Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Повесть о прекрасной Отикубо : Часть первая

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Повесть о прекрасной Отикубо:Часть первая

 
Не в наши дни, а давно давно жил один тюнагон но имени Минамото но Дадаери и было у него много красивых дочерей. Двух старших достойным образом выдали замуж и поселили в роскошных покоях родительского дворца — одну в западном павильоне, а другую в восточном. Двух младших окружили самыми нежными заботами, готовясь в скором времени торжественно отпраздновать обряд их совершеннолетия, когда на девушку впервые надевают длинное мо.
Была у тюнагона и еще одна дочь. В былые дни он иногда навещал ее мать, происходившую из обедневшей ветви императорского рода, но возлюбленная его рано ушла из этого мира.
У законной супруги тюнагона Китаноката — «Госпожи из северных покоев» [1] — было жестокое сердце. Она невзлюбила свою падчерицу, обращалась с ней хуже, чем (с последней служанкой, и поселила ее поодаль от главных покоев дворца, в маленьком домике у самых ворот. Звали: этот домик просто «отикубо» — «каморкой», потому что
Пол у него был почти вровень с землей.
Само собой разумеется, падчерицу не дозволяли величать, как других дочерей, ни высокородной госпожой, ни каким нибудь другим почтительным прозвищем. Хотела было Госпожа из северных покоев дать ей такое имя, какое годится только для служанки, но побоялась, что мужу это Не понравится, и приказала: «Живет она в отикубо [2] — каморке, пусть и зовут ее «Отикубо». [3] Так это имя за ней и осталось.
Сам тюнагон тоже не выказывал особой отеческой нежности к этой своей дочери. С самых ее младенческих лет он был к ней равнодушен, и потому она попала безраздельно во власть мачехи и нередко чувствовала себя одинокой и беззащитной.
На всем свете не было у нее ни родных, ни близких, ни даже кормилицы, никого, кто мог бы послужить ей опорой в жизни, кроме одной молоденькой служанки [4]. Служанка эта, бойкого ума девица по прозванию Усироми, ходила за ней еще при жизни ее матери. Обе девушки от всей души жалели друг друга и не разлучались ни на одно мгновенье.
В красоте Отикубо не уступала своим холеным и балованным сестрам, но на людях она не показывалась, и потому свет о ней ничего не знал.
Чем старше становилась Отикубо, чем больше входила в разум, тем сильнее страдала оттого, что жизнь к ней так немилосердна и что на долю ее выпадают одни только горести. Она жаловалась на свою судьбу в песнях, всегда таких грустных. Вот одна из них:

Каждое новое утро
Новой бедой грозит,
Новой обидой ранит.
Что мне сулит этот мир?
В чем я найду отраду?

Девушка всегда была печальна. Ее грустный вид без слов говорил о том, как глубоко она чувствовала людскую несправедливость.
От рождения Отикубо была наделена светлым умом и многими талантами. Она могла бы хорошо играть на семиструнной цитре, но кто стал бы учить ее? Только в самом раннем детстве, лет шести семи, она училась у своей матери играть на цитре с тринадцатью струнами [5], и то в совершенстве овладела этим искусством.
Когда ее младшему брату Сабуро, сыну законной жены тюнагона, исполнилось десять лет, он очень полюбил игру на цитре.
— Обучи его, — приказала мачеха, и Отикубо иногда показывала мальчику, как надо играть на цитре.
От скуки в свободные часы она начала заниматься шитьем и скоро научилась отлично владеть иглой.
— Вот это похвально! — обрадовалась мачеха. — Девицы ничем не примечательной наружности должны прилежно учиться какому нибудь мастерству.
И посадила падчерицу за шитье, не давая бедняжке ни минуты отдыха. Отикубо пришлось одной мастерить все наряды для обоих мужей своих старших сестер. Иногда она ночами глаз не смыкала. Чуть опоздает, мачеха начнет донимать попреками:
— Попросишь эту недотрогу сделать сущий пустяк, и то корчит недовольное лицо. Что же она считает подходящей для себя работой, скажите на милость?
Девушка украдкой лила слезы и вздыхала:
— О, как бы я хотела поскорее умереть!
Тем временем торжественно отпраздновали совершеннолетие третьей дочери, Саннокими, и вскоре же выдали ее замуж за одного молодого человека в чине куродо но сесе.
А Отикубо стало еще тяжелее: пришлось шить для зятя новые наряды.
В доме не было недостатка в молодых и красивых прислужницах, но кто из них согласился бы взять на себя такой низкий труд, как работа иглой! Служанки часто издевались над Отикубо, и она, проливая слезы над шитьем, сетовала:

Напрасно путь я ищу,
Чтоб навсегда покинуть
Этот жестокий мир.
Несу я трудную ношу:
Грустную жизнь мою.

Усироми могла поспорить с кем угодно красивой наружностью и длинными прекрасными волосами [6], и потому ее приставили для услуг к новобрачной. Поневоле пришлось подчиниться. Грустно было Усироми, но что могла поделать?
— Самое мое заветное желание в жизни: никогда не разлучаться с вами. Даже когда моя родная тетушка прислала за мной, я и то отказалась покинуть вас. За что же «не судьба послала такое наказание? Почему должна т служить не вам, моей любимой госпоже, а чужой женщине?
— Полно, что за разница, ведь мы по прежнему будем жить в одном доме. Я даже рада, ведь ты ходишь в жалких отрепьях, а теперь тебе подарят новые наряды.
Усироми была полна признательности к своей юной (Госпоже за ее доброту и любовь. Она не в силах была видеть, как Отикубо грустит в одиночестве, и, страдая за нее душой, каждую свободную минуту прибегала к ней. Крепко же доставалось за это Усироми!
— Отикубо по прежнему то и дело зовет к себе эту служанку! — сердилась госпожа Китаноката.
Не часто случалось теперь девушкам поговорить по душам. Даже звать Усироми стали теперь по новому. Мачеха решила, что, раз она служит новой госпоже, то и прежнее имя ей не подходит, и дала ей новое — Акоги.
В свите нового зятя, мужа Саннокими, находился один меченосец [7], очень смышленый молодой человек по имени Корэнари. Ему приглянулась Акоги. Долгое время они посылали друг другу любовные письма и, наконец, вступили в брачный союз. Супруги откровенно, без утайки, говорили обо всем между собой. Акоги часто рассказывала мужу о своей любимой госпоже, о том, какое доброе сердце у Отикубо, как она хороша собой и сколько ей приходится терпеть незаслуженных притеснений и обид от бессердечной мачехи.
Заливаясь слезами, Акоги просила:
— Ах, помоги мне устроить ее счастье! Вот было бы хорошо, если б мою барышню тайком выкрал из дому какой нибудь достойный человек и женился бы на ней.
Акоги с меченосцем все время говорили между собой о грустной участи Отикубо и от души ее жалели, стараясь придумать способ, как помочь ей.
Мать этого меченосца была кормилицей одного знатного молодого человека по имени Митиери. Он был сыном главного начальника Левой гвардии и сам имел звание са кон но сесе: младшего начальника Левой гвардии. Юноша был еще не женат и потому расспрашивал всех о том, какие дочери имеются на выданье в благородных семьях.
Как то раз меченосец завел при нем речь о горькой участи Отикубо, и этот рассказ запал юноше в сердце. Митиери улучил минуту и, оставшись с меченосцем наедине, стал его подробно расспрашивать о ней.
— Ах, несчастная, как, верно, тяжело у нее на душе! — воскликнул он. — Ты говоришь, она происходит из высочайшего рода… Устрой мне с нею тайную встречу!
— Как же так сразу! Ведь она и в уме таких мыслей не держит. Я должен сначала сообщить ей о ваших намерениях и узнать ее ответ.
— Введи меня к ней в покои, введи непременно, ведь она живет отдельно от семьи, у самых ворот…
Меченосец рассказал обо всем Акоги.
— Но у моей госпожи сейчас ничего подобного и в помыслах нет. Я слышала, кроме того, что этот молодой человек — порядочный повеса, — стала возражать Акоги. — Как же я стану уговаривать ее довериться известному ветренику?
Но, увидев, что муж раздосадован отказом, она мало помалу сдалась.
— Хорошо, я поговорю с моей госпожой при удобном случае.
Акоги отвели для жилья тесный закуток рядом с комнатой Отикубо. Но Акоги думала, что ей, как служанке, не подобает стелить свою постель вровень с господским ложем, и уходила спать в клетушку, пол которой был еще ниже, чем в покоях ее молодой госпожи.
Был первый день восьмого месяца года.
Отикубо лежала одна на постели. Не в силах сомкнуть глаз, она послала тихую мольбу к своей покойной матери:
— Матушка, возьми меня к себе, мне так тяжело.
О, если у тебя осталась Хоть капля жалости ко мне, Вернись, возьми меня с собой Не оставляй меня в добычу Печалям горестной земли.
Так искала она утешения в напрасных жалобах. На другое утро Акоги попыталась было завести с ней разговор о любовных исканиях молодого вельможи.
— Муж мой сказал мне то то и то то… Что вы об этом думаете? Ведь нельзя же вам до конца ваших дней оставаться одинокой.
Девушка ничего не ответила. Акоги смутилась и не знала, как продолжать, а в это время ее позвали:
— Подай госпоже Саннокими воду для умыванья! Так и пришлось ей уйти ни с чем.
В глубине души Отикубо решила, что в жизни ей все равно нечего ждать хорошего. Несчастная сирота, потерявшая еще в раннем детстве мать, она только и мечтала о смерти. Даже если б она постриглась в монахини, ей все равно не удалось бы покинуть отцовский дом, где к ней так безжалостны. Нет, уж лучше умереть!
Тем временем меченосец отправился во дворец отца Митиери.
— Ну, что слышно насчет того дела? — нетерпеливо спросил юноша.
— Я потолковал с моей женой, а она говорит: «Так сразу тут ничего не добьешься!» Обычно если у девушки есть родители, то можно как нибудь поторопить сватовство, но отец молодой госпожи настолько под пятой своей супруги, что навряд ли с ним столкуешься.
— Я же тебе говорил с самого начала: устрой нам тайную встречу. В такое семейство не очень то приятно войти на правах законного зятя. Если я ее полюблю, то возьму себе в дом. А если она мне не понравится, то связь можно и прекратить под тем предлогом, что в свете пошли пересуды.
— Я узнаю ее решение и сообщу вам, — сказал меченосец.
— Ты погоди! Надо же мне посмотреть на эту девушку раньше, чем решить окончательно. Как я могу дать свое слово, не повидав ее? Ты скажи, что я, мол, человек верный, не покину ее скоро.
— Не покинете скоро? И это, по вашему, пылкое признание в любви? — нахмурился меченосец.
— Я хотел сказать «никогда», но оговорился. — И Митиери со смехом вручил меченосцу любовное послание. — На, возьми, передай.
Тот с неохотой принял письмо и отдал его Акоги.
— Вот послание для твоей госпожи.
— Ах, что за мерзость! Нет, уж избавь меня! Я не хочу подбивать свою барышню на разные глупости.
— А ты все таки уговори ее написать ответ. Ничего в этом нет дурного.
Акоги отнесла письмо к Отикубо.
— Вот послание от того молодого человека, о котором я вам недавно говорила.
— Что ты делаешь? Если об этом узнает матушка, разве она меня похвалит? — ужаснулась Отикубо.
— А когда ваша мачеха сказала о вас доброе слово? Вот еще была забота с ней считаться!
Отикубо ничего не ответила.
Акоги зажгла свечу и прочла письмо. В нем было только одно это стихотворение:

Едва я узнал, что живешь ты на гнете,
Как сердце мое прилепилось к тебе.
О чистый ключ на горе Цукуба,
[8]
Незримый для путника, скажи мне,
Где ключ к незримой моей любви?

— Какой изящный почерк! — тихонько ахнула от восторга Акоги, но, увидев, что Отикубо осталась безучастной, сложила письмо, спрятала его в ларец и вышла из комнаты.
— Ну как, прочла твоя госпожа письмо? — полюбопытствовал меченосец.
— Нет, и не взглянула даже. Так непрочитанным я его и спрятала.
— Не понимаю. Уж все бы лучше, чем жить так, как она сейчас живет… И нам обоим, глядишь, этот любовный союз пошел бы на пользу.
Наутро тюнагон заглянул по дороге из дому в комнатку своей дочери и увидел, что на ней самое убогое платье. Только длинные черные волосы, красиво рассыпаясь по плечам, несколько скрадывали безобразие этого наряда. Отцу стало жаль девушку.
— Как ты плохо одета! Жаль мне тебя, ты совсем заброшена, но сначала ведь надо позаботиться о законных дочерях. Если подвернется тебе случай устроить свою жизнь, пожалуйста, без церемоний поступай сама как знаешь. Бедняжка, несладко тебе живется!
Отикубо от смущения не могла выговорить ни слова… Под впечатлением этой встречи тюнагон сказал своей жене:
— Сейчас я заглянул к Отикубо. На ней только одно убогое тонкое платье из некрашеной ткани. Нет ли у наших дочерей какого нибудь лишнего старого платья? Нынче ночи такие холодные…
— Ах, я ей все время дарила наряды. И куда только она их подевала? Совсем не умеет беречь!
— Беда с ней! Отикубо рано лишилась материнских забот и к тому же, видно, неряшлива по натуре, — с досадой воскликнул тюнагон.
Госпожа Китаноката велела падчерице сшить парадные хакама для младшего зятя.
— Уж постарайся, сшей как можно лучше. За труды я подарю тебе хорошее платье.
Восторгу девушки не было границ. Она сшила хакама [9] быстро и так красиво, что мачеха осталась довольна и подарила ей со своего плеча старое шелковое платье на вате, украшенное ткаными узорами.
Стояла осенняя пора, когда ледяной ветер пронизывает до костей и не знаешь, как укрыться от холода. Отикубо так зябла, что обрадовалась и этому жалкому подарку. Видно, бедственная жизнь уже надломила ее гордый дух.
У младшего зятя, куродо, был горячий нрав. Он громко возмущался всем дурным, но зато и до небес превозносил все хорошее. Вот и теперь тоже он не поскупился на похвалу:
— Превосходная вещь! Отлично сшита!
Прислужницы пересказали его слова мачехе.
— Потише, не так громко! — прикрикнула она на них. — Еще, чего доброго, Отикубо вас услышит. Она и без того зазнается. Таких надо держать построже. Счастье для нее, что ей приходится услуживать другим, а то она возомнила бы о себе неизвестно что.
Женщины тихонько шептались между собой: — Как только госпоже не совестно так безжалостно говорить о такой милой и скромной девушке!
А между тем Митиери, решившись не отступать от своего, послал Отикубо второе любовное письмо, привязав его к пучку полевого мисканта.
Уже завязали колос В сердце моем побеги любви О прекрасный цветок полевой! Прошелести чуть слышно, Голову тихо склони в ответ.
Ответа не было.
В один из дней, когда лил осенний дождь, он снова послал ей письмо:
«Я слышал, что у вас нежная душа, а между тем вы не знаете сострадания.

Просвета нет в облаках.
Сыплется дождь бесконечный…
И, словно осенний день,
Туманится от печали
Сердце, любящее тебя»

И опять никакого ответа.
Но Митиери, упорствуя, написал снова:

Зыбкий мост облаков
Над стремниной Небесной реки.
[10]
Ты на том берегу.
Берегу я надежду в пути,
Что блеснет мне ответный луч.

Так он писал ей почти каждый день, а Отикубо все не отвечала. Наконец Митиери сказал меченосцу:
— Девушка эта, видно, очень застенчива. Она никогда еще не получала любовных писем и, наверно, даже не знает, как отвечать на них. Но я слышал от тебя, что у нее доброе сердце, открытое для сострадания, так почему же она не пошлет мне хоть самый краткий ответ?
— Вот уж не знаю почему. Может, боится. Мачеха у нее — сущая ведьма. Молодая барышня живет в вечном страхе, только и думает, как бы не прогневить Госпожу из северных покоев каким нибудь пустяком. Того и гляди, из дому выгонит.
— Я же тебе все время говорю, введи меня без дальних слов в покои к девушке, — настойчиво потребовал Митиери, и тот не посмел ослушаться. Оставалось только найти удобный случай.
Десять дней не было вестей от влюбленного. Наконец он написал:

«Пора образумиться мне.
К чему писать понапрасну?
Твоя жестокость растет,
Как в озере Масута
Густеет трава водяная.

Я пытался усмирить свою любовь, но напрасно! Не в силах дальше так страдать, я снова пишу вам, хотя и сам понимаю, что нарушаю этим светские приличия…»
Меченосец сказал Акоги:
— На этот раз непременно нужно дать ответ. Уж ты как нибудь уговори свою барышню, а то молодой господин бранит меня за недостаток усердия…
— Госпожа моя сказала, что не умеет писать любовные письма, — отговаривалась Акоги. — Ты бы видел, как она смутилась.
Она показала письмо Отикубо, но как раз в это время муж второй дочери собирался в отъезд по срочному делу. Отикубо спешно шила для него парадную одежду и опять не ответила на письмо.
Митиери подумал, что она и в самом деле, как говорит Акоги, не умеет писать любовные письма, но он много слышал о том, какое доброе, отзывчивое сердце у Отикубо, и потому не терял надежды. Скорее ему был по душе такой скромный нрав девушки.
— Что ты тянешь! — торопил он меченосца.
Однако на господском дворе всегда толклось много народу и удобный случай все не представлялся. Митиери изнывал от любовной тоски. Но тут стало известно, что тюнагон отправляется в храм Исияма [11] исполнить один свой старинный обет. Все домочадцы принялись осаждать тюнагона просьбами, чтобы он взял их с собой. Даже старух и тех постеснялись оставить дома, одну только Отикубо покинули в ее каморке.
Наканокими, вторая дочь, попробовала было вступиться за сестру:
— Возьмем с собою и Отикубо. Жаль оставить ее, бедняжку, дома в одиночестве.
Но Госпожа из северных покоев и слушать не стала.
— Что за новости! Она никогда порога дома не переступала. Да и как она будет шить в дороге? Ни к чему приучать ее к ненужным развлечениям, пусть ка лучше посидит дома взаперти.
Акоги, как служанку третьей дочери — Саннокими, собрались было красиво нарядить и взять с собой, но она пожалела оставить свою прежнюю госпожу в одиночестве и отговорилась от поездки под предлогом, что у нее внезапно настало месячное очищение и в храме ей появляться нельзя.
— Вот еще выдумки! — рассердилась Китаноката. — Ты это нарочно говоришь, потому что тебе жаль оставить Отикубо.
— Ах, нет, напротив, мне очень досадно, что так случилось. Но ведь срок очищения скоро придет к концу. Если прикажете, я с радостью поеду. Кто же по доброй воле откажется от такого интересного путешествия? Старухи и то просятся… — говорила Акоги так убедительно, что Госпожа из северных покоев наконец поверила и приказала нарядить покрасивее и взять вместо нее в дорогу простую девушку для черной работы, а ей позволила остаться.
В доме начались шумные сборы, поднялась дорожная суматоха, но наконец все уехали, и Акоги в наступившей тишине начала сердечную беседу со своей юной госпожой, чтобы развеять ее грусть. В это время принесли записку от меченосца:
«Я слышал, что ты не поехала в храм вместе с другими. Если это правда, я сейчас же приду».
Акоги написала ему в ответ:
«Госпоже моей нездоровилось, и она осталась дома. Могла ли я покинуть ее? Нам очень скучно. Приходи навестить нас и принеси с собой те картины, которые ты однажды пообещал нам показать».
А надо сказать, что у младшей сестры Митиери, носившей высокое звание младшей императрицы, было много свитков с красивыми картинами. Меченосец как то говорил Акоги, что если молодой господин начнет посещать Отикубо, то он непременно покажет им эти свитки.
Меченосец показал Митиери записку, полученную им от Акоги.
— Так это рука твоей жены, Корэнари? Очень красиво пишет. Вот случай, которого мы ждали. Ступай туда, все устрой.
— Дайте мне на время один свиток с картинами.
— Нет, я сам покажу ей, как ты мне раньше советовал. Когда буду у нее…
— Кажется, сейчас и в самом деле подвернулся удобный случай, — согласился меченосец.
Митиери, смеясь, прошел в свои покои и нарисовал на белой бумаге недовольную физиономию мужчины: палец во рту, губы наморщены. Внизу он написал:
«Вы хотели полюбоваться на картины, извольте, посылаю вам одну.

Сжаты печально уста.
Устало глаза глядят.
Может ли быть иначе?
Мало в жизни утех
У тех, к кому так жестоки.

Впрочем, это письмо — ребячество с моей стороны».
Собираясь отнести послание господина, меченосец сказал своей матери, которая некогда была кормилицей Митиери:
— Приготовь каких нибудь вкусных лакомств и уложи их в корзинку. Я скоро за ними пришлю.
Он отправился к дому тюнагона и вызвал Акоги.
— А где же картины? — полюбопытствовала она.
— Вот здесь. Отдай ка это письмо барышне, тогда все узнаете.
— Опять какой нибудь обман, — нахмурилась Акоги, но все же отнесла письмо своей юной госпоже.
Отикубо томилась от скуки и потому пробежала его взглядом.
— Что такое? Ты просила свитки с картинами? — воскликнула она.
— Да, я писала о них меченосцу, а господин сакон но сесе, верно, видел мое письмо.
— О, как это неприятно! У меня такое чувство, будто заглянули в самую глубь моего сердца. Для такой затворницы, как я, лучше оставаться безучастной ко всему на свете, — сказала Отикубо с недовольным видом.
Меченосец позвал Акоги, и она вышла к нему.
— А кто остался сторожить дом? — спросил он будто невзначай. — Как у вас стало пусто и уныло! Я сейчас пошлю к своей старушке за лакомством. — И он отправил нарочного к своей матери с наказом прислать все вкусное, что только найдется в доме.
Та уложила разные лакомства как можно красивее в две корзинки. Большую из них она наполнила до краев всевозможным рисовым печеньем, белым и красным вперемежку, не забыла даже положить сверток с поджаренными зернами риса. И послала сопроводительное письмо:
«Такие кушанья едят неохотно даже в бедных домах. Боюсь, что особам, живущим во дворце, они придутся не но вкусу. Этот жареный рис прошу передать девочке для услуг, как бишь ее по имени, кажется, Цую».
Зная, как грустно живется покинутой всеми Отикубо, старуха всячески старалась показать, что рада услужить ей хоть малостью.
Увидев корзинки с лакомствами, Акоги воскликнула:
— Это странно. По какому случаю и жареный рис, и сладости? Что ты затеял?
Меченосец засмеялся:
— Знать ничего не знаю. Зачем бы я стал дарить такие пустяки? Это моя старуха додумалась своим разумом. Эй, Цую! Возьми убери это куда нибудь.
И Акоги с меченосцем стали, как всегда, толковать о своих господах. Решили, что молодой господин вряд ли пожалует в такую дождливую ночь, и спокойно легли спать.
Отикубо тоже прилегла и одна в ночной тишине стала перебирать струны своей цитры. Полилась прекрасная, полная задушевной грусти мелодия.
Меченосец заслушался.
— Как чудесно она играет!
— Правда, хорошо? А ведь покойная госпожа учила ее музыке очень недолго, когда девочке было всего лет шесть…
Пока они так мирно беседовали между собой, Митиери украдкой приблизился к дому. Он послал одного из слуг сказать меченосцу:
— Выйди ко мне немедленно для важного разговора. Тот сразу все понял и в замешательстве отозвался:
— Слушаюсь, сейчас иду! — и торопливо вышел. Акоги тем временем пошла к своей госпоже.
— Ну, что же? — спросил Митиери. — Я приехал в такой проливной дождь, неужели мне возвращаться ни с чем'
— Вы так внезапно пожаловали, даже не предупредили меня заранее Как же так вдруг! — упрекнул его меченосец. — А ведь еще неизвестно, что скажет молодая госпожа. Вряд ли что нибудь выйдет сегодня.
— Не строй такой постной рожи! — И Митиери наотмашь ударил меченосца.
Тот кисло улыбнулся.
— Что с вами поделаешь! Извольте выйти из экипажа. И он показал Митиери дорогу в дом.
Слугам было приказано прислать экипаж утром пораньше, пока еще будет темно.
Меченосец остановился возле двери в свою комнату и стал тихим голосом давать юноше советы, что дальше делать. В такую позднюю пору можно было не опасаться внезапных гостей.
— Я сначала погляжу на нее хоть в щелку, — сказал Митиери.
Меченосец схватил его за рукав.
— Постойте! Вдруг она покажется вам но такой красивой, как вы ожидали? Что тогда? Как в романах пишут, любезник взглянул на нее, а она — безобразная уродина…
— Ну, тогда я вместо шляпы прикрою голову рукавом и убегу, — засмеялся Митиери.
Меченосец спрятал его возле решетчатого окна [12], а сам решил караулить снаружи, опасаясь, как бы слуги, оставленные сторожить дом, не приметили незваного гостя.
Митиери заглянул внутрь. Тесная каморка была еле освещена тусклым огоньком светильника, зато ни церемониальный занавес, ни ширмы не мешали взору, все было хорошо видно.
Лицом к нему сидела какая то миловидная женщина с длинными прекрасными волосами, должно быть, Акоги. Поверх тонкого белого платья на ней было надето второе — из блестящего алого шелка.
Перед ней, опираясь на локоть, полулежала на постели совсем юная девушка. Наверно, она! Белое платье облегало ее тонкий стан свободными легкими складками, ноги были прикрыты теплой одеждой из красного шелка на вате… Она глядела в другую сторону, лица почти не было видно. Головка у нее была прелестной формы, волосы удивительно красиво падали на плечи, но не успел он налюбоваться, как огонь вдруг погас.
«Какая досада!» — подумал Митиери, и в душе его вспыхнула решимость добиться победы во что бы то ни стало.
— Ах, какая темнота! Ты говорила, что к тебе пришел твой муж. Иди к нему скорей!
Голос девушки, такой нежный, красивый, пленял слух…
— К мужу пришел гость, а я пока побуду с вами. Дома почти никого не осталось, должно быть, вам страшно одной, — ответила прислужница.
— Мне часто бывает страшно. Я уж привыкла.
Когда Митиери вышел из своего тайника, меченосец начал его поддразнивать:
— Ну, что скажете? Проводить вас домой? А где же ваша шляпа? Изволили забыть ее с перепугу?
— О! Ты человек пристрастный, ведь ты без памяти влюблен в свою жену, — усмехнулся в ответ Митиери. А сам в это время думал: «Какое старое, изношенное платье у бедняжки! Ей будет совестно передо мной…» — Позови свою жену поскорей и ложись ка спать, — нетерпеливо приказал он.
Меченосец пошел к себе в спаленку и позвал Акоги.
— О нет, эту ночь я проведу возле госпожи. А ты ложись поскорее спать или в нашем закутке, или где сам знаешь, — начала было отнекиваться Акоги.
— Я только хочу передать тебе то, о чем рассказал мне мой гость. Это очень важное дело. Выйди ко мне хоть на минутку, — попросил он снова через служанку Цую.
Наконец Акоги отодвинула в сторону дверь и крикнула в сердцах:
— Ну, в чем дело? Что ты здесь буянишь?
Меченосец обнял ее:
— Гость сказал мне: «Не спи один в такую дождливую ночь». Идем со мной!
Акоги засмеялась.
— Послушайте его! Вот нашел важное дело!
Но меченосец насильно заставил ее лечь с ним рядом и, не говоря ни слова, прикинулся спящим.
Сон не шел к Отикубо. Полулежа на своей постели, она стала перебирать струны цитры и тихо запела:

Когда весь мир земной
Мне кажется печальным,
Хочу средь горных скал
Убежище найти,
Навеки от людей укрыться.

Митиери устал ждать и, подумав, что сейчас настала удобная минута — поблизости никого нет, — ловко при помощи кусочка дерева приподнял верхнюю створку решетчатого окна и пробрался в комнату.
Отикубо в испуге хотела было бежать, но он крепко сжал ее в объятиях.
Акоги, спавшая вместе с меченосцем в соседней комнате, услышала, как стукнуло окно. «Что там такое!» — в испуге подумала она и попыталась было вскочить с постели, но меченосец силой удержал ее.
— Пусти меня! Там створка окна стукнула. Пойду посмотреть, что случилось.
— А, пустое! Это собака. Или крыса. Нечего бояться. С чего ты так всполошилась? — уговаривал он жену.
— Нет, что то неладно. Уж, наверно, ты подстроил что нибудь. Оттого меня и не пускаешь.
— С чего бы это я стал строить козни! Успокойся, ляг! — Крепко обняв жену, он заставил ее лечь снова.
В страхе за свою госпожу Акоги горько плакала и сердилась, но вырваться так и не смогла.
— Ах, несчастье! Ах ты, бессердечный!
Между тем Митиери, держа девушку в объятиях, распустил на ней пояс и лег рядом с ней на ложе. Вне себя от ужаса и отчаяния Отикубо заливалась слезами, дрожа всем телом.
— Вы так грустны! Мир кажется вам обителью печали. Вы хотите скрыться в глубине гор, где вас не настигнут вести о земных горестях, — попытался заговорить с ней Митиери.
«Кто это так говорит со мной? — подумала Отикубо. — Ах, наверно, тот знатный юноша!»
И вдруг она вспомнила, что на ней старое платье и заношенные хакама! Девушке захотелось тут же умереть на месте со стыда, и она зарыдала. Вид ее печали невыразимо трогал сердце. Митиери в душевном смятении не находил слов утешить ее.
Акоги была рядом, за стеною, и до нее донесся звук приглушенных рыданий госпожи. «Так и есть!» — подумала она и в тревоге хотела было бежать на помощь, но меченосец снова не пустил ее.
— Что же это! Погубил мою госпожу, а меня держишь силой! О, недаром мне почудилось что то неладное, жестокий ты, низкий человек! — Акоги, не помня себя от гнева, вырывалась из рук меченосца.
А тот лишь посмеивался:
— Знать ничего не знаю, зачем зря меня винить! Вор не мог сейчас забраться в опочивальню твоей госпожи. Значит, там любовник. Какой толк бежать туда сейчас, подумай сама.
— Нечего прикидываться, будто ты здесь ни при чем, — рыдала Акоги. — Говори сейчас, кто этот мужчина? Ах, ужасное дело! Бедная моя барышня!
— Что за ребячество! — потешался меченосец.
Акоги еще сильнее рассердилась на него.
— И я доверилась такому бессердечному человеку! — воскликнула она с горечью.
Меченосцу стало жаль ее.
— По правде говоря, молодой господин пожаловал сюда, чтобы побеседовать с твоей госпожой. Что здесь дурного? Зачем так шуметь? Видно, их союз был заключен еще в прежней жизни [13]. Против судьбы не поспоришь.
— Ты мне и словом не обмолвился, а госпожа моя подумает, что я с тобой в сговоре, вот что мне горько! Ах, зачем только я покинула ее нынче ночью! — сетовала Акоги, негодуя на мужа.
— Не тревожься, она поймет, что ты ни о чем не знала. За что ты так сердишься на меня? — И не давая ей времени опять разразиться упреками, меченосец снова заключил жену в объятья.
Митиери тихо говорил девушке:
— Отчего вы так бесчувственны к моей любви? Пусть я человек ничтожный, но все же, мне кажется, вам незачем приходить в такое отчаяние. Сколько раз посылал я вам письма, а вы ни разу не удостоили меня ответом! Я решил было не утруждать вас больше, раз я так вам противен. Но не знаю сам почему, с тех пор как я начал писать вам, вы мне сделались очень дороги. Ах, должно быть, ваша ненависть ко мне предопределена еще в прошлой жизни, и потому я не питаю чувства горечи за то, что вы ко мне так жестоки.
Отикубо казалось, что она умрет со стыда. На ней было только одно тонкое платье и хакама, изношенные до того, что местами сквозило нагое тело. Не описать словами, как ей было тяжело. По ее лицу струился холодный пот, еще более обильный, чем слезы. Заметив, в каком она состоянии, Митиери проникся к ней жалостью и нежностью. Он начал всячески успокаивать ее и утешать, но Отикубо не в силах была вымолвить ни слова.
Сгорая от стыда, девушка в душе винила во всем Акоги.
Наконец кончилась эта грустная ночь. Раздался крик петуха.
Митиери воскликнул в тоске расставанья:

— Всю ночь до рассвета
Ты только слезы лила…
Я полон печали,
И все ж ненавистен мне
Крик петуха поутру

Молю, отвечайте мне хоть иногда, а то я подумаю, что вы совсем дикарка, не знающая света.
И вдруг Отикубо невольно, словно в полузабытьи, прошептала:

Ты полон печали…
В устах моих замер ответ.
И вторит рыданью
Крик петуха поутру.
Утру я не скоро слезы.

Голос ее ласкал слух. До тех пор Митиери был влюблен не слишком глубоко, но с этого мгновения полюбил по настоящему.
— Экипаж прибыл! — донеслось с улицы.
— Пойди доложи! — велел меченосец жене.
— Нынче ночью я прикинулась, будто ничего не слышу, значит, если я прибегу к ней так рано, она поймет, что я все знала. Подлый ты человек! Из за тебя моя дорогая госпожа меня возненавидит.
В своей ребяческой досаде Акоги казалась ему еще милее прежнего.
— Ну что ж! Если госпожа твоя тебя возненавидит, то я еще крепче буду любить, — пошутил меченосец и, подойдя к окну комнаты Отикубо, подал условный знак, кашлянув два три раза.
Митиери быстро вскочил с постели и стал помогать Отикубо переодеться в дневную одежду. Увидев, что девушка стынет от холода, потому что у нее нет даже тонкого платья хитоэ [14], он снял с себя свое и накинул ей на плечи. Отикубо до крайности смутилась.
Акоги между тем была в большом затруднении. Она не посмела дольше без всякого явного повода оставаться у себя в комнате и явилась к своей госпоже. Отикубо лежала на постели. Пока Акоги раздумывала, с чего бы начать разговор, прибыли два письма — и от ее мужа, и от Митиери.
В письме меченосца говорилось:
«Несправедливо нападать на меня с такими жестокими упреками за то, что совершилось прошлой ночью без моего ведома. Вперед я не буду сопровождать молодого господина, если твоей госпоже будет грозить малейшее неуважение. Испуганная тем, что произошло вчера, ты боишься, как бы не случилось в будущем чего нибудь еще худшего, и, верно, клянешь меня, думая: „Какой негодяй! Он мог обидеть даже мою кроткую госпожу!“ Из за этого мне стала несносной самая мысль о любовном союзе между нашими господами. Но как быть? Молодой господин шлет письмо. Надо дать на него ответ. Так уж в свете водится. А ты со своей стороны напиши мне обо всем, что тебя тревожит».
Акоги подала Отикубо любовное послание от Митиери.
— Вот письмо к вашей милости. Странное дело, вчера я вдруг уснула крепким сном и не заметила, как наступило утро… Впрочем, вы, верно, думаете, что я ищу оправданий.
Акоги пыталась угадать, что на сердце у ее юной госпожи.
— Если б только я знала, разве я стала бы молчать! — всячески клялась она в своей невиновности, но ответа не было. Отикубо продолжала лежать неподвижно.
— Так вы все таки думаете, что я знала! Какая жестокость! Я много лет служила вам верой и правдой. Неужели я решилась бы на такое бесчестное дело! Вас покинули одну дома, я пожалела вас, отказавшись от чудесной поездки, и вот награда! Вы даже не хотите слушать никаких оправданий. Если ваше сердце ничем нельзя тронуть, то как могу я служить вам? Уйду куда глаза глядят! — плакала Акоги.
Отикубо стало жаль ее.
— О нет, я не думаю, что ты об этом знала заранее. Все случилось так неожиданно, так внезапно! Но как ни велико мое отчаяние, к нему еще примешивается стыд, ведь он видел меня в таком жалком тряпье. Если б жива была моя матушка, разве могло бы со мной случиться такое несчастье? — говорила Отикубо, роняя слезы.
— Это сущая правда. У вас презлая мачеха. Наверно, господин сакон но сесе услышал о том, как она бессердечна, и проникся сожалением к вашей участи. Понимаю, каково у вас сейчас на душе. Но все же если только чувство молодого господина к вам останется неизменным, то радоваться надо тому, что случилось, а не плакать.
— Ах, на что я могу надеяться! Он видел меня в лохмотьях… Кто может полюбить такое пугало! А что скажет моя строгая мачеха, когда слухи дойдут до ее ушей? «Если она взяла себе мужа и собирается без моего ведома шить на чужую семью, — скажет мачеха, — то нечего ей оставаться в моем доме».
Увидев, в каком страхе находится Отикубо, Акоги стала ее успокаивать:
— Ну и пусть, вот еще беда! Что же вам весь свой век, что ли, здесь мучиться! Да это счастье, если она вас выгонит! До каких пор можно терпеть! Разве не пугает вас мысль о том, что вам придется все время шить на ее зятьев?
Между тем посланец попросил дать ответ на письмо.
— Скорее прочтем это послание. Ведь слезами теперь горю не поможешь.
Акоги раскрыла письмо и показала его своей госпоже. Она пробежала его глазами, не подымая головы.

Кто скажет, отчего
Люблю тебя сегодня по иному?
Влюбленность прежних дней
Теперь ничто, поверь,
Пред этой новою любовью.

В письме было лишь это стихотворение, и больше ничего. Отикубо не стала отвечать, сославшись на нездоровье.
Акоги написала меченосцу:
«Не по сердцу мне твои поступки. Что все это означает? Вчерашнее твое поведение отвратительно, подло, чудовищно! Ты обнаружил такую бездну душевной низости, что я не смогу доверять тебе в будущем. Госпожа моя так жестоко страдает, что до сих пор не может подняться с постели. Письмо молодого господина осталось непрочитанным. Мне так жаль мою госпожу! Душа надрывается глядеть на нее!»
Меченосец поспешил рассказать обо всем Митиери. Тот не поверил, что он настолько противен девушке, а подумал, что она стыдится своего нищенского наряда, пожалел ее и еще больше затосковал по ней.
В тот же день он написал ей другое письмо: «Отчего бы это? Вы по прежнему суровы ко мне, а между тем моя нежность к вам все растет.

Все пламенней люблю,
А ты сказала ль «да»?
Льда сердца твоего
Не в силах растопить
Любовный пламень мой».

В письме меченосца говорилось:
«Будет очень плохо, если барышня твоя и на этот раз не даст ответа. Надо постараться, чтоб они полюбили друг друга всей душой. Чувство молодого господина, как я вижу, долговечное. Он и сам так говорит».
Акоги стала упрашивать свою госпожу на этот раз непременно ответить на письмо. Но при мысли о том, какое впечатление должен был произвести ее жалкий вид на Митиери, Отикубо не помнила себя от стыда и отчаяния и никак не могла собраться с духом написать ответ. Она лежала на постели, накрывшись с головой одеялом.
Устав уговаривать ее, Акоги написала мужу:
«Госпожа моя прочла письмо, но так страдает, что не в силах отвечать. Ты пишешь, что любовь молодого господина прочна и долговечна. Как можно об этом судить? Ведь не прошло и дня со времени их первой встречи… Если господин сакон но сесе рассердится на то, что ответа опять не было, постарайся как нибудь смягчить его досаду».
Меченосец показал Митиери письмо своей жены.
— О, жена у тебя умница, умеет кстати сказать слово, — улыбнулся Митиери. — А химэгими [15], должно быть, почувствовала легкую дурноту от избытка застенчивости и смущения…
Между тем Акоги была одна, посоветоваться ей было не с кем. Сердце у нее разрывалось на тысячу частей от тревоги. Ей не сиделось на месте. Она принялась смахивать пыль, но прибрать покрасивее комнатку Отикубо никак не удавалось: не было ни ширм, ни занавеса. Отикубо все лежала неподвижно. Акоги хотела было поднять ее, чтобы привести в порядок постель. Лицо девушки опухло от слез, глаза покраснели до того, что она стала сама на себя не похожа. Акоги, пожалев ее, заботливо сказала ей тоном старшей:
— Причешите волосы.
Но Отикубо только проронила в ответ:
— Мне совсем худо, — и даже не подняла головы.
У Отикубо было несколько цепных вещей, доставшихся ей по наследству от покойной матери, и среди них очень красивое зеркало.
«Хорошо, что хоть зеркало есть! — подумала Акоги и, обтерев его, положила у изголовья Отикубо. Акоги хлопотала, выполняя одна за двоих работу и камеристки и простой служанки. — Сегодня он придет непременно», — думала она с тревогой.
— Простите за смелость, но эти хакама еще совсем новые… Как досадно! Первая встреча, и вдруг он увидел вас в таком жалком уборе…
На Акоги были нарядные хакама, которые она надела всего раз другой во время ночного дежурства в господских покоях. Она решила тайком от всех подарить их Отикубо.
— С моей стороны это, конечно, большая дерзость… Но ведь никто не узнает. Пожалуйста, не отказывайтесь.
Отикубо стыдилась принять подарок, но в то же время ей слишком горько было думать, что и нынешней ночью она предстанет перед своим возлюбленным в таком жалком виде, и она, поблагодарив, нехотя надела их.
— На празднике по случаю совершеннолетия вашей сестры Саннокими мне подарили две три палочки для возжигания ароматов. Сейчас они нам пригодятся.
Акоги зажгла палочки и окурила ароматом платье Отикубо.
«Необходим широкий занавес, чтобы загородить постель, — думала она. — Как быть, ума не приложу. Может, взять в долг на время у кого нибудь? Ночная одежда у нее совсем плохая, тонкая… У кого бы попросить красивую одежду?…»
У Акоги голова пошла кругом от забот. Она решила срочно послать письмо своей тетке, муж которой раньше служил в императорском дворце, а теперь был назначен правителем провинции Идзуми.
«Прошу вас не отказать мне в неотложной просьбе. Одна важная особа должна провести ночь в нашем доме, потому что дорога грозит ей бедой [16]. Нужен занавес. А ночная одежда моей госпожи мне кажется совсем не подходящей для такой важной гостьи. Нет ли у вас хорошей? Пожалуйста, одолжите на время. Я бы не стала тревожить вас по пустякам…» — торопливо писала Акоги.
Тетка ответила ей:
«Я так была огорчена твоим долгим молчанием, что очень рада этому случаю. Напишу тебе обо всем после, а теперь о деле. Ночная одежда у меня самая грубая, но ведь я сшила ее для себя самой. У вас в доме, наверное, много таких. Посылаю и занавес».
Теплая одежда на вате была двухцветной: верх светло пурпурный, а подкладка синяя. Радости Акоги не было конца. Она с торжеством показала новый наряд своей госпоже. Но как раз когда Акоги поспешно развязывала шнуры занавеса, появился Митиери, и она провела его к своей госпоже. Отикубо все еще лежала на постели. При виде гостя она из вежливости хотела было встать.
— Зачем вы встаете, вам ведь нездоровится! — ласково сказал ей Митиери.
Одежды девушки благоухали. На ней были и красивое хитоэ и нарядные хакама. Чувствуя, что сейчас она одета не хуже других, Отикубо не испытывала прежнего жгучего стыда и Митиери тоже почувствовал себя спокойнее. В эту ночь Отикубо иногда решалась проронить несколько слов в ответ своему возлюбленному. Наступил рассвет, прервав любовные речи юноши.
Доложили, что прибыл экипаж.
— Что это, как будто дождь! Подождите немного, — отозвался он, не поднимаясь с ложа.
Надо было молодым господам подать воды для умывания и завтрак. Акоги отправилась на кухню. Вообще в отсутствие господ в доме ничего не готовили, но она попробовала выпросить что нибудь у стряпухи.
— Прошлым вечером к моему мужу зашел один приятель, чтобы потолковать о делах, но из за проливного дождя ему пришлось заночевать. Хотелось бы угостить его завтраком, да, на беду, у меня ничего нет. Извини, пожалуйста, за просьбу, но не дашь ли ты мне немного вина? И не осталось ли у тебя немного сушеных водорослей на закуску? Дай хоть чуточку.
— Ах, от души жалею тебя. Досадно, конечно, если нечем угостить знакомого человека. У меня, пожалуй, найдутся кой какие лакомства. Я берегла их к приезду хозяев.
— О, когда господа пожалуют, то, верно, сразу же будет устроено славное угощение в честь их приезда. На это ты первая мастерица!
Акоги заметила, что стряпуха пришла в хорошее расположение духа, и без дальних церемоний наполнила вином стоявший поблизости кувшинчик.
— Оставь, пожалуйста, хоть немного на донышке.
— Хорошо, хорошо! — отозвалась Акоги и, завернув в бумагу немного сушеных водорослей и рисовых зерен, положила сверток в корзинку для угля и понесла в свою комнату. Позвав служаночку Цую, она приказала ей: — Приготовь ка завтрак, да смотри, повкуснее, — а сама отправилась искать красивый поднос.
Но первым делом она стала думать, где можно найти тазик для умывания. «У моей госпожи, конечно, такого не найдется. Возьму ка я на время тазик Саннокими и подам в нем воду», — сказала она самой себе и распустила по плечам свои скрученные в узел волосы, чтобы предстать перед господами в подобающем виде.
Отикубо лежала на постели, истомленная душевной мукой. Появилась Акоги в красивой одежде, наряженная самым парадным образом, поясок повязан с изящной непринужденностью… Сзади со спины было видно, что ее длинные черные волосы стелются за ней по полу. Меченосец проводил свою жену влюбленным взглядом.
По дороге в покои Отикубо Акоги сказала как бы про себя:
— Оставить, что ли, оконные решетки закрытыми?
Митиери услышал, и ему захотелось посмотреть на свою возлюбленную при ярком свете.
— Госпожа приказала открыть окно. Здесь очень темно, — сказал он.
Акоги подставила себе под ноги какой то случайно стоявший на веранде ящик и подняла решетчатую раму. Митиери встал с ложа, оделся и спросил:
— Что, экипаж мой прибыл?
— Стоит перед воротами.
Он уже собрался уходить, как вдруг Акоги подала на подносе изысканный завтрак. Не был забыт и тазик с водой для умывания.
«Что за чудо!» — удивился Митиери, так много слышавший о том, в какой нищете живет девушка. Он никак не мог взять в толк, откуда что взялось.
По счастью, начал накрапывать небольшой дождь. Кругом было безлюдно и тихо. Собираясь уходить, Митиери бросил быстрый взгляд на свою возлюбленную. В ярком утреннем свете она показалась ему невыразимо прекрасной и еще желанней прежнего. Когда Митиери ушел, Отикубо немного отведала от поданных на завтрак лакомств и потом снова легла.


***

Близилась третья свадебная ночь, когда полагается угостить молодых особыми лакомствами. Что было делать?
«Он непременно пожалует», — думала в тревоге Акоги, но посоветоваться ей было не с кем, и она снова написала своей тетке в Идзуми:
«Я от всей души благодарю вас за то, что вы прислали мне все, о чем я просила. Боюсь надоесть вам своими просьбами, но случилось так, что нынешним вечером мне непременно надо подать гостям рисовое печенье — мотии [17]. Пожалуйста, пришлите вместе с ним еще немного каких нибудь сладостей. Я думала, что гостья пробудет у нас всего день другой, но ей придется сорок пять дней ожидать, чтобы можно было продолжать дорогу со счастливым предзнаменованием. Позвольте мне оставить у себя ненадолго присланные вами вещи. Кстати, не найдется ли у вас красивого тазика для умывания? Простите, что я докучаю вам множеством просьб, но вы, тетушка, всегда были для меня главной опорой в жизни…»
От Митиери прибыло любовное послание:

Вдали от тебя, в одиночестве,
Хочу быть с тобой неразлучно,
Как телу всегда сопутствует
Кто отраженный образ
В глубинах ясного зеркала.

Отикубо впервые послала своему возлюбленному ответную песню:

Пусть верным спутником кажется
Послушное отраженье,
Но слишком оно изменчиво.
Любой появляется образ
В глубинах ясного зеркала.

Почерк у нее был удивительно изящный. Восхищенный взгляд, которым смотрел на ее письмо Митиери, без слов говорил о том, что любовь в его сердце обрела новые силы. Акоги получила от своей тетушки такой ответ: «Я всегда мечтала заменить тебе твою покойную мать, ведь у меня нет собственных дочерей. Заботиться о тебе, как о родном детище, окружить тебя самым нежным попечением, чтобы жизнь твоя текла легко и радостно, — вот что было всегда моим самым заветным желанием. Но, сколько раз я ни присылала за тобой, ты неизменно отвечала мне отказом. Как же было мне не обижаться на тебя! Распоряжайся как хочешь всем, что я тебе прислала. Посылаю тебе и тазик для умывания. Но я удивлена! Ведь во дворце, где ты служишь, такие вещи должны быть в изобилии… Что ж ты раньше не попросила меня прислать их? Неприятно и унизительно нуждаться в самом необходимом. Как это могло случиться? Мотии — дело нехитрое, я сейчас же их приготовлю. Но твои просьбы наводят меня на мысль, что в доме у вас появился молодой зять. Верно, готовится угощение в честь третьей ночи. Что б там ни было, хочу тебя повидать, я стосковалась по тебе.
Проси у меня все, что только тебе понадобится. Муж мой управляет владениями, приносящим очень хороший доход, и я могу прислать любую вещь, в которой у тебя встретится нужда».
Акоги была вне себя от радости, получив это письмо, такое нежное и ласковое. Она показала его своей госпоже.
— К чему это угощение? — недоуменно спросила Отикубо.
— Так. Есть один маленький повод, — лукаво усмехнулась Акоги.
Скоро из дома ее тетки доставили великолепный о дзэн [18]. Тазик для умывания тоже радовал глаза. В большой корзине был ослепительно белый рис и бережно завернутые в бумагу лакомства и закуски.
«Нынче как раз третья ночь поело их первой встречи, — думала Акоги, вынимая из корзины и раскладывая на подносе разные кушанья: сухую рыбу, фрукты, каштаны. — Я смогу подать отличное угощение, как следует по обычаю».
Но когда день стал склоняться к вечеру, дождь, притихший было, полил снова, грозя сделать дороги непроезжими. У Акоги душа была не на месте от страха, что обещанное теткой «печенье третьей ночи» не успеет прибыть вовремя. Но вдруг слуга под большим зонтом принес ларец из дерева магнолии. Словами не выразить, как обрадовалась Акоги.
Открыла крышку, взглянула… И когда только тетушка успела? Было там и печенье двух сортов с душистыми травами, и обычное печенье тоже двух сортов, все самого миниатюрного размера, и притом искусно окрашенное в разные цвета… А в сопроводительной записке говорилось:
«Я изготовила это печенье второпях. Вряд ли я сумею угодить своей стряпней изысканному вкусу твоих гостей. Очень жалею, что у меня не было возможности проявить в полной мере мое усердие».
Посланец спешил вернуться, пока дождь не сделает дорогу совсем непроходимой, он даже отказался от угощения и только выпил немного вина.
Акоги, полная радости, поспешно набросала короткое письмецо:
«Благодарность мою не выразить словами!»
Наконец все приготовления были успешно закончены. О, счастье!
Она положила немного печенья в чашечку с крышкой и отнесла своей госпоже.
С наступлением темноты дождь полил такими яростными потоками, что страшно было даже голову высунуть из дома.
Митиери сказал меченосцу:
— Жаль, но, кажется, нельзя будет мне туда поехать. Взгляни, что делается на дворе.
— Вы только начали посещать этот дом, — ответил меченосец с озабоченным видом, — были там всего раз другой. Очень досадно, если сегодня вы не сможете поехать. Но, на беду, зарядил такой дождь… Что ж делать, это не ваша вина. Извольте только написать госпоже, почему вы сегодня не можете быть у нее.
— Это верно.
Митиери поспешно взялся за кисть:
«Я думал посетить вас нынче ночью, но проливной дождь помешал мне. Не подумайте обо мне дурного. Сердце мое по прежнему вам предано».
Меченосец отправил Акоги записку:
«Я скоро буду. Молодой господин тоже собирался к вам и очень огорчен тем, что дороги стали непроезжими».
Все хлопоты Акоги кончились ничем. В жестокой досаде она ответила меченосцу:
«Ах, вот оно что! Дождь, видите ли, помешал! А разве не говорит старая песня:

Пусть льется дождь еще сильней.
Я встречусь все равно
С моей любимой.

Но у господина сакон но сесе нет сердца! Ты пишешь самым беззаботным образом, что явишься к нам один. Навлек на мою госпожу такое несчастье, а самому и горя мало! О, недаром поется в песне:

Но если этой ночью
Ты не придешь ко мне,
Что ждать тебя напрасно?

Так он не изволит прийти даже на третью ночь! Ну и пусть!»
Отикубо написала только:

Ах, часто и в былые дни
Роняла я росинки слез
И смерть звала к себе напрасно,
Но дождь печальной этой ночи
Сильней намочит рукава.

Письма эти были доставлены поздно вечером. Уже минул час Пса [19].
Когда Митиери при свете огня увидел стихотворение Отикубо, его сердце переполнилось жалостью к ней. Прочтя письмо жены меченосца, он заметил:
— Здесь много несправедливых упреков, но ведь нынче и в самом деле третья ночь! Пропустить ее не предвещает ничего хорошего.
Дождь полил еще сильнее. В печальной задумчивости юноша полулежал, опершись щекой на руку.
Меченосец, тяжело вздохнув, собрался было отправиться в дорогу один, но Митиери окликнул его:
— Подожди немного! Ты что хочешь делать? Идти туда?
— Да, я хочу сказать им несколько слов в утешение.
— Ну, в таком случае и я с тобой.
— Вот это отлично!
— Достань мне большой зонт. Я сейчас переоденусь. — И с этими словами Митиери прошел в глубь дома, а меченосец отправился искать зонт.
Между тем Акоги, не зная, что Митиери решился прийти пешком, несмотря ни на что, громко жаловалась:
— Ах, проклятый дождь!
Отикубо увидела, что Акоги выходит из себя от досады, и, стараясь скрыть огорчение, спросила:
— Отчего ты так бранишь его?
— Да, если б он еще моросил понемногу! Так вот нет же, как назло, хлынул потоком, противный!
Отикубо еле слышно прошептала слова из одной песни о любви:

Узнав о печали моей,
Дождь пролил потоки слез…

«Что у нее на сердце?» — смутилась Акоги и молча прилегла, подперев голову рукой.
Между тем Митиери скинул с себя верхнюю одежду, надел взамен простое некрашеное платье и пустился в дорогу в сопровождении одного только меченосца. Спрятавшись от дождя вдвоем под одним огромным зонтом, они потихоньку открыли ворота и крадучись вышли на дорогу.
Стояла непроглядная тьма. Спотыкаясь, путники еле брели по скверной, усеянной выбоинами дороге, как вдруг на перекрестке им попалась навстречу ватага каких то челядинцев с факелами в руках.
Крича во все горло, они сгоняли прохожих с дороги; видно, должна была проехать важная персона.
Улица была такая тесная, что укрыться от них было негде. Митиери и меченосец попробовали было пройти незамеченными вдоль стены, прикрываясь зонтом, чтобы их не узнали в лицо, но стражники загалдели:
— Эй вы там, прохожие люди! Куда это вас несет ночью в темноте под проливным дождем? И почему вы только вдвоем? Хватай их!
Что было делать! Пришлось остановиться, как было приказано, на самом краю дороги. Стражники, размахивая факелами перед самым их носом, орали:
— Гляньте ка, да у них ноги совсем белые! Выходит, это не грабители с большой дороги.
Но один возразил:
— Так что же! У домушников ноги всегда белые.
Митиери с меченосцем попробовали было пройти дальше, но стражники крикнули:
— Наглецы! Как вы смеете стоять во весь рост! А ну, кланяйтесь в землю, живо! — и давай молотить кулаками но зонту.
Хочешь не хочешь, пришлось бить челом на грязной, покрытой навозом дороге.
Но грубияны не унимались:
— А а, вы еще нарочно зонтом загораживаетесь! — и потянули зонт в сторону, так что оба молодых человека свалились прямо на груду навоза.
А стражники, освещая их огнем факелов, издевались над ними:
— Вон на том, глядите, шелковые штаны. Это какой нибудь бедняк вырядился так, чтобы пойти к своей любовнице.
Наконец они ушли, и путники могли подняться на ноги.
— Это, видно, начальник дворцовой стражи делал ночной обход, — разговаривали они между собой смеясь. — Душа в пятки ушла от страха. «Домушники с белыми ногами». Ловко придумали. Вот потеха!
— Ну, идем скорее домой! — воскликнул Митиери. — Мы перемазались в навозе. От нас дурно пахнет. Если явимся в таком виде к нашим возлюбленным, то нас ждет плохой прием. Еще, чего доброго, отвернутся от нас.
Меченосец прыснул от смеха.
— О нет! Если мы придем в такой проливной дождь, то докажем нашу преданность. Им покажется, что от нас исходит не вонь, а сладчайшее благоуханье. К тому же мы уже прошли более половины дороги. Домой возвращаться — дальше. Прошу вас, будем продолжать наш путь.
Митиери согласился с ним в душе, что жалко будет упустить такой случай доказать Отикубо. насколько глубока его любовь, и снова пустился в дорогу.
Ворота были уже закрыты на ночь, и они с трудом достучались.
Меченосец провел молодого господина в свою комнату.
— Прежде всего нам нужна вода, — сказал он и, обмыв ноги Митиери, помылся сам.
— Встанем утром пораньше и уйдем затемно. Нечего мешкать. Вид у нас самый плачевный, — решил Митиери и постучал в окно комнаты своей возлюбленной.
Отикубо была полна печали, думая, что ее покинули, — так скоро и так жестоко! Но больше всего она боялась, что строгая мачеха все узнает…
Бедняжка глаз не могла сомкнуть.
Уткнувшись в свою подушку, она заливалась слезами.
Акоги, огорченная тем, что все ее труды пропали даром, лежала, опершись на руку, напротив своей госпожи. Услышав стук, она проворно вскочила.
— Что это? Кажется, в окно постучали…
— Отоприте! — послышался голос.
Изумленная Акоги подняла решетчатую створку, и Митиери появился в комнате, но в каком виде! На нем сухой нитки не было.
«Неужели пешком?» — подумала Акоги. Чувство радостной благодарности переполнило ее сердце до краев.
— Как случилось, что вы так промокли? — спросила она.
— Да вот твой муж, Корэнари, все тревожился, что ему предстоит строгий расчет с твоей госпожой, и мне стало его жаль. Я тоже закатал свои хакама до самых колен, подвязал шнурками — и в путь! Но по дороге упал прямо в грязь, — говорил он, торопливо раздеваясь. Акоги накинула на него одежду своей госпожи.
— Дайте сюда, высушу! — сказала она, принимая от него сырое платье.
Митиери подошел к своей возлюбленной и сказал с упреком:
— Разве я не заслужил того, чтобы меня крепко обняли и сказали мне: «Ах, в каком виде вы пришли, бедный мой!»
Он протянул к ней руки и почувствовал, что рукава ее слегка влажны. «Так, значит, она плакала!» Митиери был тронут и сложил такую начальную строфу:

О том, что грустила ты,
Без слов говорят
Твои рукава.

Отикубо закончила танку, молвив в ответ:

Ах, это печалится дождь,
Узнав о моей судьбе.

— Вы говорите, что дождь печалится о вашей судьбе? Но тогда зачем же он льет понапрасну? Ведь я здесь! — И он опустился на ложе рядом с ней.
Акоги красиво уложила печенье на крышке ларца и подала со словами:
— Отведайте, пожалуйста!
Митиери отозвался:
— Сил нет, как спать хочется.
— Ах, что вы! Нынче вечером непременно надо съесть немного этого печенья.
— Почему? — поднял он голову и увидел «печенье третьей ночи». «Кто это так красиво его приготовил? — подумал Митиери. — Значит, меня ждали!» Ему вдруг стало смешно. — Ах, это мотии! Я слышал, что новобрачных угощают этим печеньем, согласно старинному обряду. Что за обряд такой?
— А вы будто до сих пор не знаете? — ехидно заметила Акоги.
— Конечно, пет. Когда же одинокому холостяку случается пробовать свадебное печенье?
— Новобрачный должен съесть три штуки.
— Просто напросто? Как это обыденно! Три штуки? А сколько же должна съесть новобрачная?
— Сколько ее душе хочется, на это нет правил, — засмеялась Акоги.
— Ну, тогда и вы отведайте, — сказал он Отикубо, но она смущенно отказалась.
Митиери с торжественным видом съел три штуки.
— А что, молодой муж Саннокими тоже ел это печенье, как я?
— Уж само собой, ему тоже подавали, — улыбнулась Акоги.
Было уже поздно, и молодые скоро уснули. Акоги пошла к меченосцу. Он был еще совсем мокрый и сидел, съежившись в комок от холода.
— Как ты промок! Зонта, что ли, не было?
Меченосец тихим голосом рассказал ей про встречу с ночной стражей.
— Ну, что ты скажешь? О такой пылкой страсти мир не слыхал ни в наше время, ни в седую старину, — смеясь, заметил он. — Согласись, что такая любовь беспримерна!
— Да, конечно, он увлечен, — ответила Акоги. — Это правда! Но любит он далеко еще не так сильно, как надо бы.
— «Не так сильно»! Сказала тоже! Женщина всегда тем и досаждает, что никак не возьмет в толк, к чему обязывает человека его положение в свете. А по мне, любую обиду можно простить за один такой сердечный порыв, какой был у него этой ночью.
— Это ты в свою пользу говоришь, — отозвалась Акоги, засыпая. И вдруг у нее вырвалось: — Нет, правда, какой был бы ужас, если б он сегодня не пришел!
Беседуя так, они уснули.
Ночь близилась к концу. Забрезжил рассвет. Митиери не хотелось расставаться со своей возлюбленной.
— Зачем торопиться домой? Кругом все еще тихо, — говорил он.
Акоги места себе не находила от беспокойства. Ведь именно сегодня ее господа должны были вернуться из поездки в Исияма. Соберется много людей, кто нибудь и сюда может заглянуть по дороге. Она торопливо хлопотала, чтобы подать поскорее завтрак и воду для умывания.
— Меченосец заметил встревоженный вид Акоги.
— Ты что суетишься?
— Как же мне быть спокойной? Он в такой тесной комнатке, там негде спрятаться, все на виду… Я в ужасном страхе, вдруг кто нибудь придет.
— Велите подать мой экипаж. Я сейчас тихонько выйду, — сказал Митиери. Но в эту самую минуту послышался шум голосов. Это вернулись господа и слуги, ездившие на поклонение в Исияма. Теперь экипаж ни к чему. Митиери уже не мог покинуть дом.
У Отикубо сердце разрывалось от страха при мысли, что сейчас кто нибудь заглянет в ее каморку. Акоги тоже не помнила себя от испуга. Но даже в таком смятении чувств она не забыла подать молодому господину поднос с хорошо приготовленным завтраком и воду для умывания. А между тем прибывшим господам понадобилась служанка. Не успела мачеха выйти из экипажа, как начала кричать во весь голос:
— «О, несчастье!» — Акоги поспешно отодвинула седзи, которые отгораживали ее клетушку в маленьком домике, и выбежала, даже не закрыв за собой скользящую дверь. Когда она пришла на веранду главного дворца, госпожа Китаноката язвительно сказала ей:
— Все наши спутники устали с дороги и пошли отдохнуть. Ты все время ничего не делала, а между тем даже не сочла нужным выйти нам навстречу. Помни: самые неприятные слуги — это те, которые держат чью нибудь сторону против своих господ и умеют только досаждать. Можешь отправляться к своей Отикубо.
Акоги в душе обрадовалась, но постаралась сделать виноватое лицо.
— Простите, пожалуйста! Вы так внезапно приехали, что я не успела переодеться.
— Хорошо, хорошо. Подай скорее умываться.
Акоги поторопилась уйти, не чуя под собой ног от радости. Тем временем поспел завтрак. Она сбегала на кухню, выпросила у стряпухи немного разных лакомств в обмен на белый рис, полученный ею от тетки, и подала Митиери отличный завтрак. Митиери, знавший, что его возлюбленная во всем терпит недостаток, изумился такому изысканному угощению. «Где только Акоги все это раздобыла?» — думал он.
Юноша еле притронулся к кушаньям, а Отикубо совсем отказалась от еды. Акоги положила завтрак в лакированную чашку с крышкой и угостила меченосца на славу.
— Я уж давненько сюда хожу, а так лакомо едать мне здесь еще не приходилось. Наверно, все это на радостях, что молодой господин изволил прийти прошлой ночью, несмотря ни на что, — поддразнил свою жену меченосец.
— Это «дорожный посошок», чтобы ты со мной простился поласковее…
— Ах, даже страх берет, до чего хитра!
Так обменивались шутками Акоги с меченосцем.
Молодые не вставали с ложа до самого полудня. И надо же было случиться, что мачеха зашла в домик Отикубо. Она редко заглядывала к падчерице, а тут вдруг ей с чего то пришло в голову отодвинуть седзи в глубине покоев. Седзи [20] двигались очень туго.
— Отворите! — повелительно крикнула госпожа Китаноката.
При звуках этого голоса молодые женщины пришли в ужасное смятение.
— Впустите ее! Если она отодвинет занавес и заглянет сюда, я накроюсь с головой, — успокаивал их Митиери.
Они— то отлично знали, что мачеха способна заглянуть во все углы, но спрятать юношу больше было негде. Отикубо, замирая от страха, села перед занавесом.
— Отчего так долго не открываете? — сердилась мачеха.
— Барышня затворилась и будет два дня, сегодня и завтра, совершать «обряд поста и воздержания», — отозвалась Акоги.
— Что за лишние церемонии! Напускает на себя важность! Где же это слыхано — совершать такой обряд в чужом доме!
— Открой! Пусть войдет! — приказала Отикубо.
Акоги отодвинула седзи, и мачеха ворвалась, кипя от ярости, уселась на самой середине комнаты, подняв одно колено кверху, и стала водить вокруг зорким взглядом. Ей сразу бросилось в глаза, что комната убрана совсем по новому. Перед постелью висел занавес. Сама девушка была принаряжена, а в воздухе носился тонкий аромат. Мачехе это показалось подозрительным.
— Почему здесь все по новому? Что нибудь случилось в мое отсутствие? — спросила она.
Отикубо залилась румянцем.
— Нет, ничего особенного.
Митиери захотел узнать, как выглядит мачеха, о которой он столько наслышался. Он поглядел на нее в щель между двумя полотнищами занавеса. На мачехе было платье из белого узорчатого шелка, а под ним еще несколько из светло алого шелка, не лучшего качества. Лицо довольно плоское, — настоящая Госпожа из северных покоев.
Рот у нее был не лишен приятности, так что мачеха могла бы казаться даже довольно привлекательной, если б не густые брови, придававшие ее лицу злое выражение.
— Як тебе с просьбой. Сегодня я купила прекрасное зеркало [21], и мне кажется, что оно как раз подходит по размеру к твоей шкатулке. Одолжи мне ее на время.
— С удовольствием, пожалуйста, — ответила Отикубо.
— Ты всегда охотно соглашаешься, очень мило с твоей стороны. Так я возьму шкатулку.
Она придвинула шкатулку к себе, вынула из нее зеркало Отикубо и попробовала вставить свое новое зеркало. Оно как раз подошло к шкатулке.
— Отличное зеркало я купила! И шкатулка хороша, такого лака макиэ [22] теперь не делают, — говорила мачеха, любовно поглаживая шкатулку.
Акоги стало нестерпимо досадно.
— Но у моей барышни теперь не будет шкатулки для зеркала. Как же без нее?
— Ничего, я куплю ей другую, — сказала мачеха, вставая с места. Вид у нее был очень довольный.
— А откуда у тебя такой красивый занавес? И другие появились вещи, которых я раньше не видела… Ох, боюсь, что это неспроста! Нет, неспроста это…
При мысли, что Митиери все слышит, Отикубо готова была умереть от стыда. Она ответила только:
— Я попросила прислать эти вещи из дома моей матушки, без них комната выглядит неуютно.
Эти слова не рассеяли подозрений мачехи. Как только она вышла из комнаты, Акоги дала волю своему возмущению:
— Ах, до чего же обидно! Мало того что эта скупердяйка никогда ничего вам не дарит, так еще и последнее норовит отобрать. Когда праздновали свадьбу барышни Саннокими, она у вас забрала ширмы и много других хороших вещей, будто бы на время. И как она уверяла: «Я починю их для тебя и снова верну». Но только и сейчас эти ширмы стоят у вашей мачехи, будто ее собственные. Все забрала: и чашки, и разную другую посуду, и утварь… Вот попрошу у господина, чтобы он велел все вернуть, и заберу обратно. Ведь она все эти вещи без зазрения совести отдала своим дочерям. У моей барышни добрая душа, вот бессовестная мачеха и пользуется этим. Но дождешься от нее благодарности! Как же!
— Что ты, матушка непременно вернет все вещи, когда минует в них надобность, — успокоительно сказала Отикубо, которую позабавила гневная вспышка Акоги.
Митиери слушал и думал: «Как она добра!» Отодвинув занавес, он притянул к себе Отикубо и спросил:
— Мачеха ваша еще довольно моложава на вид. А что, дочери похожи на мать?
— О нет, все они очень хороши собой, — ответила Отикубо. — Матушка выглядела сегодня хуже обычного и потому могла показаться вам безобразной. А на самом деле она совсем не такая!
Отикубо немного оттаяла и показалась ему такой милой, что он подумал: «Как горько пришлось бы мне пожалеть, если б я отказался от этой любви, не ожидая многого. Счастье, что этого не случилось!»
Вскоре мачеха в самом деле прислала другую шкатулку для зеркала. Это был покрытый черным лаком ящичек старинного фасона — размером девять вершков в ширину, восемь в высоту, — обветшалый до того, что местами лак с него облупился. Но мачеха велела сообщить: «Это шкатулка очень ценная. Она не расписана золотом, зато лак старинной работы».
Акоги, посмеиваясь, попробовала вложить зеркало в шкатулку, но оказалось, что они совсем не подходят друг

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art