем я недавно
мечтал, читая старые книги отца Эндрью и воображая себя королем, который
диктует законы и приказывает всем окружающим: сделайте то, сделайте
другое. Там - в моих мечтах - никто не смел ослушаться меня".
Двери распахнулись; один за другим провозглашались громкие титулы, и
входили вельможи, носившие их. Половина зала наполнилась знатью в
великолепных одеждах. Но Том почти не сознавал присутствия этих людей, так
сильно был он захвачен другим, более интересным делом. Он рассеянно
опустился на трон и впился глазами в дверь, не скрывая своего нетерпения.
Увидев это, собравшиеся лорды не решились тревожить его и стали тихонько
шептаться о разных государственных делах вперемешку с придворными
сплетнями.
Немного погодя послышалась мерная поступь солдат, и в зал вошли
преступники в сопровождении помощника шерифа и взвода королевской гвардии.
Помощник шерифа преклонил перед Томом колени и тотчас же отошел в сторону;
трое осужденных тоже упали на колени, да так и остались; гвардейцы
поместились за троном. Том с любопытством вглядывался в преступников.
Какая-то подробность в одежде или в наружности мужчины пробудила в нем
смутное воспоминание.
"Этого человека я как будто уже где-то видел, - подумал он, - но где и
когда, не припомню".
Как раз в эту минуту преступник бросил быстрый взгляд на Тома и столь
же быстро поник головой, ослепленный грозным блеском королевского величия;
но для Тома было достаточно этой секунды, чтобы разглядеть его лицо.
"Теперь я знаю, - сказал он себе, - это тот самый незнакомец, который
вытащил Джайлса Уитта из Темзы и спас ему жизнь в первый день нового года;
день был ненастный и ветреный... Благородный, самоотверженный подвиг!
Жалко, что этот человек стал преступником и замешан в какое-то темное
дело... Я отлично помню, в какой день и даже в котором часу это было,
потому что часом позже, когда на башне пробило одиннадцать, бабка Кенти
задала мне такую отличную, восхитительно свирепую трепку, в сравнении с
которой все предыдущие и последующие могут показаться нежнейшей лаской".
Том приказал увести на короткое время женщину с девочкой и обратился к
помощнику шерифа:
- Добрый сэр, в чем вина этого человека?
Шериф преклонил колено.
- Смею доложить вашему величеству, он лишил жизни одного из ваших
подданных при помощи яда.
Жалость Тома к преступнику, а также восхищение героической смелостью,
которую тот проявил при спасении тонувшего мальчика, потерпели жестокий
удар.
- Его вина доказана? - спросил он.
- Вполне доказана, ваше величество!
Том вздохнул и сказал:
- Уведите его, он заслужил смерть... Это жаль, потому что еще недавно
он был храбрецом... то есть... то есть... я хочу сказать, что у него такой
вид...
Осужденный внезапно почувствовал прилив энергии и, в отчаянии ломая
руки, стал умолять "короля" прерывистым, испуганным голосом:
- О великий король, если тебе жалко погибшего, сжалься и надо мной! Я
невиновен, улики против меня очень слабы... Но я говорю не об этом; суд
надо мною уже совершен, и отменить приговор невозможно. Я умоляю только об
одной милости, ибо та кара, на которую я осужден, выше моих сил. Пощады,
пощады, о великий король! Окажи мне королевскую милость, внемли моей
мольбе: дай приказ, чтобы меня повесили!
Том был поражен. Он не ожидал такой просьбы.
- Какая странная _милость_! Разве тебя ведут не на виселицу?
- О нет, мой добрый государь. Я осужден быть заживо _сваренным в
кипятке_.
При этих неожиданных и ужасных словах Том чуть не спрыгнул с трона.
Опомнившись от изумления, он воскликнул:
- Будь по-твоему, бедняга! Если бы даже ты отравил сто человек, ты не
будешь предан такой мучительной казни!
Осужденный припал головой к полу, изливаясь в страстных выражениях
признательности, и закончил такими словами:
- Если когда-нибудь, боже избави, тебя постигнет беда, - пусть тебе
зачтется твоя милость ко мне.
Том повернулся к графу Гертфорду:
- Милорд, можно ли поверить, чтобы этого человека осудили на такую
жестокую казнь?
- Таков закон, ваше величество, для отравителей. В Германии
фальшивомонетчиков варят живыми в кипящем _масле_, и не вдруг, а
постепенно спускают их на веревке в котел - сначала ступни, потом ноги,
потом...
- О, пожалуйста, милорд, перестань, замолчи! Я не могу этого вынести! -
воскликнул Том, закрывая лицо руками, чтобы отогнать ужасную картину. -
Заклинаю тебя, милорд, отдай приказ, чтобы этот закон отменили!.. О, пусть
никогда, никогда не подвергают несчастных таким омерзительным пыткам.
Лицо графа выразило живейшее удовольствие; он был человек
сострадательный и склонный к великодушным порывам, что не так часто
встречалось среди знатных господ в то жестокое время. Он сказал:
- Благородные слова вашего величества - смертный приговор этому закону.
Они будут занесены на скрижали истории к чести вашего королевского дома.
Помощник шерифа уже намеревался увести осужденного, но Том знаком
остановил его.
- Добрый сэр, - сказал он. - Я хотел

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art