Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ДЖОН БАРНС - ВИНО БОГОВ : ЧАСТЬ ІІ

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

ДЖОН БАРНС - ВИНО БОГОВ:ЧАСТЬ ІІ

 ЧАСТЬ II

РАННЯЯ РОСА

Глава 1

ПРИНЦ В ТРАУРЕ

Вполне можно было представить, что принц Аматус станет одеваться в черное - цвет скорби, уйдет в затвор и долго будет предаваться тоске. Бонифаций бы это понял и посоветовал друзьям не беспокоить принца до тех пор, пока боль утраты не отступит.
Запросто можно было бы предположить и другой вариант. Принц мог удариться в пьянство и дебоши, пытаясь утопить свое горе в вине и скитаясь по злачным местам столицы в дурной компании. Ведь теперь не было Голиаса, который удержал бы юношу от самого плохого. Седрик бы понял принца и защитил бы его от гнева отца.
Не исключалось также, что принц с головой погрузится в науки и тем самым почтит память Голиаса и отвлечется от переживаний. В этом случае ему грозило в будущем прослыть королем Аматусом Ученым. И Бонифаций, и Седрик сумели бы это пережить.
Но чего они не могли пережить, так это того, что принц ударился во все три крайности одновременно. Он носил траур, но при этом расхаживал по дворцу с таким видом, словно был готов кого угодно прикончить из чувства мести. Из-за этого Бонифаций сильно нервничал, а особенно потому, что и он, и все остальные обитатели дворца привыкли созерцать половину принца, но теперь к этой половине присоединилась левая ступня, существовавшая как бы сама по себе, будучи не присоединенной к телу, и от этого зрелища и короля, и придворных бросало в дрожь.
А принц, вместо того чтобы сидеть в тоске у окна или, на худой конец, отказываться от общения с сэром Джоном и другими своими приятелями, пусть и в грубой форме, просто-напросто никого, казалось, вокруг не замечал. Он бродил по коридорам замка, что-то бормоча себе под нос. Но стоило только окружающим привыкнуть к такому поведению Аматуса, как Вирна, которая по-прежнему прибирала в самых мрачных комнатах, сообщила, что принц с головой ушел в чтение той самой мерзкой книги: «Всякие пакости, знать о которых порой все-таки необходимо». Кроме того, Вирна утверждала, что рядом с этой книгой на столе лежал открытый том, в который принц время от времени заглядывал. А это была книга под названием: «Всякие пакости, о которых лучше не знать вовсе».
Но и тут, как только все заподозрили, что принц опасно увлекся черной магией, и решили, что нужно немедленно просить Мортис о том, чтобы она уберегла его от этого неблаговидного увлечения, как уже поступили другие вести. Оказывается, ближе к ночи Аматус уже стучался в двери сэра Джона Слитгиз-зарда или герцога Вассанта. И все они отправились кутить и орать благим матом жуткие песни в нижний город.
Седрик преспокойно назначил обоим молодым вельможам жалованье за то, чтобы они докладывали ему обо всем, что говорил принц и чем он занимался, а также, чтобы они по возможности в случае чего оповещали Кособокого, дабы тот крадучись следовал за ними по кривым и скользким улочкам и оберегал наследника престола от напастей. А поскольку Седрик в своем выборе был мудр всегда, а двое друзей принца были верны королю и отечеству всей душой, хотя и не всегда в частной жизни являли пример безупречности, они докладывали премьер-министру обо всем, что видели и слышали. Даже сэра Джона Слитгиз-зарда бросало в дрожь при мысли о том, какие дома начал посещать Аматус, а Вассант открыто признавался в том, что его не на шутку пугает то, каких соперников принц избирает для поединков.
Выслушав эти сообщения, Седрик, как правило, многозначительно вздернув бровь, смотрел на Кособокого, а начальник стражи, пожав плечами (пожимал плечами он так, что становилось непонятно, где у него находятся плечи), говорил:
- Сэр, я прятался в тени совсем рядом с принцем, но если честно, мне не было страшно за него, потому что он дрался как бешеный. Я бы сам побоялся встретиться с ним сейчас в поединке. Мне теперь приходится больше опасаться за герцога и сэра Джона.
Седрик вздыхал, а Слитгиз-зард и Вассант сожалели о том, что им хотелось бы, да нечем утешить его, и возвращались к себе домой, потрясенные выходками принца, в которых они, сами того не желая, участвовали, и гадали, долго ли еще удастся удержать слухи о проделках будущего короля Аматуса Развратника в пределах столицы. Частенько после подобных ночных вылазок сэр Джон приказывал своим слугам, чтобы они готовили ему постель за час до заката и не будили раньше, чем за час до рассвета, дабы вообще не видеть ночи. А герцог Вассант столь же часто распоряжался, чтобы в его покоях всю ночь горели свечи, а порой доходило и до того, что он просил свою старушку няню посидеть с ним и почитать ему перед сном.
Кособокий, если ему что-то и было не по душе в происходящем, помалкивал. Мортис также поведение принца никак не комментировала, хотя Вирна клялась и божилась, что придворная колдунья в последнее время стала печальна и теперь редко подходит к окну полюбоваться первыми лучами восходящего солнца и часто часами сидит неподвижно в кресле, что прежде ей было несвойственно.
А Психея подолгу сидела на солнышке на королевской веранде и шила для принца яркие одежды. Ни одной швее не удавалось так ловко мастерить платья для человека, у которого не хватает половины тела. Она шила Аматусу плащи - алые, как рубины, и дублеты - желтые, словно нарциссы, брыжи и лосины - голубые, как небесная лазурь, но, закончив работу, вздыхала и убирала готовое платье в ящик кедрового комода. Королевский столяр сообщал, что каждые три дня теперь изготавливает новый комод, а главный королевский камердинер говорил, будто бы новая кладовая уже просто-таки забита новыми комодами.
Седрик подумал, что принцу могла бы чем-то помочь Каллиопа, и он отправился к ней, но в разговоре выяснилось, что девушка и сама уже пыталась повлиять на принца.
- Нет-нет, он меня не ударил, - сказала она, когда они с Седриком пили чай на Высокой Террасе, выходившей на Западные горы. - Вид у него был ужасный - затравленный, уродливый, будто он наелся какой-то гадости, и он смотрел на меня, не мигая. Он.., я бы сказала, он пожирал глазами некоторые части моей фигуры. В его взгляде была грубость, но то была не грубость человека, желающего прогнать меня, избавиться от меня - нет, это на него не похоже. В нем не было ненависти, не было похоти, но он пытался изобразить все именно так и заставить меня уйти.
Седрик вздохнул:
- Король дни напролет переживает за сына. Дела в государстве идут неплохо, поскольку в Королевстве все было тихо и ладно, пока не начались все эти неприятности, но дайте время - все может пойти прахом. Позволено ли мне будет поинтересоваться, куда именно смотрел...
Каллиопа зарделась, откинула с лица пряди пышных рыжих волос, и Седрик вдруг вспомнил, как она молода. Но прежде, чем он успел извиниться за бестактность, Каллиопа взглянула на него синими глазами, подернутыми поволокой боли, и ответила:
- Ну.., он.., он пристально смотрел на мой.., живот. И сказал, что.., черви сначала поедают самые мягкие части тела.
Но тут на крышку стола легла черная тень. Седрик и Каллиопа обернулись и увидели принца.
- Ты стар, Седрик, - сказал Аматус. - Вот почему юная леди покраснела, когда ей пришлось говорить о своем животе в твоем присутствии. - В голосе принца прозвучал такой злобный сарказм, какого Седрику за всю жизнь слышать не доводилось, хотя он столько лет провел в беседах с посланниками и чиновниками. - И все же она тебе доверяет, поскольку она так молода, что думает, будто старик, стоящий одной ногой в могиле, уже не в состоянии испытать страсти. К тому же она хорошо воспитана и не может сказать тебе, что всякая плоть пахнет могилой.
- Ты болен, - негромко проговорил Седрик. - И я только рад, что ты страдаешь болезнью, которая к лицу принцу.
- Хочешь сказать, что я помешался?
- Я хочу так сказать... - вмешалась Каллиопа. Она произнесла эти слова так резко, что принц и Седрик вздрогнули. Девушка встала. - Я знаю, что погиб твой друг. Я знаю, что ты не ожидал, что такое может случиться, и что ты никогда бы не отправился в подземелья, знай ты, что все так закончится.
И еще я знаю, что ты страшно переживаешь из-за того, что после смерти Голиаса у тебя выросла левая ступня, и теперь ты понимаешь, что и остальным твоим Спутникам придется расстаться с жизнью ради того, чтобы ты обрел недостающую половину тела, а тебе ненавистна мысль об утрате Спутников. Мне ужасно жаль тебя, Аматус, и я бы поняла, если бы ты действительно потерял рассудок, но вести себя по-свински - от этого тебе легче не станет. И я не вижу причин, почему бы мне следовало оставаться рядом с тобой, покуда ты ведешь себя как свинья.
Если тебе захочется прийти ко мне и проплакать шесть дней напролет, я готова слушать твои жалобы и ухаживать за тобой, если, конечно, время от времени ты будешь позволять мне поесть и поспать. Если ты хочешь, чтобы я сопровождала тебя в каком-нибудь опасном испытании, считай, что я уже собралась в дорогу. Если тебе хочется уйти в горы и выть там на луну целый год, я пойду с тобой, сяду рядом и буду ждать, пока у тебя не станет легче на душе. Но я не желаю находиться рядом с тобой, пока ты ведешь себя настолько мерзко, что бы с тобой ни творилось.
Она ушла с террасы, прежде чем Седрик успел рот открыть. Однако какой-то частью разума он осознал, что Каллиопа - вполне подходящая кандидатура в невесты для принца. Королевству, как воздух, была необходима хорошая королева, и только что Седрик своими глазами наблюдал ее рождение.
Старик обернулся к Аматусу и увидел, что пол-лица принца окаменело.
- Я в этом замке не единственный умалишенный, - тихо проговорил принц. - Но источник всех болезней - я. Прости меня, Седрик. Прости меня, пожалуйста.
С этими словами Аматус развернулся и вышел. Седрик какое-то время сидел неподвижно и смотрел в окно, сквозь которое на террасу лился холодный свет зимнего солнца, а потом спокойно налил себе еще чашку чая, пересел к подоконнику и еще долго сидел, пил чай и смотрел на город. Он думал о том, как долго уже служит королю, глядел на разноцветные черепичные крыши, коньки которых пробивались сквозь снежные одеяла, на белые дома, многие из которых были украшены флагами с изображением Руки и Книги, и ему вдруг стало страшно. Ведь здоровье столицы - это здоровье Королевства, а здоровье Королевства - это прежде всего здоровье королевской семьи. А в последнее время Седрик предостаточно насмотрелся на ее болезнь.
Просидев на террасе в раздумьях довольно долго, Седрик ушел, и в это время солнце закатилось, а тени оконных переплетов проплыли по потолку и исчезли, а недопитый Седриком чай остыл, и наутро горничная выплеснула его в окно.
Аматус тем временем спускался по лестнице. Ему было все еще ужасно жаль себя, но кроме того, он чувствовал, что в жалости к себе за последнее время он здорово переусердствовал и что хочешь не хочешь, а настала пора возвращаться к воздуху и свету.
Первым делом он остановился у входа в тронный зал. Немного постояв у дверей, принц вошел в зал, где застал отца, и коротко, но ясно (коротко, потому что боялся, что вдруг снова собьется на грубость) сказал ему о том, что сожалеет о своем безобразном поведении и что вечером спустится к ужину. Король Бонифаций тепло улыбнулся сыну, но тут же по его лицу пробежала тень тревоги, из чего Аматус заключил, что выглядит он пока неважно.
Психею принц нашел в детской. Его няня тихо сидела у окна.
- Я пришел попросить прощения, - сказал Аматус.
Психея ласково улыбнулась:
- Ты так поступал, когда был маленький.
Принц давно перестал считать Психею своей нянькой. Он думал о ней скорее как о верной прислуге-ровеснице. Но теперь он подошел к ней и сел у ее ног, не дав ей встать перед ним на колени.
- Скажи, - спросил принц, - почему ты не стареешь? Ты и теперь точно такая же, как тогда, когда впервые увидел тебя в тронном зале, а ведь я так вырос, ну, то есть моя половинка выросла.., а ты ни на день не состарилась.
Психея улыбнулась - на сей раз загадочно, и ответила:
- К тому времени, когда ты это поймешь, это окажется такой мелочью, что ты сам удивишься. Но обещай, что и тогда, когда все поймешь, не перестанешь любить меня.
Аматус поклялся, что так оно и будет, а Психея встала, подошла к гардеробной принца и вынула оттуда развешанные по плечикам одежды.
- Королевский пурпур, темная синева с красной отделкой, - сказала она. - Расцветка не самая веселая, но все же не этот жуткий траур. Ты ведь не принцем Гамлетом родился, мой милый.
Она уже много лет не называла принца «мой милый» - только тогда, когда он был совсем малышом, и, услышав эти слова, Аматус крепко обнял свою няньку, а она обняла его, и он почувствовал, как носки его сапог встретились с мысками ее туфелек, - а вот такого прежде никогда не бывало.
Психея и Аматус опустили глаза.
- Ты тоскуешь по нему? - спросил принц.
- Нет, - всхлипнула Психея, и могло показаться, что она говорит неправду, но принц на самом деле не догадывался, о чем она плачет. - Ваше высочество, - проговорила она, - вы никогда не спрашивали меня об этом, но теперь я вам скажу: мы все не питаем друг к другу большой любви. Каждый из нас служит вам, и мы знаем, что все исполняем свой долг, и верим, что и другие делают это с честью, и радуемся этому. Я знаю, мой принц, как дорог вам был Голиас и как вы были бы рады, если бы он остался жив и продолжал дарить вам свою дружбу, но мы с ним друзьями не были. И не могли быть. Так суждено.
Аматус кивнул, поклонился Психее, взял из ее рук новое платье и сказал:
- Спасибо за то, что ты сшила это для меня. Очень красиво.
Переодевшись - но не в новую одежду, а в простой темно-синий костюм - строгий, но не мрачный, Аматус отправился навестить Кособокого.
Кособокий, в то время надзиравший за учениями у восточного бастиона крепости, сдержанно кивнул и сообщил:
- Твои извинения приняты, принц. А теперь я советовал бы тебе пойти и поговорить с Мортис. Она горюет больше всех нас, потому что сильнее всех любила Голиаса. А потом, после разговора с ней, тебе было бы неплохо взять перо да бумагу и написать письма с извинениями всем, кого ты успел обидеть. Утром приступим к учению, да смотри не опаздывай.
Разговаривал с принцем Кособокий совершенно неподобающе, но, с другой стороны, Аматус в последнее время вел себя так, как вовсе не подобает принцу, и догадывался: что бы ни задумал Кособокий, это непременно пойдет ему на пользу.
- Благодарю вас, начальник стражи, - сказал Аматус и поспешил вниз, в лабораторию.
Мортис он там не застал. Она, оказывается, переселилась на этаж ниже. Быстро окинув взглядом комнату, принц понял, как глубоки были страдания придворной колдуньи. Ничто не говорило о том, что она только на время сменила место своего обитания. Даже мебель сюда успели перенести - в эту мрачную комнату, куда не проникали лучи солнца.
На лице колдуньи залегли новые морщины, а веки покраснели. «Наверное, от слез», - решил Аматус. Он молча подошел и сел рядом с колдуньей, не решаясь даже прикоснуться к ней, взять за руку, - он знал, что Мортис слишком горда, чтобы такое позволить. Он терпеливо ждал мгновения, когда она заметит его присутствие. Наконец он проговорил:
- Если понадобится, я готов сидеть здесь не один день, лишь бы ты заговорила со мной.
Мортис встретилась взглядом с принцем, и он в который раз вспомнил, что хоть она и молодо выглядит и необычайно хороша собой, но все же она - колдунья и ей, наверное, тысяча лет, ибо смотревшие на него глаза хранили память о начале всего сущего. Так смотрят на человека холодные глаза змеи.
Когда Мортис наконец заговорила, Аматусу показалось, что голос ее доносится из глубокой бездны.
- Мой принц, - сказала колдунья, - есть тайна, которую я не должна открывать тебе, ибо ты наверняка сам знаешь ее.
- Говори, если решила сказать.
Мортис вздохнула и мгновенно перестала походить на змею, сбросила холодность и древность, а принцу припомнились те дни, когда он приставал к ней с вопросами о том, почему не бывает волшебных горшочков, в которых всегда есть горячая еда, и когда она так терпеливо помогала ему освоить нулевое склонение - заданный Голиасом труднейший урок.
- Мой принц! - сказала колдунья. - Я могла бы ничего не говорить тебе. Теперь у тебя есть левая ступня. Мы все покинем тебя в то или иное время, но если мы не будем следовать определенным правилам, даже это тебе не поможет. Готов ли ты и впредь рисковать, зная, что все может сорваться?
Принц понимающе кивнул:
- Нет, не готов. Тогда ничего не говори мне. Но.., ты только и хотела, чтобы я узнал, что есть такая тайна?
И вновь лицо Мортис приобрело черты глубокой древности, взгляд ее умчался ко временам сотворения мира, и вновь на принца уставились холодные глаза рептилии. Но вот взгляд колдуньи опять потеплел.
- Мой принц, - сказала она. - Солнце скоро сядет, а ваш отец ждет вас к ужину.
- А мне еще нужно несколько писем написать, - проговорил Аматус, но не пошевелился.
В темницах было темнее и холоднее, чем в любом другом месте замка, но хотя Мортис и была одета в платье из какой-то легчайшей ткани, ей тут, похоже, вовсе не было холодно. А вот принц, невзирая на то, что одет был довольно тепло, уже дрожал.
- Тебе бы стоило выбраться на солнышко да позагорать, - посоветовал колдунье Аматус, но тут же испугался, как бы она не обиделась на него за такое предложение.
Но она рассмеялась - или всхлипнула?
- Было время, - сказала Мортис, - когда я могла последовать такому совету.
Какое-то время они еще посидели в тишине. А потом Мортис сказала:
- Вам пора идти, мой принц, и поверьте, мне не станет хуже, когда вы уйдете. Я вам искренне благодарна за то, что вы нашли время навестить меня.
Аматус встал, но решился-таки перед уходом коснуться болезненной темы:
- Кособокий сказал мне, что ты больше всех любила Голиаса.
Мортис кивнула - изумленно и даже немного испуганно:
- Это правда. Психея его плохо знала и не могла понять до конца, да и он ее. Для Кособокого - то, что было дорого Голиасу, всегда казалось далеким и ненужным, точно так же, как Голиас был далек от того, что приносит радость Кособокому, ибо то, что одному из них казалось проявлением слабости, для другого являлось выражением силы и могущества. Поэтому Психее не нравилось то, чем занимался Голиас, а Кособокий не понимал, что за человек Голиас.., но я, мой принц, знала Голиаса таким, каким он был всегда, и хотя моя любовь к нему ничего не значила, потому что между нами непременно должна была существовать пропасть и ощущение неминуемой разлуки, но все же я любила его по-своему, любила за то, что было общего между нами.
- Ну а вы, трое, что остались в живых...
Глаза Мортис превратились в черные льдышки.
- Наши чувства друг к другу тебя не касаются. - Но тут же под черным льдом будто бы появился слой талой воды. - Но вот что я тебе скажу: Кособокий порой страдает, правда совсем немного, из-за того, что Психея не может питать к нему таких чувств, какие он питает к ней. Ну что, тебе стало радостнее от того, что ты узнал, что в мире на одну боль больше?
Аматус склонил голову:
- Теперь я понимаю, госпожа. Я был неправ, что задал этот вопрос, а вы были правы, что показали мне, чего я этим добился.
- Стало быть, ты думаешь, что я ответила на твой вопрос для твоего блага?
- Да, я верю, что все Спутники трудятся ради моего блага.
Мортис встала.
- Скоро солнце сядет. Ступай.
Принц ушел. Придя в свои покои, он уселся за письменный стол и быстро написал короткие письма герцогу Вассанту и сэру Джону Слитгиз-зарду, умоляя простить его за все, что они пережили из-за него, и прося их помочь ему загладить вину. Кроме того, в письмах принц выражал надежду на то, что как-нибудь вечерком в ближайшие дни они сумеют посидеть при свете зимнего солнца и попеть те песни, которым их научил Голиас, - песни о любви и вине, чтобы они согрели одинокие покои принца.
Не без труда Аматус написал еще одно письмо, и пока он его писал, слезы не раз застилали его глаза, хотя в письме было всего несколько строк:
Дорогая моя Пелл!
Мне не раз приходило в голову и раньше, что я с тобой обращался, как с игрушкой. Более того - как с нелюбимой игрушкой, которую мне хотелось разбить. От моего поведения зависит судьба Королевства, а я вел себя так, как не подобает себя вести принцу. Я вынужден умолять тебя молчать во имя блага страны, но я признаю, что принес тебе много боли, а ты все сносила, и надо бы, чтобы в твою честь пели фанфары с городских крыш. Я знаю, ты любишь свою страну, и взываю к твоему патриотизму. Я прошу тебя простить меня за мою безграничную жестокость, и я готов за твое молчание дать тебе любую награду, но лишь такую, от которой не пострадало бы королевство. Я обещаю не показываться тебе на глаза до тех пор, пока мы оба не излечимся от того, что мы с тобой натворили - если когда-нибудь сумеем.
С наилучшими пожеланиями.., вот и все.
Аматус.
Это письмо оказалось самым тяжелым, но оставалось написать еще одно - Каллиопе. Здесь Аматус был краток. Между приветствием и подписью в письме было вот что:

Ты права, а я ошибался. Прошу тебя, и впредь говори мне только правду.
Принц, завершив столько важных дел, облегченно вздохнул и, взглянув в окно, увидел, что солнце вот-вот скроется за горизонтом. Будь он в это время на террасе, он бы увидел, как встает со стула Седрик и уходит, оставив на подоконнике недопитый чай. Но поскольку принца там не было, он этого не видел, и только годы спустя, когда Седрик разговаривал с принцем, дабы внести очередные записи в «Хроники Королевства», он узнал, что в тот день, когда он сидел на террасе и в отчаянии гадал о грядущей судьбе страны, молодой принц уже начал делать шаги к спасению отечества.
Аматус взял кусок сургуча, разогрел его свечой, быстро запечатал конверты и колокольчиком вызвал письмоношу. Он отдал мальчику письма и дал за труды золотой флавин.
- Срочные депеши, ваше высочество? - чуть надтреснутым от волнения голосом поинтересовался мальчик.
- Очень срочные, - кивнул принц. - Это извинения перед моими друзьями.
Мальчик глуповато хихикнул:
- А я-то думал... Ой, чего это я... Ваше высочество, я их мигом доставлю. Одна нога здесь, другая - там!
Аматус тепло улыбнулся и обнаружил, что, оказывается, отвык это делать.
- Для начала можешь вместе со мной сойти вниз по лестнице. А потом уж беги. А ты думал, что у принцев не бывает друзей или что принцы ни у кого не просят прощения?
Но ответа на этот вопрос он так и не услышал, потому что в этот самый миг замок содрогнулся от чьего-то жуткого, душераздирающего вопля. Аматус потрепал мальчика по плечу.
- Отнеси письма в город, - сказал он. - Да будь осторожнее. Не знаю, что там такое, но нужно посмотреть.
И принц, едва только за письмоношей закрылась дверь, вышел из своих покоев.

Глава 2

ДУРНОЕ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ И ЗНАМЕНАТЕЛЬНАЯ ЭПИДЕМИЯ

Нет, - сказал Аматус. - Понятия не имею. Кричали в замке, в этом я уверен, и прямо под моими покоями, но сколько я потом ни бегал по лестнице вверх и вниз, никто мне не смог объяснить, в чем дело и кто кричал.
- Вот именно, - подтвердил Кособокий. Бонифаций перевел взгляд с сына на начальника стражи, а потом - на Седрика, но тот тоже только головой покачал.
- Я, - сказал он, - глубоко задумавшись, спускался по лестнице с Верхней Террасы, и когда добрался до подножия лестницы, обнаружил, что все суетятся, носятся туда и сюда, назад и вперед, но толком узнать мне ни у кого ничего не удалось. Кричали, а потом кричать перестали. Что это за предзнаменование, я сказать не могу, но трудно поверить в то, что это не дурное предзнаменование.
Бонифаций расстроенно уставился в свою тарелку и отщипнул пальцами кусочек жареного окорока газебо. Вообще-то это было его любимое блюдо - молодой, нежный жареный газебо, но сегодня у короля что-то совсем пропал аппетит. Как ни радовали его нынче первые признаки выздоровления сына, этот жуткий крик не выходил у Бонифация из головы и портил ему настроение. Кричали в замке, а слышали крик по всему городу, вплоть да самого отдаленного вульгарианского квартала у реки. Стоило только солнцу закатиться, как послышался этот душераздирающий вопль, и все горожане, как по команде, устремили взгляды в сторону королевского замка и стали гадать, что же это за дурное предзнаменование.
- Мы мало что можем сделать до тех пор, пока знак не повторится, или пока не произойдет что-нибудь еще, - напомнил Седрик королю. - Так давайте же не позволим тому, что над нами нависло, разрушить то, что мы имеем, пока это что-то еще на нас не свалилось.
Король далеко не сразу уловил смысл последней фразы Седрика, а потом еще некоторое время пытался решить, была ли то просто напыщенная поговорка, или он только что услышал еще одно мрачное пророчество. Пребывая в раздумьях, Бонифаций по рассеянности проглотил большой кусок жареного газебо. Блюдо было приготовлено превосходно, и поэтому король решил: как бы ни было у него тяжело на сердце, он просто обязан вознаградить свой желудок за день, проведенный на зимней охоте. Не сказать, чтобы король успокоился, но все же принялся за еду и вскоре почувствовал некоторое облегчение.
- Завтра с утра я вернусь к занятиям боевыми искусствами, - заявил принц Аматус, - а по вечерам постараюсь как можно больше времени уделять попыткам понять, что же сегодня стряслось во дворце. Сейчас, как никогда, я нуждаюсь в испытании или решении какой-либо трудной задачи.
- Вот и примись за эту, - распорядился Бонифаций и с еще большим воодушевлением набросился на еду. Ведь он знал, что такие важные вещи, как дурные предзнаменования, по плечу только героям.
Ну а поскольку его сын сам вызвался взять решение задачи на себя, не исключалось, что предисловию в сказке пришел конец, и тем самым принц превратился в ее героя. Да и вообще в Королевстве так уж повелось, что стоило поручить важное дело герою, и можно было считать, что успех уже, так сказать, в кармане.
Больше они в этот вечер об этом не говорили, и пусть в зале стены не сотрясались от радостного смеха, но хотя бы все не были подавлены и мрачны. Седрик и Бонифаций даже ухитрились обменяться добросердечными улыбками, когда принц Аматус рано встал из-за стола, не дотронувшись до второго бокала вина, и отправился спать. После того как он ушел, Седрик вкратце сообщил королю о том, что Аматус принес искренние извинения всем своим друзьям.
Это очень порадовало Бонифация, но все же он поинтересовался:
- Как это ты ухитряешься знать о том, что происходит там, где тебя не бывает?
- Мальчик-письмоноша, ваше величество, получает у меня жалованье, как и добрая дюжина писарей. Все письма принца до отправки адресатам были переписаны для моего архива. Плохой бы я был премьер-министр, если бы не заглядывал в переписку моего сюзерена.
К этому времени свечи почти догорели, музыканты и прислуга давно были отправлены спать, а посему король и премьер-министр допили бутылку вина и также отправились по своим постелям, ничтоже сумняшеся. У обоих было такое чувство, что все беды позади, вот только ночью обоим снились нехорошие сны, которые, казалось, сдавливают сердце подобно кольцам змеи. Кроме того, прежде чем уснуть и погрузиться в эти самые кошмары, и у Бонифация, и у Седрика мелькнула одна и та же мысль: если выздоровлению принца от черной тоски сопутствовало такое дурное предзнаменование, то стоило ли так радоваться этому выздоровлению? А если не стоило, то что же это говорило о характере принца?
Аматусу тоже снились плохие сны. Кожа его жутко побледнела, губы жарко алели, а вокруг глаза залег темный круг. Утром он долго умывался холодной водой и безо всякого удовольствия взирал на свое отражение в зеркале. Как он ни старался осторожно вытираться полотенцем, ему казалось, что он сдирает с лица кожу. И все же он совладал с собой и даже поплескал ледяной воды на грудь и спину и растерся полотенцем.
Он бы мог, конечно, принять теплую душистую ванну с нежным пенистым мылом. Обычно по утрам ему как раз и готовили такую ванну, и королевские слуги с радостью ее приготовили бы и сегодня, но и отец, и Спутники приучили принца к тому, что просить об этом только из-за того, что он удосужился встать рано и желал поупражняться, невежливо. Потому принц и не стал просить, чтобы ему приготовили ванну.
Аматус быстро оделся - за два часа до рассвета у него в покоях было прохладно, и обнаружил, что ремень и штанина сидят не так хорошо, как хотелось бы. Но принца это не огорчило.
Кособокий ожидал его. При свете звезд начальник стражи выглядел еще более сурово, чем обычно. Обменявшись приветственными поклонами, следующие полчаса они посвятили драке на учебных мечах. В полном молчании они двигались по внутреннему двору. Булыжники мостовой были покрыты коркой льда, легко было поскользнуться, оступиться, но Кособокий всегда настаивал на проведении уроков фехтования в плохих условиях - ведь потом именно в таких условиях и приходится драться в жизни.
Несмотря на то, что конец меча Кособокого венчал тупой чехлик, он все равно оставлял на груди принца темные кровоподтеки. Увы, Аматус успел подрастерять мастерство, набранное до того, как он погрузился в тоску и загулы.
Краткая передышка, глоток ледяной воды, и вот уже они с Кособоким, набив заплечные мешки тяжелыми камнями, бегут по городским улицам в предрассветных сумерках. Аматус оступался и падал чаще, чем следовало бы, но все принимал как должное, как будто он это заслужил. Всякий раз, стоило ему удариться об обледеневшую мостовую или упасть в снег, смешанный с грязью, он упрямо поднимался, отталкивался от земли окоченевшей рукой, топал сапогами и догонял Кособокого. А начальник стражи не оступился ни разу, хотя на бегу напоминал трех карликов сразу, дерущихся под одеялом.
К тому времени, когда солнце поднялось над горизонтом, Аматус дико продрог в промокшей и перепачканной одежде. Они с Кособоким ушли далеко от замка и находились в лесу под Западным бастионом, где упражнялись в стрельбе из мушкетов. Принц заставлял себя целиться как можно более точно, но когда не получалось, старался заглянуть поглубже внутрь себя и найти там спокойствие, выдержку и тепло, чтобы согреть непослушную руку, но картечь по-прежнему отрывала от мишени края, и этими обломками уже был усеян снег под мачтовыми соснами. Пришлось принцу смириться с мыслью о том, что стрелок из него на сегодняшний день никудышный, но все-таки он продолжал стараться, как мог.
Несколько раз ему все же удалось попасть в цель, и только тогда Кособокий наконец подал голос.
- Кто-то идет по тропе позади нас, - сказал он.
Принц Аматус опустил мушкет и стал протирать дуло и проверять, хорошо ли работает курок. И тут маленький мальчик, одетый в лохмотья, но при этом довольно-таки упитанный, появился из-за деревьев.
- В чем дело? - спросил принц.
- Прошу вас, господин.., моя мама.., моя бабушка говорит, что порой людей спасает прикосновение принца, они поправляются от болезни, когда болезнь зага.., зага...
- Загадочная, - закончил за мальчика Аматус, вытащил из мешка тонкий камзол и натянул поверх промокшей одежды. - Это очень древнее поверье, поэтому оно почти наверняка истинное. Веди меня, я пойду с тобой.
В хижине оказалось довольно уютно, насколько может быть уютно в хижине простолюдинов. Дело в том, что и король Бонифаций, и его отец, а до них дед Бонифация были монархами просвещенными и всячески добивались того, чтобы в домах у простонародья обстановка была если не стильная, то хотя бы уютная. Так что в домике, куда мальчик привел Аматуса, оказался деревянный, а не земляной пол, горел огонь в очаге, обложенном камнями, и аппетитно пахло свежевыпеченным хлебом и похлебкой. Но вот лежавшая на лежанке женщина, возле которой сидела ее старушка мать, была бледна и истощена и выглядела гораздо старше своих лет.
Старушка испуганно уставилась на Кособокого, но довольно быстро сообразила, кто это такой, и перестала его бояться. Начальник королевской стражи почтительно поклонился ей, а Аматус откинул капюшон плаща и сказал:
- Сударыня, я сожалею, что нас сюда привело столь печальное событие. Не известно ли вам какое-то иное средство от недуга вашей дочери, нежели мое прикосновение? Если нет, то ведомо ли вам, как именно я должен коснуться вашей дочери?
- В поговорке об этом ничего не сказано, - покачала головой старушка. - А хворь у нее, похоже, в сердце и в крови.
Аматус опустился на колени около лежанки и заметил, как округлились глаза женщины - она поняла, кто перед ней. Принц протянул руку, чтобы успокоить больную. Решив, что бледность говорит о лихорадке, Аматус поступил так, как всегда поступала Психея, когда он болел в детстве: положил руку на лоб больной.
И ему показалось, будто ладонь его коснулась жесткого, колючего ковра. Руку его словно обожгло до самого плеча, под ложечкой противно засосало, будто он съел какую-то пакость, а на сердце стало тоскливо, как в дождливый ноябрьский день, когда вспоминаешь об утраченной любви. Принц отдернул руку и отстранился. Теперь больным себя чувствовал он.
А женщина приподнялась, села, легко дыша. Видно было, как она изнемогла от болезни, но ничуть не меньше было видно, что она поправилась. Аматус, покачиваясь, встал и с трудом ответил на низкий реверанс старушки и земной поклон мальчика. Он только кивнул им. Голова у принца кружилась, перед глазами плыло, но та крошечная частичка его разума, что еще работала, подсказывала ему, что хозяева домика не ждут, что он у них задержится, что они понимают: у принца есть другие дела, поважнее. А это означало, что ему следовало что-то сказать им на прощанье и удалиться.
- Желаю здравствовать, - произнес принц, и ему самому собственный голос показался предсмертным кваканьем жабы, и вышел из хижины, следя за тем, чтобы его левая ступня не отставала от правой ноги.
Кособокий, следовавший за принцем по пятам, догнал его, как только они дошли до того места, где сворачивала тропа. Принц Аматус все это время стоически держался, но это стоило ему больших усилий. Сейчас он чувствовал себя чуть ли не хуже, чем сначала. Даже попытки сдерживаться и вести себя так, словно все хорошо, вытягивали из него последние силы. И когда на груди принца сомкнулись сильные, мускулистые руки Кособокого, он на несколько долгих мгновений потерял сознание. Очнулся он тогда, когда начальник стражи на руках нес его к лошадям.
- Можешь опустить меня, - прошептал Аматус. - Думаю, я смогу идти.
- Уверен? - заботливо прогремел утробный бас Кособокого. Такой тревоги в его голосе принц прежде никогда не слышал.
- Давай проверим.
Встав на ноги, Аматус ощутил обычную усталость, которая была вполне закономерна после утренней муштры.
- Давай попробуем еще пострелять из мушкетов. Если получится, мне бы хотелось еще заняться рукопашным боем и поработать куотерстафом. Не пойму, как это произошло, но такое ощущение, будто болезнь быстро меня покинула.
- Хотелось бы верить, - пробурчал Кособокий. - Но давай так договоримся: если опять почувствуешь себя скверно, отправишься домой поперек седла. Я не собираюсь подвергать опасности твою жизнь и здоровье только из-за того, что ты такой упрямый гордец.
- Договорились. Я тоже рисковать не стану. Но честное слово, сейчас я себя чувствую хорошо.
Примерно через час усталый, измученный Аматус убедился в том, что к нему вернулись былые навыки прицеливания и стрельбы из мушкета. Затем они с Кособоким провели три поединка на куотерстафах на заледенелой лужайке. Аматус не победил, но все-таки закончил бои с убеждением, что заставил Кособокого немного попотеть.
По пути в замок, на последнем витке дороги перед подъемом на замковый холм, они наткнулись на нескольких крестьян. Те сидели у обочины и терпеливо дожидались принца. Аматус взглянул на Кособокого и по его глазам понял, что тот бы посоветовал проехать мимо. По Аматус понимал, что он - принц, и поэтому он спешился и подошел к крестьянам. Кособокий тоже слез с лошади и последовал за ним.
- Умоляем вас, ваше высочество, - проговорил один из крестьян. - Если можете.., то есть... - Он растерялся. - Я бы не решился просить.., но моей жене стало хуже, и она уже не выносит солнечного света...
- У вас всех, похоже, захворали родственники? - спросил Аматус. - И на всех напала та самая хворь, которую я уже видел нынче утром?
Все крестьяне молча кивнули.
- Что ж... - вздохнул Аматус, вспоминая о том, как тяжело ему было после первого исцеления. Кособокий глубокомысленно произнес:
- Если здесь с десяток больных, то всего их не меньше тысячи.., стало быть, в городе уже есть мертвые. Не сможешь же ты всех вылечить.
- Сделаю, что смогу, - отвечал Аматус. - Хотя боюсь, ты прав. Думаю, теперь мы знаем, что означал тот жуткий вопль во дворце, но не понимаю, чем мы навлекли на себя такую напасть.
Он обернулся к сбившимся в кучку и трепещущим крестьянам и заметил, что горевшая в их глазах надежда гаснет. Видимо, они не подумали о том, о чем только что сказал Кособокий, и теперь решили, что зря обратились к принцу за помощью. Принц заставил себя печально улыбнуться.
- Получается.., девять больных? Я помогу вам, но вам придется изготовить носилки и после каждого исцеления переносить меня на них к следующему больному, потому что после исцелений я слабею. - Затем Аматус посмотрел на Кособокого и сказал:
- Поезжай в замок и приведи в город солдат, чтобы они отвезли меня домой, как только я закончу работу. Не волнуйся, эти добрые люди не причинят мне зла.
Кособокому, несмотря на то, как изуродовано и неуклюже было его тело, удалось отвесить принцу такой поклон, что Аматус понял: начальник стражи исполнит его повеление. Принц ответил ему, как подобает, жестом благородным и достойным, но все же у него осталось ощущение, что Кособокий хотел бы возразить. Но все же он взлетел в седло и пустил своего коня к замку быстрым галопом.
Все оказалось куда хуже, чем представлял себе Аматус. Он попросил, чтобы его переносили к следующему больному сразу же после того, как он коснется предыдущего. Он не забыл о том, что в первый раз после исцеления на какое-то время лишился чувств. Теперь же всякий раз после того, как он касался лба очередного больного, он испытывал те же ощущения, что в первый раз: удар и жжение в руке, а потом тошноту, тяжесть в сердце и головокружение. Потом он терял сознание, а потом целый час приходил в себя и начинал соображать, что происходит, только после того, как его кто-то грубо тряс за плечо. Аматус открывал глаза и видел перед собой глаза мужчины, женщины или ребенка, их умиротворенные лица. Больные выздоравливали и мирно засыпали, а их болезнь пронзала тело Аматуса, и он снова погружался в темные кровавые сны и снова пробуждался, когда его грубо будили, с пересохшими губами и таким чувством, словно его только что вытошнило.
Он знал, что больных оказалось больше девяти. Его умоляли, и он не в силах был отказать и согласился заниматься исцелениями до тех пор, пока за ним не прибудут из замка солдаты. И только тогда, когда Аматус очнулся в повозке, везущей его в замок, он узнал от гвардейца Родерика, шагавшего рядом, что исцелил двадцать семь больных.
- Ваше высочество, вам так больше нельзя, - удрученно проговорил Родерик, а шагавший по другую сторону повозки Кособокий согласно кивнул. - В замке пока, на счастье, все живы-здоровы, а вот в городе у самого замка, говорят, уже сотня хворых. С заката вроде больше никто не заболел, но те, что уже хворают, до рассвета вряд ли доживут.
- По всему городу так?
- Нет, пока нет, ваше высочество. Просто чудо, что в замке никто не заболел, потому что болезнь поразила тех, кто живет как раз поблизости.
Родерик нахмурился, но счел за лучшее отвернуться.
- Родерик, - негромко проговорил Аматус, чтобы больше никто не услышал. - Ведь твой дом совсем рядом с крепостной стеной. Гвин тоже больна?
Родерик неохотно кивнул.
- Тогда я исцелю ее, - заявил принц. - Даже если это откажется мне не по силам. Но теперь мне уже гораздо лучше.
Он осторожно сел, перебросил ноги через край повозки, легко спрыгнул на землю и пошел рядом с Родериком и Кособоким - быстро и проворно, как обычно, вот только левой половины у него не было, но в этом ведь нет ничего необычного.
- После первого исцеления ты оправился почти мгновенно.., а после двадцати восьми только час в себя приходил, - заметил Кособокий. - Может, я сужу поспешно, но если ты готов попытаться, наверное, ты смог бы исцелить и остающуюся тысячу больных.
- Тогда я сделаю это, - сказал Аматус. - Ну а пока я чувствую себя здоровым, не откажешься ли пробежаться со мной наперегонки до замка? Надо же закончить утреннюю разминку.
Вот так сказал принц, и так он и сделал, потому что понимал, что этим подбодрит Родерика и других гвардейцев. Но когда он пустился бегом по дороге рядом с Кособоким, когда в легкое его хлынул сырой, холодный воздух и когда лучи солнца начали пробиваться сквозь серый свинец снеговых туч и высвечивать зелень сосен и елей и алые ягоды падуба, Аматус почувствовал, что наслаждается бегом, что он просто в восторге. Сердце, казалось, было готово выскочить из груди. Он словно прощался со всем, что видел, и словно только теперь увидел все это впервые.
А когда они бок о бок вбежали в открытые ворота замка, принц уже был готов весело расхохотаться.
Почти все утро принц лечил больных чумой - если то была чума, и согласно записям Седрика исцелил в тот день сто четыре человека. А потом он спал до самого вечера, и ему снились страшные сны про то, что его преследует неведомо что, а он убегает по извилистым узким переулками неведомо куда.

Глава 3

ЭПИДЕМИЯ РАЗРАСТАЕТСЯ. ПРИНЦ ДАЕТ КЛЯТВУ

К вечеру принц проснулся, чувствуя себя отдохнувшим и посвежевшим, а потом они с Седриком несколько часов просидели над древними летописями Королевства, но не нашли в них никаких упоминаний о чем-либо, хоть смутно напоминавшем нынешнюю эпидемию. На самом деле главный их вывод состоял в том, что летописи пребывают в удручающе плачевном состоянии, и Седрик пообещал, что приведет их в порядок, как только у него выдастся свободное время.
- Но скорее всего, - вздохнул он, - это случится, когда я выйду в отставку.
Когда Аматус ложился спать, в маленькой частичке его сердца вопреки рассудку все же теплилась надежда на то, что эпидемия закончится быстро, быть может, даже за один-единственный день, и что вообще странная болезнь окажется не эпидемией как таковой, а дурным знаком. Никто не умер - по крайней мере пока, - и, насколько было известно принцу, на сегодня он исцелил всех захворавших.
Однако на следующее утро после пробежки, тренировочных боев на мечах и стрельбы из мушкетов, как и раньше, у замка выстроилась длинная очередь просителей, и добрую половину дня принц снова страдал от боли и слабости при исцелении больных, и снова его носили на носилках от одного захворавшего к другому. На этот раз в город с ним пошла Психея, но она мало чем могла ему помочь. Мортис прислала из своего добровольного заточения короткую весточку, в которой сообщила, что пока не знает, как справиться с эпидемией, но знает, что хотя принц уже и взрослый, сейчас ему, как никогда, следует избегать употребления Вина Богов. Это известие не порадовало Аматуса - ведь он как раз начал размышлять о том, как это странно, что тот самый напиток, который повинен в его ущербности, так согревает его и веселит после тяжелых трудов целителя.
Но, как отметил Седрик, на этот раз все было четко и ясно. Болезнь не возвращалась в те дома, где побывал принц, а заболевшие жили все дальше и дальше от замка. Сам же замок так до сих пор от эпидемии не пострадал.
Седрику не нравилось то, о чем уже начали поговаривать в городе насчет того, откуда пошла напасть, а говорили вот что: будто бы громадный указующий перст небес показывал прямо на замок.
Вечером изможденный принц крепко спал у себя в покоях, а Седрик тайно встретился с сэром Джоном Слитгиз-зардом и герцогом Вассантом. Оба они, как всегда, продемонстрировали верность короне и готовность помочь премьер-министру и были готовы сопровождать принца на следующий день.
- Вчера было сто тридцать два больных, - сообщил им Седрик. - Двадцать восемь из них - в деревне, и сто четыре в городе. Сегодня - сто семьдесят восемь, из них четырнадцать в деревне, и сто шестьдесят восемь в городе. Если мы не ошибаемся и если болезнь действительно не возвращается в те дома, где побывал принц, то завтра в деревне никто заболеть не должен, а вот в городе больных прибавится.
Сэр Джон, бывший не в ладах с математикой, медленно кивнул, делая вид, что производил в уме сложные подсчеты, и спросил:
- А ведь в городе многие тысячи домов, стало быть, нельзя надеяться, что тут все пойдет так же хорошо, как в деревне?
- Надежды мало, - согласился Седрик. - Нужно найти лекарство от этой болезни или какой-то способ изгнать ее - что угодно, лишь бы только избавить наследника престола от трудов, которые стоят ему великих страданий. С каждым днем он все дольше и дольше отходит после целительства. Но позвал я вас совсем для другого дела. Я хочу знать, о чем говорят в городе. Правда, у меня есть с десяток надежных лиц - они сообщают мне, о чем говорят аристократы, и еще с десяток, оповещающих меня о разговорах среди бюргеров, и еще с десяток, держащих меня в курсе болтовни среди мастеровых, и даже несколько верных людей среди нектарианцев и вульгариан. Но мне не хватает достоверных сведений о настроении горожан в целом, ибо мало кому удается прочесать город, так сказать, от верхушки до самого дна. Это под силу только вам, господа, да еще леди Каллиопе, но она пребывает в затворе. Поговаривают, будто она решила, что принц Аматус разбил ее сердце, и потому к ней я не могу обратиться. Не могли бы вы нынче поздним вечером отправиться в город и разузнать, о чем болтают повсюду, а затем вернуться и сообщить мне обо всем, что выведали? Ибо не эпидемия сама по себе так тревожит меня, а то, что о ней говорят и куда указывают пальцами.
Сэр Джон Слитгиз-зард откинулся на спинку стула и мрачно кивнул:
- Кое-что я мог бы вам сообщить прямо сейчас, да и уже вчера вечером мог бы сказать. Боюсь, происходит то самое, чего вы так страшитесь. Многие люди, заметив, что наш принц лишь совсем недавно оправился после загула, дебоширства и черной тоски, верят, что именно он навлек проклятие на королевский род, а тем самым и на весь город.
Вассант оторвал взгляд от ногтей, которые старательно чистил кончиком кинжала, поджал пухлые губы и добавил:
- И я слышал примерно такие же разговоры. Какие-то двое горлопанов-бунтовщиков, которые, похоже, наняты иноземными властями - я почти не сомневаюсь, что эти власти не кто иной, как узурпатор Вальдо, - вчера вечером усиленно распространяли по городу именно такие крамольные измышления. Распространяли, пока с ними не произошло несчастных случаев в темных переулках.
- Примите мою искреннюю благодарность, - кивнул Седрик и передал Вассанту мешочек, полный золотых флавинов. - Следует ли мне предположить...
- Как обычно, несчастные случаи якобы произошли из-за того, что эти двое жутко поссорились, подрались и нанесли друг дружке смертельные раны, - отвечал герцог, убирая кинжал в ножны. - С такими болтунами покончить легко, когда знаешь, что они - иноземные лазутчики. Гораздо труднее, да и нежелательно, затыкать рты верноподданным людям, которые попросту встревожены.
Седрик надолго задумался. Он рассеянно поглаживал бороду, и ему даже по старой привычке захотелось ее немного пожевать. Но только он собрался что-то изречь, как вдруг со двора перед замком послышался шум.
Трудно было назвать этот шум гулом или ропотом - просто слышались отдельные выкрики. Седрик и двое вельмож поспешили из кабинета премьер-министра по коридору к одной из галерей, выходивших во двор.
Внизу царила неразбериха. В те времена еще не существовало таких средств агитации и пропаганды, как транспаранты и плакаты, поэтому трудно было понять, что за общественные силы собрались на митинг. Кроме того, одна группировка вообще не прибыла в замок вместе с толпой - это были зеленщики, мясники и продавцы сыров, которым издавна было позволено торговать у часовни, это право передавалось из поколения в поколение. Эти были верны королю, как никто другой, но когда двор заполнился толпой недовольных, торговцы незамедлительно к ней присоединились.
Не сказать, чтобы недовольные были так уж хорошо организованы. Какую-то их часть взбудоражили лазутчики Вальдо. Другие явились исключительно для того, чтобы искренне попросить короля или принца о помощи, не зная о том, что королевское семейство только тем и занимается, что пытается придумать, как им помочь. А еще в толпе хватало пьяниц и мелких воришек, которые были всегда готовы увязаться за любой толпой, большей частью из-за возможности пошарить по карманам или в надежде на то, что все завершится пирушкой, где им что-нибудь перепадет.
Где-то в середине толпы разместилось пятеро страстных республиканцев, друг с другом не согласных ни в чем, кроме того, что во всех бедах повинна монархия.
К тому времени, как на балконе появился Седрик, все группировки перемешались. Одни пытались как-то примириться со своими ближайшими соседями в толпе, другие что-то кричали, но все хотели немедленного объяснения. Пока не дошло ни до потасовки, ни до откровенного бунта, но все же беспорядки имели место и могли в любое мгновение перерасти во что угодно.
Короля Бонифация в замке, на счастье, не было. Он по настоятельному совету Седрика в этот день отправился на рыбалку, а Седрик заранее предчувствовал, что сегодня может случиться нечто подобное, и знал, что нервы у короля на пределе. И потому решил, что лучше поберечь Бонифация от таких передряг. Аматус, естественно, спал, утомленный утренним целительством, и больше всего Седрика беспокоила мысль о том, что шум во дворе может разбудить принца.
Эта мысль, как выяснилось, волновала не только премьер-министра. У дверей часовни появились запыхавшиеся Психея и Кособокий. Похоже, они намеревались разрешить конфликт таким образом: Психея хотела попросить толпу успокоиться и перестать шуметь, а Кособокий готов был эту тишину обеспечить. Однако народ уже так разбушевался, что Психею и Кособокого попросту никто не замечал, и, на счастье, начальник стражи вроде бы не собирался немедленно приступать к дисциплинарным мерам.
Седрик прокашлялся и попробовал было обратиться к толпе, однако, находясь дальше от народа, чем Психея и Кособокий, не добился успеха. Сэр Джон Слитгиз-зард вытащил мушкет и жестом показал Седрику, что мог бы выстрелить в воздух и тем привлечь внимание расшумевшегося люда. Седрик не слишком охотно дал понять сэру Джону, что лучше этого не делать, так как в толпе могли оказаться и вооруженные люди и после выстрела сэра Джона могло произойти кровопролитие.
Толпа волновалась и двигалась, словно медуза под острым ножом. И вдруг все, как по команде, развернулись к галерее, расположенной ниже балкона, на котором стоял Седрик. Кто-то спускался оттуда во двор. Психея и Кособокий бросились в ту сторону. Еще не видя, кто это идет, Седрик решил, что это наверняка принц Аматус.
Он спустился по лестнице и встал в нескольких шагах от толпы. Кособокий и Психея встали по обе стороны от Аматуса, а еще через мгновение за их спинами выстроились в ряд Родерик и еще с десяток внушительного вида гвардейцев. В итоге возникло впечатление некоего порядка.
Принц Аматус шагнул вперед. Он наверняка только-только поднялся с постели и одевался впопыхах, по пути, но все же выглядел просто безупречно - от сверкающих драгоценных камней на золотой полукороне до начищенных до блеска сапог. Улыбка его была дружелюбной, но не заигрывающей. Сразу возникало такое впечатление, что ты ему мил и что он хочет говорить именно с тобой, но не по душам, а о деле.
- Спасибо всем вам, что вы пришли сюда, - сказал принц, - в одно мгновение всем в толпе показалось (всем, кроме лазутчиков Вальдо и пяти республиканцев), что они явились во дворец для того, чтобы рассказать принцу о чем-то очень важном. О злобе и страхе все мгновенно забыли.
«Каким замечательным королем он станет», - подумал Седрик. А стоявший рядом с ним сэр Джон Слитгиз-зард подумал вот что: «Ему не откажешь в мужестве и чувстве собственного достоинства». Мысли герцога Вассанта не оформились в слова. Но он всеми фибрами души в это мгновение ощутил, что до самой своей смерти будет верным спутником принца.
А принц продолжал:
- Я знаю, что все вы боитесь чумы и что вы благодарны за то, что многих мне удалось исцелить. Увы, моих стараний мало. Боюсь, мы не можем пока судить наверняка, надолго ли мне еще хватит сил. - Аматус обвел толпу взглядом. - Потому вы пришли сюда, чтобы спросить, что еще можно сделать. Я даю вам слово: мы найдем причину этой напасти. Как всем вам известно, все началось с дурного предзнаменования, значение и источник которого еще предстоит понять и найти. Предзнаменование прозвучало в замке. Подобное, как правило, является следствием скрытых преступлений или тайной тоски.
Я клянусь вам: мы непременно узнаем, что это все значит, и поступим по справедливости, кто бы ни оказался причиной несчастья. И хотя мне пока больше нечего пообещать вам, свое слово я сдержу.
В толпе зашептались, начали переговариваться. Некоторые что-то негромко говорили стоявшим рядом с ними, радуясь услышанному. И правда - разве они и раньше не знали, что принц - рассудительный и добрый молодой человек, от которого можно ждать только правильных поступков?
Другие, более въедливые, решили, что услышали всего лишь общие слова, не узнали никаких фактов и не поняли ничегошеньки о том, что их может ждать в дальнейшем. Эти пожалели о том, что принц так себя повел, ибо начитались и наслышались предостаточно всяких историй про то, к чему могут привести голословные заявления.

Но как бы то ни было, образно говоря, надутые ветром паруса повисли. Пьянчужки побрели прочь со двора, догадываясь, что дармовой выпивкой не пахнет. За ними последовали карманники, ухитрившиеся собрать урожай в виде нескольких кошелей и бумажников, а за карманниками ушли, несолоно хлебавши, лазутчики Вальдо. Оставшиеся во дворе люди еще какое-то время потолковали друг с другом довольно мирно, пришли к выводу о том, что все прошло как нельзя лучше, а теперь пора возвращаться к прерванным трудам и оставленным на произвол судьбы домашним. Вскоре, веселые и довольные, подданные короля покинули двор замка. Последними ушли пятеро республиканцев. У этих мнения разделились. Двое из них считали, что искренний ответ Аматуса на волеизъявление народа - яркая демонстрация того, как замечательно может работать система самоуправления (причем каждый с пеной у рта доказывал, что все пойдет как по маслу, если изберут именно его). Другие двое не сомневались, что происшедшее - всего лишь очередной роялистский фокус, направленный на дискредитацию движения народных масс. Последний республиканец тщетно пытался вставить словечко и доказать своим соратникам, что его мнение таково: пусть на этот раз все сошло гладко, но создание правительства народного доверия - слишком важное дело, и тут нельзя полагаться на случайности и позволять такому талантливому политику, как принц Аматус, унаследовать престол.
- Последнее заявление лучше никуда не записывать, - сказал Седрик сэру Джону и герцогу.
- Ив мыслях не было, - отвечал Слитгиз-зард.

Глава 4

ПРО ТО, О ЧЕМ НЕ СТОИЛО ГОВОРИТЬ, ПРО ТО, О ЧЕМ ПОЗАБЫЛИ, А ТАКЖЕ ПРО КОЕ-КАКИЕ ЗАГАДКИ

Не стоит и рассказывать о том, что принц оказался столь же хорош, сколь и данное им слово. На самом деле Седрик написал об этом в своих «Хрониках», а король - в записках к автобиографии, которую так и не закончил, а сэр Джон - много лет спустя в письме к сыну, по одной-единственной причине: все они решили, что эта замечательная фраза украсит сказку, придаст ей живость. Это избавляло всех троих от необходимости долгого повествования о том, как каждое утро принца носили в паланкине от дома к дому, где он исцелял больных, как по вечерам до поздней ночи он просиживал в королевской библиотеке или в лаборатории придворного алхимика, как он одну за другой отметал возможные причины случившегося в Королевстве несчастья, как углублялся в историю и искал в ней хоть какие-нибудь туманные намеки на возможность решения загадки, как он подолгу обдумывал слова, оброненные при встрече с ним каким-нибудь простолюдином. Кроме того, эта фраза служила превосходным вступлением к следующей части истории.
Итак, принц оказался так же хорош, как и данное им слово, но хотя молодость помогала ему, все же с каждым днем он уставал все сильнее. Ежедневно в городе заболевало человек двести, и теперь принц уже успел побывать во всех домах, непосредственно прилегавших к замку. Эпидемия распространялась по городу расширяющимся кольцом, как круги по воде от брошенного камня. Редко бывало, чтобы заболело в день больше двух сотен человек, но и меньше этого числа тоже никогда не бывало. Медленно и неуклонно болезнь уходила все дальше и дальше от королевского замка.
Принцу Аматусу, сожалевшему о том, как он безобразно себя вел, впав в тоску после гибели Голиаса, нужно было, так сказать, залатать множество дыр, а времени на это у него почти совсем не оставалось. Поэтому он неизбежно чем-то пренебрегал и ужасно сожалел о том, что вынужден это делать. В итоге казалось, что он присутствует как бы везде сразу. Только что его видели склонившимся над страницами какого-то запыленного манускрипта в библиотеке, а вот он уже вручает пергамент какому-то младшему писарю и строго наказывает переписать его и затем сообщить, не встретилось ли в переписке чего-нибудь, имеющего хотя бы отдаленное отношение к происходящему в Королевстве. Затем принц бегом мчался по винтовой лестнице вниз, в лабораторию придворного алхимика, где проводил какие-то опыты с мочой и кровью больных. Правда, ничего особенно интересного он из этих опытов не узнал и лишь установил, что крови у больных чуть меньше, чем надо бы, а мочи ровно столько же, сколько у здоровых. Затем он торопился в темницу, чтобы навестить Мортис: вспоминал, что день клонится к вечеру, а он с ней так и не поздоровался.
- Эта темница слишком мрачна и глубока для тебя, - говорил ей принц. - Хорошо бы тебе снова вернуться к свету и свежему воздуху, где ты сможешь дышать полной грудью и видеть столько прекрасного.
Мортис решительно качала головой, а принц замечал, что она не очень хорошо выглядит.
- Не заразилась ли ты чумой? - спросил принц.
- Не то чтобы заразилась, - уклончиво ответила Мортис и тяжело опустилась на стул. - Принц, мне нечего подсказать тебе.
- Не то чтобы заразилась - что ты этим хочешь сказать?
- Мы все заражены, принц.
Аматус сел рядом с ней. В волосах Мортис, некогда белых как снег, появились желтоватые и серые пряди. Небесно-голубая кожа стала землисто-серой, поросла новыми, беспорядочно разбросанными чешуйками. Теперь она не сверкала и не переливалась, как прежде, стала тусклой и шершавой. И ее некогда ослепительно белые клыки покрылись желтоватым налетом.
- Все мы стареем по-своему, ваше высочество, - печально проговорила Мортис. И принц понял, что она прочла его мысли.
- Я не понимал этого, - признался Аматус. - Только позавчера, по-моему, Психея сказала мне обратное. Или нет.., это я спросил ее, почему она не старится...
- О, и она старится. Быстрее всех нас, если на то пошло. Но не внешне. Когда тебе суждено будет в последний раз увидеть ее, она покажется тебе такой же, как всегда. И Кособокий уже не тот, каким пришел сюда. Ты бы понял это, если бы мог увидеть его без плаща.
Мортис умолкла. Аматус долго ждал, не заговорит ли она снова, но не выдержал и прервал молчание:
- Я многого не понимаю.
- Так будет всегда, - решительно объявила Мортис. - И не жди перемен. Переменится лишь то, чего ты не понимаешь. - Она вздохнула. - Солнце садится. Тебе нельзя оставаться в этой части замка после наступления темноты, принц.
- Почему?
- Это одна из тех вещей, которые тебе предстоит понять впоследствии.
Встав, принц заметил, что за полчаса разговора с ним Мортис состарилась еще сильнее.
- Теперь все происходит очень быстро, ваше высочество. Мир пришел в движение. Ты хочешь, чтобы эпидемии пришел конец, верно? - Мортис всегда отличалась холодным выражением лица, а сейчас ее губы вытянулись в ниточку. Казалось, она не вкладывает никаких чувств в произносимые ей слова. - Я скажу тебе то, что могу сказать. Не приходи сюда после наступления темноты. Тебе больше нельзя здесь находиться в это время.
- Из-за того, что может случиться, или из-за того, что я могу натворить?
- Из-за того, что ты можешь увидеть и во что можешь превратиться. А теперь три вопроса, ваше высочество. Уверены ли вы в том, что все ваши друзья - ваши истинные друзья? Не могло ли быть так, что кто-то помог вам выпить Вина Богов, но помог во вред, а не во благо? И последний вопрос - выслушайте его внимательно - на что это все похоже, как бы вам это ни объясняли другие?
Принц кивнул, старательно запомнил вопросы колдуньи, понимая, что именно из таких вопросов в итоге получаются пророчества - особенно когда имеешь дело с колдуньями. Первый вопрос был ему совершенно ясен, но ему очень не хотелось о нем думать, второй показался ему почти риторическим, а третий.., третий был из тех вопросов, что задаются в загадках. И принц решил, что обо всех трех вопросах поразмышляет на досуге. Он знал, что, так или иначе, ход событий заставит его вспомнить о них. Но даже через много лет, когда он писал свои «Мемуары» и цитировал в них вопросы Мортис - и тогда он не смог объяснить, что имела в виду колдунья.
А Мортис резко поднялась со стула и махнула рукой:
- Солнце вот-вот сядет, принц. Ступайте в свою башню. Скорее.
Что прозвучало в ее голосе - страх, тревога или вожделение, сказать трудно, но волнение - это уж точно. Поэтому Аматус, недолго думая, со всех ног пустился вверх по лестнице. Он бежал и чувствовал, как сжимается лед вокруг его сердца, и ему хотелось остановиться, сесть на каменную ступеньку и плакать, плакать без конца. Он спотыкался и поскальзывался, но продолжал бежать наверх. На Верхнюю Террасу он выбежал, когда ее коснулись последние лучи заходящего солнца. Аматус протянул руку к солнцу и почувствовал что-то вроде шока, который всегда ощущал во время целительства, но только теперь все вышло наоборот. Ему показалось, будто что-то огромное, холодное, серое, скользкое, больное пробежало по его руке и покинуло его тело. А потом, чувствуя себя так хорошо, как не чувствовал уже очень давно, принц просто стоял на террасе и с восторгом смотрел, как на небе загораются первые звезды.

Глава 5

ЧТО ЭТО БЫЛО

На следующий день, когда принца понесли в паланкине в город, где он собирался вновь исцелять больных, он дал герцогу Вассанту, сопровождавшему его на этот раз, строгий наказ: после каждого исцеления выносить его на солнце. Выслушав распоряжение принца, герцог отвесил низкий поклон, продемонстрировав при этом, невзирая на свою тучность, завидное изящество. Тот, кто никогда не видел, как Вассант орудует кинжалом, мог бы и изумиться его грациозности. Итак, герцог поклонился принцу и никаких вопросов задавать не стал.
А вот это принца встревожило. Он привык к тому, что герцог Вассант и сэр Джон Слитгиз-зард, если им что-то непонятно, просят объяснений. В данном случае распоряжение прозвучало довольно бестолковое, но герцог промолчал, хотя и избавил тем самым принца от необходимости как-то истолковывать его смысл.
- У тебя нет вопросов или каких-либо соображений по этому поводу? - поинтересовался Аматус.
- Ваше высочество, я же знаю, что вы многие часы провели в королевской библиотеке, а стало быть, у вашей просьбы есть веские основания. И мне кажется, что это вполне резонно. Раз из-за болезни люди чувствуют холод внутри и бледнеют, стало быть, солнце, от которого кожа становится смуглее и которое согревает тело, может помочь поскорее выгнать чужую хворь из вас. Но главное, почему я не стал докучать вам вопросами, так это потому, что в тоне, каким вы давали мне этот приказ, прозвучал испуг - вы словно боялись того, что с вами из-за этого может случиться.
Принц Аматус собрался было возразить, но вдруг, только теперь, ощутил тоскливую тяжесть под ложечкой, заметил, что дышит тяжко и неровно, что лицо его сведено отвратительной ухмылкой, точнее - полуухмылкой, ведь второй половины лица у принца не было. Он не понимал, почему не заметил этого раньше, а почему с ним такое творилось, не знал.
Когда он вновь заговорил, голос его прозвучал негромко и смущенно:
- Конечно, ты прав. Есть нечто, что я страшусь узнать и боюсь делать. Но я сам не знаю, что это такое. Вероятно, пришла пора заглянуть в книгу «Всякие пакости, о которых лучше не знать вовсе». Может быть, объяснение попало туда по ошибке. Так бывает. Но сначала надо разделаться с чумой. Эпидемия уже на полпути к реке. Будем надеяться, что как только мы изгоним болезнь из города, она уйдет насовсем. Хотелось бы в это верить, но не знаю, насколько это вероятно. Из замка я выеду верхом, но паланкин захватить нужно непременно.
В этот день первой больной оказалась маленькая девочка - совсем м

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art