Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Пауло Коэльо - Одиннадцать минут : Часть 3_2

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Пауло Коэльо - Одиннадцать минут:Часть 3_2

 
* * *

Когда вечером она пришла в «Копакабану», он – единственный посетитель – уже ждал ее там. Милан, не без любопытства следивший за тем, как складывается жизнь этой бразильянки, понял, что девушка проиграла сражение.
– Выпьешь?
– Я здесь работаю и работу терять не хочу.
– А я – клиент и спрашиваю, можно ли тебя угостить?
Этот человек, который в баре держался так уверенно, так ловко орудовал кистями, который запросто общался со знаменитостями и держал в Барселоне собственного агента и зарабатывал, должно быть, огромные деньги – теперь показался ей хрупким, незащищенным: он попал не в свою среду, потому что «Копакабана» – это не романтический бар на Дороге Святого Иакова. Очарование рассеялось.
– Ну так как, можно тебя угостить?
– В другой раз. Сегодня я уже занята.
Милан, уловивший конец фразы, понял, что обманулся – нет, эта девушка не купится на обещания любви, не попадет в расставленные силки. И тем не менее весь вечер он спрашивал себя, почему она предпочла какого то старика, какого то ничем не примечательного счетовода и страхового агента.
Впрочем, это ее дело. Платит комиссионные – пусть сама решает, с кем ей спать, а с кем – нет.

Запись в дневнике Марии, сделанная после ночи, проведенной со стариком, с ничем не примечательным счетоводом и со страховым агентом:

Чего от меня надо этому художнику? Разве он не знает, что мы принадлежим к разным странам, разным культурам, разным полам? Он, наверно, думает, что я знаю о наслаждении больше, чем он, и хочет чему нибудь у меня научиться?
Почему он не сказал мне ничего, кроме: «Я – клиент»? Ведь так просто было бы сказать: «Я скучал по тебе» или «Какой чудный день мы с тобой провели». И я – настоящая профессионалка – ответила бы ему в том же духе, хотя он обязан был бы понять мою неуверенность, но ведь я – слабая женщина и здесь, в «Копакабане», я совсем другая.
Он – мужчина. И к тому же художник. А потому не может не знать, что великая цель всякого человеческого существа – осознать любовь. Любовь – не в другом, а в нас самих, и мы сами ее в себе пробуждаем. А вот для того, чтобы ее пробудить, и нужен этот другой. Вселенная обретает смысл лишь в том случае, если нам есть с кем поделиться нашими чувствами.
Он устал от секса? Я тоже – и тем не менее ни он, ни я не знаем, что это такое на самом деле. Мы оставляем при смерти то, важней чего, быть может, и на свете нет, – а ведь я послана, чтобы спасти Ральфа и быть спасенной им. Но он не оставил мне выбора.


* * *

Мария испугалась. Она начинала сознавать, что после столь длительного самообуздания вулкан ее души вот вот начнет извержение и, как только это произойдет, она своим чувствам больше не хозяйка. Что это за субъект – может быть, он наврал о своей жизни все от первого до последнего слова? – с которым она провела всего несколько часов и который не прикоснулся к ней, не попытался поухаживать, соблазнить? Может ли что нибудь быть хуже этого?
Почему так тревожно колотилось ее сердце? Потому что Мария была уверена – он испытывает то же, что и она. И тут она очень ошибалась. Ибо Ральф Харт хотел встретить такую женщину, которая смогла бы разжечь в нем почти уже погасшее пламя, хотел превратить ее в богиню секса, источающую «особый свет» (тут он был искренен) и готовую взять его за руку и показать ему дорогу к жизни. Он и представить себе не мог, что Мария так же равнодушна к плотской любви, что у нее свои проблемы в этой сфере (познав стольких мужчин, она так ни разу и не смогла испытать наслаждения), что в то утро, когда они встретились, она строила планы на будущее и мечтала, как триумфально вернется на родину.
Почему же она думала о нем? Почему думала о том, кто, быть может, в эту самую минуту изображает красками на полотне другую женщину, говоря, что от нее исходит «особый свет» и что она способна стать истой богиней секса?
«Потому что с ним я могла разговаривать».
Что за чушь! Может, она и о библиотекарше думала?! Ничего подобного. А о филиппинке Нии, единственной из всех девиц в «Копакабане», с кем можно было поделиться мыслями и чувствами, – думала? Не думала. А ведь с обеими она часто виделась, и ей было с ними хорошо.
Мария попыталась переключиться на другое – стало совсем тепло... вчера так и не успела зайти в супермаркет... Написала длинное письмо отцу, во всех подробностях и очень обстоятельно описав, какой участок земли намеревается приобрести, – пусть они с матерью порадуются. Не указала точную дату своего возвращения, но намекнула, что произойдет это в скором времени. Заснула, проснулась, снова заснула, снова проснулась. Поняла, что руководство по управлению усадебным хозяйством хорошо для швейцарцев и не годится для бразильцев – это два совершенно разных мира.
Днем она убедилась, что душа ее немного успокоилась – по крайней мере, ничего похожего на землетрясение, на извержение вулкана, на немыслимое давление требовавшее немедленного выхода. Ей стало легче, напряжение спало – что ж, на нее и раньше порой накатывала такая страсть, а на следующий день все проходило. Все к лучшему – ее мир остался прежним. Есть семья, которая ее любит, есть человек, который ее ждет и часто пишет письма, сообщая, что торговля тканями процветает и дело расширяется. Даже если она сегодня же вечером решит улететь домой, у нее хватит денег купить фазенду. Худшее позади: она одолела языковой барьер, одиночество, ужин в ресторане с арабом, она приучила свою душу не жаловаться на то, что делают с ее телом. Она отлично знает теперь, чего хочет, и готова на все ради этого. И мужчинам в этом «этом» места нет. По крайней мере, тем, кто не говорит на ее родном языке и не живет в ее родном городе.
Да, она успокоилась, душа перестала ходить ходуном, и Мария поняла, что отчасти и сама виновата – почему она не сказала ему: «Я так же одинока и несчастна, как и ты, вчера ты сказал, что видишь исходящий от меня свет, и это были первые ласковые и искренние слова за все то время, что я провела здесь»?
По радио звучала старинная песенка: «...а любовь моя погибла, и родиться не успев». Да это просто про нее, про ее судьбу.

Запись в дневнике Марии, сделанная через два дня после того, как все пришло в норму:

Страсть не дает человеку есть, спать и работать, лишает покоя. Многие боятся ее, потому что она, появляясь, крушит и ломает все прежнее и привычное.
Никому не хочется вносить хаос в свой устроенный мир. Многие способны предвидеть эту угрозу и умеют укреплять гнилые стропила так, чтобы не обвалилась ветхая постройка, этакие инженеры – в высшем смысле.
А другие поступают как раз наоборот: бросаются в страсть очертя голову, надеясь обрести в ней решение всех своих проблем. Возлагают на другого человека всю ответственность за свое счастье и за то, что счастья не вышло. Они всегда пребывают либо в полном восторге, ожидая волшебства и чудес, либо в отчаянии, потому что вмешались некие непредвиденные обстоятельства и все разрушили.
Отстраниться от страсти или слепо предаться ей – что менее разрушительно?
Не знаю.


* * *

На третий день, будто воскреснув из мертвых, Ральф Харт появился в «Копакабане» снова. И чуть было не опоздал: Мария уже разговаривала с другим клиентом. Однако, заметив художника, вежливо сказала, что танцевать не хочет, у нее уже назначена встреча.
Только сейчас она поняла, чего ждала все эти дни. И приняла безропотно все, что судьбе будет угодно даровать или отнять.
Она не жаловалась, она была довольна, потому что могла позволить себе такую роскошь – все равно в один прекрасный день она навсегда покинет этот город, она знала, что эта любовь – невозможна, а раз так, раз ждать нечего и надеяться не на что, то следует взять все, что случится на этом коротеньком отрезке ее жизни.
Ральф спросил, может ли угостить ее, Мария заказала фруктовый коктейль. Хозяин бара, делая вид, что перемывает бокалы, поглядывал на бразильянку с недоумением – чего ради она переменила решение? Он надеялся, что коктейлем дело не ограничится, и вздохнул с облегчением, когда клиент повел ее танцевать. Ритуал был соблюден, беспокоиться не о чем.
Мария ощущала у себя на талии руку партнера, совсем близко было его лицо, и музыка, слава Богу, гремела так громко, что разговаривать было невозможно. Фруктовый коктейль – не тот напиток, чтобы придать человеку отваги, и те несколько фраз, которыми они обменялись, были сугубо формальны. И что теперь? Отель? Постель? Должно быть, сложностей не возникнет, раз художник сказал, что секс его не интересует, ей всего лишь предстоит выполнить свои профессиональные обязанности. А это всякую страсть убьет в зародыше – и чего она так страдала и мучилась после первой встречи?!
Сегодня вечером она будет Любящей Матерью. Ральф Харт – один из миллионов отчаявшихся. Если она сыграет свою роль достойно, если сумеет не сбиться с того пути, который наметила для себя с самого начала работы в «Копакабане», все будет в порядке. Плохо только, что этот человек так близко: она чувствует его прикосновения – и ей это нравится; она вдыхает запах его одеколона – и ей это нравится. Она, оказывается, ждала его – а вот это ей уже совсем не нравится.
Минуло сорок пять минут, все правила были выполнены, и художник обратился к Милану:
– Беру ее на всю ночь. Плачу как за троих клиентов.
Хозяин пожал плечами и снова подумал, что бразильская девица угодила все таки в расставленные ей силки любви. А Мария удивилась – она не подозревала, что Ральф Харт так хорошо знает здешние обычаи.
– Мы пойдем ко мне.
Что ж, наверно, это будет лучше всего. Хоть и противоречит наставлениям Милана, в данном случае можно сделать исключение. Во первых, она узнает, женат он или нет, а во вторых – посмотрит, как живут знаменитые художники, а потом возьмет да и расскажет об этом в газете своего бразильского городка – пусть всем будет известно, что она в пору своего пребывания в Европе вращалась в элитарных кругах.
«Что за нелепые резоны!»
Через полчаса они приехали в городок Колиньи, находящийся в окрестностях Женевы, – церковь, булочная, муниципалитет, все как полагается. И никакая не квартира, а двухэтажный особняк. Первая оценка: у него, должно быть, и вправду – денег куры не клюют. Вторая оценка: будь он женат, не решился бы привезти ее к себе, постеснялся бы чужих глаз.
Вывод – он богат и холост.
Вошли в холл, откуда лестница вела на второй этаж, но подниматься не стали: Ральф двинулся дальше, в заднюю часть дома, где помещались две комнаты, выходящие в сад. В одной – обеденный стол, все стены увешаны картинами, в другой – диваны, кресла, книжные полки. Пепельницы, заполненные окурками, давным давно немытые стаканы.
Могу кофе сварить.
Мария покачала головой. Нет, не можешь. И относиться по особенному – тоже пока не можешь. Я борюсь с собственными, одолевающими меня демонами, я делаю все то, что строго настрого запретила себе делать. Но ничего, ничего... Сегодня я исполню роль проститутки, или подружки, или Любящей Матери, хотя в душе чувствую себя Дочерью, которая так остро нуждается в ласке. А вот потом, когда все будет кончено, и кофе можно будет.
– Там, в глубине сада – моя студия, моя душа. А здесь, среди всех этих книг и картин, пребывает мой мозг. Здесь я размышляю.
Мария вспомнила свою женевскую квартирку. Там окна не выходят в сад. Там нет книг – разве что взятые в библиотеке: зачем тратить деньги на то, что можно получить даром? И картин тоже нет – стену украшает афиша Шанхайского цирка акробатов, представление которых она все мечтала увидеть.
Ральф предложил ей виски.
– Нет, спасибо.
Он налил себе и – не добавляя льда, не наливая содовой – выпил одним махом. Потом заговорил о чем то интересном, и чем интересней было Марии, тем очевидней становилось – теперь, когда они остались наедине, художник боится того, что должно произойти. Хозяйкой положения опять стала она.
Ральф опять наполнил свой стакан и произнес, словно между прочим:
– Ты мне нужна.
И замолчал. Замолчал надолго. Нет, она не заговорит первой. Посмотрим, что будет дальше.
– Ты мне нужна, Мария. От тебя исходит свет. Пусть пока ты считаешь, что не веришь мне, что я всего лишь пытаюсь соблазнить тебя, улестить сладкими речами. Не спрашивай меня: «Почему именно я? Что во мне особенного?» Да ничего, ничего такого, что я мог бы объяснить хотя бы самому себе. Но – и в этом то заключается тайна жизни – я не в состоянии думать ни о чем другом.
– Я не собиралась тебя спрашивать об этом, – сказала Мария и сказала неправду.
– Если бы я искал объяснений, то сказал бы: стоящая передо мной женщина оказалась способна преодолеть страдание, переплавить его в нечто созидательное и светлое. Но этим всего не объяснить. А я? – продолжал он. – Я наделен творческим даром, я пишу картины, за которые чуть не дерутся музеи всего мира, я – баловень судьбы, я никогда в жизни не платил женщине, я здоров, недурен собой, у меня есть все, о чем может мечтать мужчина... И вот я говорю женщине, которую повстречал в кафе, с которой провел всего лишь несколько часов: «Ты мне нужна». Ты знаешь, что такое одиночество?
– Знаю.
– Это – другое. Ты не знаешь, что такое одиночество, когда весь мир – к твоим услугам, когда ты ежедневно получаешь приглашения на премьеру, на вернисаж, на прием. Когда телефон не умолкает – это звонят женщины, которые говорят, что без ума от твоих работ и мечтали бы поужинать с тобой, и женщины эти – красивы, образованны, умны. Но какая то сила удерживает тебя, какой то голос шепчет на ухо: «Не ходи! Ничего хорошего не будет. Опять целый вечер ты будешь пытаться произвести на них впечатление, будешь тратить свою энергию, доказывая себе самому, что способен покорить весь мир». И тогда я остаюсь дома, ухожу в мастерскую, ищу свет, который увидел в тебе, а увидеть его я могу, лишь когда работаю.
– Что я могу дать тебе такого, чего бы у тебя не было? – спросила Мария, немного уязвленная упоминанием о других женщинах, но тотчас вспомнила: в конце концов, он заплатил за то, чтобы она была сейчас рядом с ним.
Он выпил третью порцию виски. Мария мысленно сделала то же самое, представляя, как обжигающий шарик алкоголя прокатывается по пищеводу, как разбегается по крови, вселяя в душу отвагу, – и почувствовала, что охмелела, хоть не сделала и глотка. Голос Ральфа Харта звучал теперь тверже:
– Ладно. Я не могу купить твою любовь, но ты сказала, что знаешь о сексе все. Научи меня сексу. Или научи, что такое Бразилия. Научи хоть чему нибудь такому, чтобы я мог оказаться рядом с тобой.
Что ему ответить?
– В Бразилии я знаю только два города – тот, где родилась, и Рио. Что касается секса, я не верю, что тебя можно чему нибудь научить. Мне скоро двадцать три, ты всего на шесть лет старше, но уверена – ты жил в миллион раз интенсивней, чем я. Я знаю лишь мужчин, которые платят, чтобы делать, что хочется им, а не мне.
– Все, о чем может мечтать мужчина, воображая себя в постели с одной, двумя, тремя женщинами, я испробовал в действительности. И не знаю, многому ли научился.
Снова воцарилось молчание, но на этот раз нарушить его должна была Мария. И Ральф не помог ей – как раньше она ему не помогла.
– Ты хочешь... использовать мои профессиональные навыки?
– Я просто хочу тебя.
Нет, он не мог произнести эти слова – потому что именно эти слова она мечтала услышать. И снова – землетрясение, извержение, буря. Ей не выбраться из этой ловушки, которую она сама себе подстроила, она потеряет этого человека, так никогда и не овладев им по настоящему.
– Ты знаешь, Мария. Научи меня. Быть может, это спасет меня. И тебя. Вернет нас обоих к жизни. Ты права – я всего на шесть лет старше тебя, но прожил словно несколько жизней. У нас – совершенно разный жизненный опыт, но мы оба потеряли надежду. Единственное, что может внести мир в наши души, – это быть вместе.
Зачем он все это говорит? Это немыслимо – и тем не менее это правда. Они виделись всего однажды и все таки испытывали потребность друг в друге. Страшно представить, что будет, если их встречи продолжатся. Мария была умна от природы, и к тому же давали себя знать много месяцев чтения и наблюдений за природой человеческой; у нее была цель в жизни, но была и душа, и в душу эту предстояло заглянуть, чтобы открыть источаемый ею «свет».
Она устала быть такой, как была все это время, и, хотя скорое возвращение в Бразилию сулило много нового, трудного, интересного, она еще не познала все, что могла познать. И вот теперь Ральф Харт, человек из породы тех, кто принимает любые вызовы судьбы, кто знает все, просит эту девушку, эту проститутку, эту Любящую Мать спасти его. Что за нелепость!
Бывали в ее практике мужчины, которые вели себя с ней сходным образом – одним не удавалось возбудиться, другие хотели, чтобы с ними обращались как с маленьким ребенком, третьи изображали исполнение супружеского долга, уверяя, что их возбуждает, когда у жены – много любовников. Впрочем, хотя ни одного из «особых клиентов» ей пока не попадалось, Мария уже убедилась в том, какое неимоверное количество фантазий гнездится в человеческой душе. И все же каждый из прежних клиентов жил в своем мире, но никто не просил: «Уведи меня отсюда». Наоборот, они пытались затащить в свой мир Марию.
Но, хотя все эти многочисленные мужчины платили ей деньги, не одаривая никакой энергией, нельзя сказать, чтобы она уж совсем ничему не научилась. А вот если бы кто нибудь из них в самом деле искал любви, а секс был бы лишь ее частью, какого обращения хотелось бы Марии?
Что бы ей понравилось?
– Получить подарок, – сказала она.
Ральф Харт не понял. Подарок? Он и так уже заплатил ей вперед за ночь и за такси, поскольку ритуал был ему известен. Что она хочет сказать этим?
В этот миг Марию осенило – она поняла, что должны чувствовать мужчина и женщина. Взяв Ральфа за руки, она повела его в комнату.
– В спальню подниматься не будем.
Она погасила свет, села на ковер и велела ему сделать то же самое. Увидев камин, приказала:
– Разожги.
– Сейчас же лето...
– Разожги камин. Ты же сам хотел, чтобы сегодня ночью я направляла наши шаги.
Взгляд ее был тверд – она надеялась, Ральф заметит исходящий от нее свет. И поняла, что заметил, – потому что он вышел в сад и вернулся с несколькими мокрыми от дождя поленьями, положил их вместе со старыми газетами в камин и развел огонь. Потом двинулся на кухню за бутылкой виски, но Мария удержала его: – Ты спросил меня, чего я хочу?
– Нет, не спрашивал.
– Так знай: человек рядом с тобой – существует. Думай о нем. Думай, не предложить ли ему виски, джину или кофе. Спроси.
– Что ты выпьешь?
– Вина. Вместе с тобой.
Ральф принес бутылку вина. К этому времени огонь в камине уже разгорелся; Мария погасила последнюю лампу, и комнату освещало теперь только пламя. Она вела себя так, словно всегда знала: именно таков должен быть первый шаг – узнать того, кто рядом с тобой, убедиться, что он и вправду – рядом.
Открыв сумочку, достала оттуда ручку, купленную в супермаркете. Не все ли равно – сгодится и ручка.
– Возьми. Я купила ее на тот случай, если придется что нибудь записать насчет усадебного хозяйства. Пользовалась ею два дня, работала, можно сказать, не покладая рук. Она хранит частицу моего усердия, моей сосредоточенности, моей воли. Теперь я отдаю ее тебе.
Она мягко вложила ручку в его руку.
– Вместо того чтобы купить что нибудь такое, что понравилось бы тебе, я даю тебе свое, на самом деле принадлежащее мне. Это – подарок. Это – знак уважения к человеку, который рядом со мной. Это – просьба понять, как важно то, что он – рядом со мной. Я по доброй воле, от чистого сердца даю тебе предмет, в котором заключена частица меня самой.
Ральф поднялся, подошел к книжной полке, что то снял оттуда и вернулся.
– А это – вагончик игрушечной железной дороги. В детстве мне не разрешали пускать ее самому: отец говорил, что она очень дорогая, из Америки... И мне оставалось только ждать, когда ему придет охота расставить все это посреди комнаты... Но по воскресеньям он обычно ходил в оперу. Детство кончилось, поезд остался, так и не принеся мне никакой радости. Я сохранил и рельсы, и паровозик, и станционные постройки, и даже инструкцию – был у меня поезд, вроде бы мой, но и не мой. Какой же он мой, если я с ним не мог играть?
Лучше было бы, если бы он сломался, как и все прочие игрушки, которые мне дарили и о которых я уже не помню... Ведь детская страсть к разрушению – это способ познания мира. Но он уцелел и теперь всегда напоминает мне детство, которого, как выясняется, у меня не было... Слишком дорогая это была игрушка... Но отцу не хотелось возиться. А может быть, каждый раз, когда он включал ее, он боялся показать, как он меня любит.
Мария устремила пристальный взгляд на огонь в камине. Что то произошло... Нет, это не действие вина, не разнеживающее тепло. Они обменялись подарками – вот в чем было дело.
Ральф тоже повернулся лицом к огню. Оба молчали, слушая, как потрескивают дрова. Пили вино, и возникало чувство, что ни о чем не надо говорить, ничего не надо делать – можно просто сидеть бок о бок и смотреть в одном направлении.
– В моей жизни тоже есть такие неприкосновенные вагончики, – наконец произнесла Мария. – Вот, например, – сердце... Мне тоже удавалось пустить его в ход, лишь когда окружающий мир раскладывал для него рельсы... А он не всегда выбирал для этого подходящую минуту.
– Но ты любила...
– Да, любила. Сильно любила. Так сильно, что, когда любовь попросила сделать ей подарок, я испугалась и убежала.
– Не понимаю.
– И не надо. Я учу тебя, ибо открыла то, чего ты не знаешь. Это – подарок. Когда отдаешь что то свое. Отдаешь что то важное, что то ценное еще до того, как тебя попросили. Ты теперь обладаешь моим сокровищем – ручкой, которой я заносила на бумагу свои сны. А я – твоим: у меня есть твой вагончик, частица детства, не прожитого тобой. Теперь я буду носить с собой частицу твоего прошлого, а ты – частицу моего настоящего. Вот и славно.
Она проговорила все это совершенно спокойно, ни на секунду не удивившись тому, что говорит и делает, словно это были наилучшие и единственно возможные слова и поступки. Потом гибким и плавным движением поднялась, повесила жакет на «плечики», поцеловала Ральфа в щеку. Он не шевельнулся, по прежнему глядя, как зачарованный, на языки пламени и, быть может, вспоминая отца.
– Никогда не понимал, зачем я храню этот вагончик... А теперь вдруг стало ясно – чтобы отдать его тебе, вот так, вечером, при огне камина... Теперь этот дом станет легче.
И добавил, что завтра же отдаст все остальное – рельсы, паровоз, семафоры – в какой нибудь детский приют.
– Смотри, может быть, теперь таких игрушек уже не выпускают, и эта дорога стоит кучу денег, – предупредила Мария и сейчас же прикусила язык: речь ведь не об этом, а о том, чтобы освободиться от того, что так дорого нашему сердцу.
Чтобы не сказать лишнего, она еще раз поцеловала Ральфа и направилась к дверям. Он все так же неотрывно смотрел на огонь, и тогда она деликатно попросила открыть.
Ральф поднялся, и она объяснила, что, хоть ей и приятно, как он смотрит на огонь, у них в Бразилии есть такая странная примета: когда уходишь из дома, где побывал в первый раз, дверь нельзя открывать самому, а иначе никогда больше сюда не вернешься. – А я хочу вернуться.
– Хоть мы и не раздевались, и я не обладал тобой, и даже не прикоснулся к тебе, мы любили друг друга.
Мария рассмеялась. Он предложил отвезти ее домой. Она отказалась.
– Завтра в «Копакабане» я увижу тебя.
– Нет, не приходи. Выжди неделю. Я твердо усвоила: ждать – это самое трудное. Я тоже хочу освоиться и привыкнуть к тому, что ты – со мной, даже если тебя нет рядом.
И снова – в который уж раз за то время, что она провела в Женеве, – Мария оказалась в сырой тьме. Но раньше эти прогулки неизменно наводили либо на грустные мысли об одиночестве, о родном языке, не звучавшем вокруг нее уже столько месяцев, о том, как хочется вернуться в Бразилию, либо заставляли ее прикидывать, сколько она заработала и сколько еще заработает.
Но сегодня она шагала на встречу с самой собой, с той женщиной, которая сорок минут провела у пылающего камина рядом с мужчиной, с женщиной, исполненной света, мудрости, опыта, очарования. Как давно она не видела ее лица – кажется, в последний раз это было, когда она гуляла по берегу озера, раздумывая, не посвятить ли себя этой чужой для нее жизни, и, помнится, она улыбалась очень грустно. Во второй раз ее лицо Мария увидела на холсте. И вот теперь снова ощутила ее волшебное присутствие. Лишь убедившись, что его больше нет, что она осталась, как всегда, одна, Мария взяла такси.
Лучше не думать о случившемся только что, чтобы не испортить, чтобы не дать тоске заметить все те светлые мгновения, прожитые ею в этот вечер. Если та вторая Мария и вправду существует, она вернется – когда нибудь, когда надо будет.

Запись в дневнике Марии, сделанная в тот вечер, когда она получила в подарок игрушечный вагончик:

Самое глубокое, самое искреннее желание – это желание быть кому нибудь близким. Дальше уже – реакции: мужчина и женщина вступают в игру, но то, что предшествует этому, – взаимное притяжение, – объяснить невозможно. Это – желание в своем самом чистом виде.
И пока оно еще пребывает таким, мужчина и женщина влюблены в жизнь и проживают каждое мгновение осознанно и восторженно, не переставая поджидать нужную минуту, когда можно будет отпраздновать новое благословение.
Они не спешат, не торопятся, не подгоняют ход событий неосознанными поступками. Ибо знают: неизбежное проявится, истинное обязательно найдет способ и путь обнаружиться. Когда придет время, они не станут колебаться и не упустят его – этот волшебный миг, ибо уже научились сознавать важность каждой секунды.


Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art