Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Пауло Коэльо - Вероника решает умереть : III

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Пауло Коэльо - Вероника решает умереть:III

 Женщина удивленно на него посмотрела. Доктор Игорь увидел, что ему удалось ее отвлечь, и продолжал:
– Обратите внимание: вы приходите сюда не для того, чтобы узнать, как себя чувствует ваша дочь, а для того, чтобы извиниться за ее попытку самоубийства. Сколько ей лет?
– Двадцать четыре.
– То есть взрослая женщина, с жизненным опытом, которая хорошо знает, чего хочет, и в состоянии сделать свой выбор. Ну и при чем здесь ваши супружеские отношения или жертвы, принесенные вами и вашим мужем? Как давно она живет одна?
– Шесть лет.
– Видите? Самостоятельная до мозга костей. Однако из за того, что один австрийский врач, доктор Зигмунд Фрейд – я уверен, что вы о нем уже слышали, – написал об этих патологических отношениях между родителями и детьми, до сих пор все на свете родители во всем винят себя. Скажите мне, разве индусы считают, что сын, ставший убийцей, – это жертва воспитания его родителей?
– Понятия не имею, – ответила женщина, все более удивляясь врачу. Наверное, его заразили собственные пациенты.
– А я вам отвечу, – сказал доктор Игорь. – Индусы считают, что виноват сам убийца, а не общество, не родители и не предки. Разве японцы совершают самоубийство оттого, что сыну взбрело в голову попробовать наркотики и выйти пострелять? Ответ тот же: нет! А ведь учтите, японцы совершают самоубийства по любому поводу. На днях здесь же я прочел в газете, что один молодой человек покончил с собой из за того, что ему не удалось попасть на подготовительные курсы для поступления в университет.
– А не могу ли я поговорить с дочерью? – спросила женщина, которую не интересовали ни японцы, ни индусы, ни канадцы.
– Конечно, конечно, – ответил доктор Игорь, раздраженный тем, что его прервали. – Но прежде я хочу, чтобы вы поняли одно: за исключением некоторых тяжелых патологических случаев, люди сходят с ума, когда пытаются уйти от рутины. Вы понимаете?
– Понимаю, и очень хорошо, – ответила она. – И если вы считаете, что я не смогу о ней как следует заботиться, можете быть спокойны: я никогда не пыталась изменить собственную жизнь.
– Ну хорошо. – Доктор Игорь, казалось, почувствовал некоторое облегчение. – Вы можете представить себе мир, в котором, к примеру, у нас отпала необходимость изо дня в день повторять одни и те же действия? Если бы мы решили, например, есть только тогда, когда голодны, как бы тогда организовали свою работу домохозяйки и рестораны?
Нормальнее было бы есть только тогда, когда голоден, – подумала женщина, но ничего не сказала, опасаясь, что ей запретят говорить с Вероникой.
– Была бы сплошная неразбериха, – сказала она. – Я сама домохозяйка и понимаю, что вы имеете в виду.
– Поэтому мы каждый день завтракаем, обедаем и ужинаем. Просыпаемся ежедневно в определенное время и отдыхаем раз в неделю. Есть Рождество, чтобы дарить подарки, и Пасха, чтобы на три дня выехать на озеро. Вам бы понравилось, если бы ваш муж, охваченный внезапным порывом страсти, решил заняться любовью прямо в гостиной?
О чем говорит этот человек? Я пришла сюда, чтобы увидеть свою дочь!
– Я была бы ужасно смущена, – осторожно ответила она, надеясь, что угадала.
– Прекрасно! – воскликнул доктор Игорь. – Место для занятий любовью – это постель. А поступая иначе, мы будем показывать дурной пример и сеять анархию.
– Я могу увидеть свою дочь? – прервала его женщина.
Доктор Игорь сдался. Этой крестьянке не дано понять, о чем он говорит, ее не интересовало обсуждение сумасшествия с философской точки зрения, хотя ей было известно, что ее дочь попыталась из чувства собственного достоинства покончить с собой и вошла в кому.
Зазвенел звонок и появилась его секретарша.
– Пусть позовут ту девушку, которая хотела совершить самоубийство, – сказал он. – Которая написала в газеты, что покончит с собой ради того, чтобы все узнали, где находится Словения.

– Я не хочу ее видеть. Я уже разорвала узы, соединявшие меня с миром.
Трудно было произносить это в присутствии всех, в холле. Но ведь и санитар был не слишком тактичен, объявив во всеуслышание, что ее ждет мать, как будто этот вопрос кого то интересует.
Веронике не хотелось видеть мать, поскольку это означало бы страдания для обеих. Лучше ей было бы считать дочь мертвой. Вероника всегда ненавидела прощания.
Санитар исчез за дверью, а она снова стала смотреть на горы. Неделю не было солнца, и вот оно появилось. О том, что так будет Вероника знала еще накануне ночью, об этом ей сказала луна, когда она играла на пианино.
Нет, это безумие, я теряю контроль. Звезды не разговаривают, разве что с теми, кто называют себя астрологами. Если луна с кем то и говорила, то с тем шизофреником.
Едва успев подумать об этом, Вероника почувствовала острую боль в груди, а одна рука у нее онемела. Потолок закружился перед глазами.
Сердечный приступ!
Она ощутила некую эйфорию, как будто смерть освобождала ее от необходимости бояться умереть. Скоро все кончится! Может быть, она почувствует какую то боль, но что такое пять минут агонии в сравнении с вечностью покоя? Она поспешила закрыть глаза: больше всего в фильмах ее пугали мертвецы с открытыми глазами.
Однако сердечный приступ оказался вовсе не тем, чего она ожидала. Ей стало трудно дышать, и в ужасе Вероника поняла, что вот вот ей предстоит пережить то, чего она больше всего боялась: удушье. Она умрет так, будто ее хоронят заживо или внезапно затаскивают на дно морское.
Она пошатнулась, упала, почувствовала сильный удар в лицо, продолжала предпринимать гигантские усилия, чтобы дышать, но воздух не входил. Хуже того – смерть не приходила; Вероника полностью осознавала происходящее вокруг, видела все те же цвета и формы. Ей было трудно только слышать окружающих: крики и восклицания раздавались где то вдалеке, как бы доносясь из другого мира. Все же остальное было реально – воздух не вдыхался, он попросту не слушал команд ее легких и мышц, и сознание ее не покидало.
Она почувствовала, что кто то приподнял ее и положил на спину, но теперь не было контроля над движениями глаз, они вращались, посылая в мозг сотни разных образов, и к ощущению удушья примешивалось полное расстройство зрения.
Вскоре сами образы тоже отдалились, и, когда агония достигла своей высшей точки, наконец вошел воздух, причем с таким ужасным шумом, что все в холле застыли от страха.
У Вероники началась непроизвольная рвота. Когда худшее осталось позади, некоторые сумасшедшие стали смеяться над происходящим, и она почувствовала себя униженной, растерянной, беспомощной.
Вбежала медсестра и сделала ей укол в руку.
– Успокойтесь. Все уже прошло.
– Я не умерла! – закричала она, обернувшись к пациентам. – Я все еще вынуждена торчать в этой паршивой богадельне вместе с вами! Проходить сквозь тысячу смертей каждый день, каждую ночь, и никто меня не пожалеет!
Она повернулась к медсестре, выхватила у нее шприц и швырнула в окно.
– Что вам от меня нужно? Почему вы не дадите мне яд, зная, что я и так обречена? Где ваше сострадание?
Совершенно не владея собой, она снова села на пол и расплакалась навзрыд; она кричала, громко всхлипывала, а некоторые из пациентов смеялись, потешаясь над ее заблеванной одеждой.
– Дайте ей успокоительное! – сказала вбежавшая женщина врач. – Держите ситуацию под контролем!
Между тем медсестра стояла как вкопанная. Женщина врач снова вышла, вернулась с двумя санитарами мужчинами и с новым шприцем. Мужчины схватили бьющуюся в истерике посреди холла бедняжку, а женщина ввела до последней капли в вену испачканной руки успокоительное.
Она лежала в кабинете доктора Игоря на белоснежной кушетке, укрытая чистой простыней.
Доктор прослушивал ее сердце. Она притворилась, что еще спит, но что то у нее в груди изменилось, и врач бормотал с уверенностью, что его слышат.
– Успокойтесь. С таким, как у вас, здоровьем вы проживете сто лет.
Вероника открыла глаза. Ее кто то переодел. Неужели это был доктор Игорь? Он видел ее голую? С ее головой что то было не в порядке.
– Что вы сказали?
– Я сказал, чтобы вы успокоились.
– Нет. Вы сказали, что я проживу сто лет. Врач отошел к столу.
– Вы сказали, что я проживу сто лет, – повторила Вероника.
– В медицине не бывает ничего определенного, – уклонился он от ответа. – Все может быть.
– А как мое сердце?
– Все так же.
Больше ей не нужно было ничего. При тяжелом состоянии больного врачи говорят: «Вы проживете сто лет», или «ничего серьезного», или «у вас сердце и давление как у ребенка», или еще «вас нужно снова обследовать». Похоже, они боятся, что пациент разнесет вдребезги кабинет.
Она попыталась подняться, но не смогла: вся комната закружилась у нее перед глазами.
– Полежите еще немного, пока не почувствуете себя лучше. Вы мне не мешаете.
Какой добрый, – подумала Вероника. – А если бы мешала?
Как и подобает опытному врачу, доктор Игорь выдержал паузу, притворившись, будто занимается разложенными на столе бумагами. Когда перед нами другой человек молчит, это нас раздражает, создает напряженность, становится невыносимым. Доктор Игорь надеялся, что девушка первой нарушит молчание и тем самым предоставит ему новые данные для его диссертации о сумасшествии и методе лечения, над которым он работал.
Но Вероника не проронила ни слова. Наверное, сейчас у нее высокая степень отравления Купоросом, – подумал доктор Игорь и решил нарушить молчание, которое начинало раздражать, создавало напряженность, становилось невыносимым.
– Вы, кажется, любите играть на пианино, – сказал он, стараясь сохранять полную невозмутимость.
– А сумасшедшие любят слушать. Вчера один просто оторваться не мог.
– Эдуард. Он кому то говорил, что восхищен. Кто его знает, а вдруг снова начнет питаться как нормальные люди.
– Шизофреник любит музыку? И обсуждает это с другими?
– Да. И я готов поспорить, что вы сами понятия не имеете, о чем говорите.
Этот врач с выкрашенными в черный цвет волосами, скорее напоминавший пациента, был прав. Вероника много раз слышала о шизофрении, но действительно понятия не имела, что это означает.
– Его можно вылечить? – поинтересовалась она, пытаясь узнать что либо новое о шизофрениках.
– Его можно контролировать. Пока еще досконально не известно, что происходит в мире душевнобольных: здесь все новое, с каждым десятилетием меняются методы лечения. Шизофреник – это человек, имеющий естественную склонность отстраняться от этого мира до тех пор, пока, вследствие какого нибудь события – тяжелого или не очень, – он не создаст реальность, существующую лишь для него одного. Заболевание может протекать в виде полной отстраненности, которую мы называем кататонией, а бывают улучшения состояния, позволяющие пациенту работать, жить практически нормальной жизнью. Все зависит лишь от одного: от окружения.
– Создаст реальность, существующую лишь для него одного, – повторила Вероника. – А что такое реальность?
– Это то, что, по мнению большинства, должно быть. Не обязательно лучшее, или более логичное, но приспособленное к коллективному желанию. Вы видите, что у меня на шее?
– Вы имеете в виду ваш галстук?
– Очень хорошо. Ваш ответ – это логичный ответ, типичный для совершенно нормального человека: «Галстук»! А вот сумасшедший сказал бы, что у меня на шее разноцветная тряпка, смешная и бесполезная, завязанная сложным образом, затрудняющая движения головы и требующая дополнительных усилий для того, чтобы в легкие мог входить воздух. Если я отвлекусь, находясь около вентилятора, то могу умереть, поскольку эта тряпка меня задушит.
Если бы сумасшедший спросил меня, для чего нужен галстук, мне бы пришлось ответить: абсолютно ни для чего. Даже не для украшения, поскольку в наше время он превратился в символ рабства, власти, отчужденности. Единственная польза от галстука в том, что можно прийти домой и снять его и получить ощущение, будто мы свободны от чего то, сами не зная от чего. Но разве чувство облегчения оправдывает существование галстука? Нет. И при этом – если спросить у сумасшедшего и у нормального человека, что это, – здоровым будет считаться тот, кто ответит «галстук». И не важно, кто из них ответит правильно. Важно, кто из них прав.
– Итак, вы делаете вывод, что я не сумасшедшая, поскольку дала правильное название разноцветной тряпке?
Нет, ты не сумасшедшая, – подумал доктор Игорь, авторитет в данной области, на стене кабинета которого висело несколько дипломов. Посягать на собственную жизнь присуще человеку. Он знал многих людей, поступавших подобным образом и тем не менее сюда не попадавших. Они казались скромными и нормальными только потому, что не избрали скандальный метод самоубийства. Они убивали себя потихоньку, отравляя себя тем, что доктор Игорь называл Купоросом.
Купорос был токсичным продуктом, симптомы присутствия которого он нередко обнаруживал в разговорах со знакомыми ему мужчинами и женщинами. Сейчас он писал на эту тему диссертацию, которую представит на рассмотрение Академии наук Словении. Это будет самый важный шаг вперед в области изучения психических заболеваний с тех пор, как доктор Пинель приказал снять с душевнобольных кандалы, ошарашив медицинский мир открытием, что некоторые из них могут быть излечены.
Подобно либидо – обнаруженной Фрейдом химической реакции, отвечающей за половое влечение, которую, однако, до сих пор не обнаружила ни одна лаборатория, – Купорос выделяется организмом человека, переживающего страх. Правда, даже современные спектрографические исследования пока еще не обнаружили ничего подобного. Однако его легко распознать по вкусу – не сладкому, не соленому, а горькому. Доктор Игорь – еще не признанный исследователь этого смертельного яда – назвал его по имени ядовитого вещества, которое в прошлом широко применяли императоры, короли и любовники всех мастей, у кого возникала потребность окончательно избавиться от той или иной неудобной персоны.
Золотые это были времена, времена императоров и королей! В те эпохи люди жили и умирали романтично. Убийца приглашал жертву на роскошный ужин, слуга входил с двумя прекрасными чашами, в одной из которых к питью был подмешан купорос. Как трогательны были действия жертвы, бравшей в руку чашу, произносившей несколько любезных или агрессивных слов, с наслаждением выпивавшей содержимое, бросавшей удивленный взгляд на хозяина и мгновенно падавшей на пол!
Однако затем этот яд, который сегодня стоит дорого и который нелегко найти на рынке, был заменен более надежными средствами уничтожения, как то: пистолетами, бактериями и т. п. Будучи по природе своей романтиком, доктор Игорь извлек на свет Божий полузабытое название, которым и окрестил душевную болезнь, которую ему удалось диагностировать и открытие которой вскоре потрясет мир.
Любопытно, что никто до сих пор не называл Купорос смертельным ядом, хотя большинство пораженных им людей определяло его вкус как «Горечь». В организме каждого – у кого в большей, у кого в меньшей степени – есть эта Горечь, подобно тому, как почти у всех есть бацилла туберкулеза. Но и та, и другая болезни переходят в наступление лишь тогда, когда пациент ослаблен. В случае же Горечи почва для заболевания возникает, когда появляется страх перед так называемой «реальностью».
У некоторых людей, стремящихся создать реальность, в которую не в состоянии проникнуть никакая внешняя угроза, развиваются в гипертрофированной степени средства защиты от внешнего мира – незнакомцев, новых мест, непривычных переживаний – и их внутренний мир остается беззащитным. И именно здесь Горечь начинает причинять непоправимый вред.
Важной мишенью для Горечи (или Купороса, как предпочитал ее называть доктор Игорь) является воля. У людей, страдающих этим недугом, пропадает желание чего бы то ни было, и несколько лет спустя они уже не в состоянии выйти из своего мира. Они растратили огромные запасы энергии, строя высокие защитные стены, чтобы их реальность оставалась той, какой они сами желали ее видеть.
Избегая внешних воздействий, они также ограничивают и свой внутренний рост. Они продолжают ходить на работу, смотреть телевизор, жаловаться на толкучку в транспорте, рожать детей, но все это происходит автоматически, без каких либо больших внутренних переживаний, поскольку в конечном счете все находится под контролем.
Серьезной проблемой в связи с отравлением Горечью было то, что страсти – ненависть, любовь, отчаяние, восторг, любопытство – также перестают проявляться. Спустя некоторое время у людей, страдающих Горечью, уже не остается никаких желаний. У них нет воли ни жить, ни умереть, и в этом вся сложность ситуации.
Поэтому страдающих Горечью людей всегда пленяли герои и безумцы: они не боятся ни жить, ни умирать. И герои, и сумасшедшие равнодушны к опасностям, они идут вперед, хотя все кругом и пытаются их остановить. Сумасшедший совершает самоубийство, герой идет на муки и страдания во имя идеи, но и тот, и другой умирают, а пораженные Горечью дни и ночи напролет обсуждают глупость первого и славу второго. Это единственный момент, когда им хватает сил, чтобы вскарабкаться на собственную крепостную стену и выглянуть наружу. Но они тут же ощущают усталость в руках и ногах и возвращаются в повседневность.
Страдающий хронической Горечью замечает свою болезнь лишь раз в неделю: по воскресеньям после обеда. Поскольку в это время нет работы или облегчающих симптомы рутинных дел, появляется ощущение, что что то не так, ведь теперь воцаряется адский покой, время стоит на месте и раздражение проявляется легче, чем когда либо.
Но наступает понедельник, и вскоре пораженный Горечью забывает о своих симптомах, хотя и возмущается, что у него никогда не находится времени на отдых, и жалуется, что выходные пролетают слишком быстро.
Единственное достоинство этой болезни в том, что с социальной точки зрения она уже стала правилом. Поэтому отпала необходимость помещать людей в приют, за исключением тех случаев, когда отравление настолько сильно, что поведение больного становится опасным для окружающих. И все же большинство страдающих Горечью могут оставаться дома, не представляя угрозы обществу или другим людям, ведь благодаря возведенным ими же вокруг себя стенам они полностью изолированы от мира, хотя им и кажется, что они – часть его.
Доктор Фрейд открыл либидо и способ лечения связанных с ним болезней благодаря изобретению психоанализа. Доктору Игорю было необходимо не только открыть существование Купороса, но и доказать, что в данном случае лечение также возможно. Ему хотелось, чтобы его имя вошло в историю медицины, хотя он и осознавал, что донести до людей свои идеи ему будет непросто, ведь «нормальные» люди довольны своей жизнью и ни за что не признают свою болезнь, а больные являются движущей силой гигантской индустрии психиатрических больниц, лабораторий, конгрессов и т. п.
Я знаю, что сейчас мир не признает моих усилий, – говорил он себе, наполняясь гордостью оттого, что он не понят. Такова, в конечном счете, цена, которую приходится платить гениям.
– Что с вами? – спросила сидевшая перед ним девушка. – Вы, похоже, вошли в мир своих пациентов.
Доктор Игорь оставил без внимания неуважительное замечание.
– Можете идти, – сказал он.
Вероника не знала, день на дворе или ночь: доктор Игорь сидел при включенном освещении, но так было и каждое утро. Однако выйдя в коридор, она увидела в окне луну и поняла, что спала дольше, чем ей казалось.
По пути в палату она заметила висящую на стене в рамке пожелтевшую фотографию: на ней была центральная площадь Любляны – пока еще без памятника поэту Прешерну. По площади прогуливались пары, вероятно, был воскресный день.
Она взглянула на дату снимка: лето 1910 года.
Лето 1910 года. На фотографии были запечатлены в одно мгновение своей жизни люди, детей и внуков которых уже нет на этом свете. На женщинах были неуклюжие платья, все мужчины были в шляпах, пальто, галстуках (или разноцветных тряпках, как их называют сумасшедшие), гамашах и с зонтами.
А жара? Температура, вероятно, была такая же, как и в наше время летом, 35° в тени. Если бы появился какой нибудь англичанин в узких шортах до колен и жилете – одежде, которая куда более кстати при такой жаре, – что бы подумали эти люди?
«Сумасшедший».
Она прекрасно поняла, что имел в виду доктор Игорь. И еще она поняла, что в ее жизни всегда было вдоволь любви, нежности, участия, но для того, чтобы обратить все это в счастье, ей недоставало лишь одного: немного сумасшествия.
И ведь родители все равно любили бы ее по прежнему, но из страха причинить им боль она не осмеливалась заплатить цену, необходимую для осуществления своей мечты. Мечты, которая была спрятана в глубине ее души, но которую то и дело воскрешали концерт или запись прекрасной музыки. А между тем всякий раз, когда ее мечта пробуждалась, чувство безнадежности становилось столь глубоким, что она спешила немедленно вновь его усыпить.
С детства Вероника знала, в чем ее истинное призвание: стать пианисткой.
Она знала об этом с самого первого своего урока музыки, когда ей было двенадцать лет. Учительница считала ее очень талантливой и побуждала стать профессиональным музыкантом. Но между тем, когда однажды она, обрадовавшись победе на конкурсе, сказала матери, что бросит все ради того, чтобы посвятить себя игре на фортепиано, та ласково посмотрела на нее и ответила: «Доченька, игрой на пианино не прокормишься».
«Но ведь именно ты хотела, чтобы я научилась играть!»
«Для развития твоих музыкальных способностей, и только. Мужья это ценят, и ты сможешь при случае блеснуть на вечеринке. Так что выбрось ка ты из головы свое фортепиано и иди учиться на юриста – это профессия будущего».
Вероника поступила так, как просила ее мать, будучи уверена, что у той за плечами достаточно жизненного опыта, чтобы давать правильные советы. Закончила школу, поступила на юрфак, получила диплом юриста с высокими оценками, но в итоге стала всего лишь библиотекарем.
Мне не хватало немного безумия.
Но, как это и происходит с большинством людей, она пришла к этому слишком поздно.
Вероника повернулась, чтобы идти дальше, но тут кто то осторожно взял ее за руку. Она все еще находилась под воздействием успокоительного, поэтому не стала сопротивляться, когда шизофреник Эдуард увлек ее в другом направлении – в гостиную.
Луна все еще была прибывающей, и Вероника, внимая молчаливой просьбе Эдуарда, уже уселась за пианино, как вдруг из столовой послышались звуки мужского голоса. Кто то говорил там с иностранным акцентом, – ей не доводилось слышать такой в Виллете.
Вероника встала.
– Сейчас, Эдуард, мне не хочется играть на пианино. Мне хочется знать, что происходит в мире, о чем говорят здесь рядом и что это за посторонний человек.
Эдуард улыбался – возможно, не понимая ни единого сказанного ею слова. Но она вспомнила доктора Игоря: шизофреники могут входить в свои отдельные реальности и выходить оттуда.
– Я скоро умру, – продолжала она, надеясь, что ее слова имеют для него смысл. – Сегодня смерть задела крыльями мое лицо, а завтра или чуть позже она постучит ко мне в дверь. Тебе не стоит привыкать каждую ночь слушать пианино. Ни к чему нельзя привыкать, Эдуард. Ты только посмотри: Я снова наслаждалась солнцем, горами и даже житейскими проблемами... Я начала понимать, что отсутствие смысла жизни – это только моя вина. Мне хотелось снова увидеть эту площадь в Любляне, чувствовать ненависть и любовь, отчаяние и досаду, все те простые и глупые вещи, без которых жизнь становится такой пресной и скучной.
Если бы как то можно было отсюда выбраться, я бы позволила себе быть безумной, – ведь безумен весь мир, и хуже всего тому, кто не знает, что он безумец, ведь ему остается лишь повторять то, что говорят другие.
Но это невозможно, понимаешь? Вот и ты тоже не можешь проводить целые дни в ожидании, когда наступит ночь и одна из пациенток сыграет на пианино, – ведь это скоро закончится. И моему миру, и твоему придет конец.
Она встала, нежно прикоснулась к лицу юноши и пошла в столовую.
Открыв дверь, она увидела необычную сцену. Столы и стулья были отодвинуты к стене, а в центре образовавшегося пустого пространства на полу сидели члены Братства, слушая мужчину в костюме с галстуком.
– ...и тогда они пригласили на беседу Насреддина, великого учителя суфийской традиции, – говорил он.
Когда дверь открылась, все посмотрели на Веронику. Мужчина в костюме повернулся к ней.
– Садитесь.
Она уселась на полу рядом со светловолосой женщиной Мари, которая была столь агрессивна во время их первой встречи. К ее удивлению, на сей раз Мари доброжелательно улыбнулась.
Мужчина в костюме продолжал:
– Насреддин назначил лекцию на два часа дня, и вокруг нее возник настоящий ажиотаж: тысяча билетов на места в зале были полностью проданы, а более шестисот человек остались снаружи, чтобы следить за беседой по внутренней телесети.
Ровно в два часа вошел ассистент Насреддина и сообщил, что по непредвиденным обстоятельствам начало беседы переносится. Некоторые возмущенно поднялись, потребовали вернуть им деньги и вышли. Но даже при этом внутри зала и снаружи еще оставалось много народу.
В четыре часа дня суфийского учителя еще не было, и люди начали понемногу покидать зал и получать обратно деньги: как никак, рабочий день близился к концу, пора было возвращаться домой. Когда наступило шесть часов, из пришедших вначале 1700 зрителей осталось менее сотни.
И тут, пошатываясь, вошел наконец Насреддин. Казалось, он был пьян в стельку и тут же подсел к сидевшей в первом ряду красивой девушке и стал с ней любезничать.
Люди начали подниматься со своих мест, удивляясь и негодуя: как же так, они прождали четыре часа подряд, а теперь этот человек ведет себя подобным образом? Пронесся неодобрительный шепот, но суфийский учитель не придал ему никакого значения: громким голосом он говорил о том, как сексуальна эта девушка, и приглашал ее съездить с ним во Францию.
Хорош учитель, – подумала Вероника. – На их месте я поступила бы точно так же.
Выругавшись в адрес людей, которые жаловались, Насреддин попытался встать – и свалился на пол. Возмущенные зрители решили немедленно уйти, они говорили, что все это – не более чем шарлатанство, что они обратятся в газеты, которые напишут об этом унизительном зрелище.
В зале осталось девять человек. И как только группа возмущенных покинула помещение, Насреддин встал. Он был трезв, его глаза излучали свет, от него исходила аура авторитета и мудрости.
«Вы, здесь сидящие, и есть те, кому суждено меня услышать, – сказал он. – Вы выдержали два самых тяжелых испытания на духовном пути: терпение в ожидании момента истины и мужество принимать происходящее без осуждения и оценки. Вас я буду учить».
И Насреддин поделился с ними некоторыми из суфийских техник.
Мужчина сделал паузу и вынул из кармана странного вида флейту.
– Теперь немного отдохнем, а затем приступим к медитации.
Все поднялись. Вероника не знала, что ей делать.
– Ты тоже вставай, – сказала Мари, взяв ее за руку. – У нас пятиминутный перерыв.
Я уйду, не хочу вам мешать.
Мари отвела ее в угол.
– Неужели ты ничему не научилась, даже на пороге смерти? Перестань постоянно думать, будто ты всем мешаешь! Если кому то не нравится, он сам пожалуется. А если ему недостает смелости пожаловаться, то это его проблема.
– В тот день, когда я подошла к вам, я впервые сделала то, на что прежде ни за что бы не осмелилась.
– И позволила себе смутиться от обыкновенной дурацкой шутки. Почему ты не пошла дальше? Что тебе было терять?
– Собственное достоинство. Оставаться там, где меня не хотят видеть.
– А что такое достоинство? Стремление, чтобы все окружающие считали тебя доброй, воспитанной, исполненной любви к ближнему? Полюби природу. Смотри побольше фильмов о животных и обрати внимание, как они борются за свое пространство. Мы все были рады той твоей пощечине.
У Вероники уже не оставалось времени бороться за какое либо пространство, и она сменила тему. Она спросила, кто этот мужчина.
– Уже лучше, – рассмеялась Мари. – Задавай вопросы и не бойся, что тебя сочтут нескромной. Этот человек – учитель суфий.
– Что значит «суфий»?
– Шерсть.
Вероника не поняла. Шерсть?
– Суфизм – это духовная традиция дервишей, в которой учителя не стараются выглядеть мудрыми, а ученики танцуют, кружатся, входят в транс.
– А для чего это нужно?
– Не могу точно сказать. Но наша группа решила пройти по возможности через все необычные переживания. Всю мою жизнь власти учили нас, что духовный поиск существует лишь для того, чтобы заставить человека уйти от своих реальных проблем. А теперь ответь мне: ты не находишь, что попытка понять жизнь – это реальная проблема?
Да. Это была реальная проблема. Вдобавок ко всему теперь Вероника уже не была уверена, что означает слово реальность.
Мужчина в костюме – суфийский учитель, как его называла Мари, – попросил всех сесть в круг. Он взял одну из стоявших в столовой ваз и, вынув из нее все цветы, кроме одной красной розы, поставил посередине.
– Подумать только, – сказала Вероника, обращаясь к Мари. – Какой то сумасшедший однажды решил, что зимой можно выращивать цветы, и вот результат – сегодня у нас в Европе круглый год есть розы. Как вы считаете, суфийскому учителю со всеми его знаниями пришло бы такое в голову?
Мари, казалось, угадала ее мысль.
– Критику оставь на потом.
– Постараюсь. Ведь все, что у меня есть, – это настоящее, а оно так быстро пролетает.
– Это все, что есть у любого человека, и у всех оно быстро пролетает, хотя некоторые считают, что у них есть прошлое, где они накапливали вещи, и будущее, где они накопят их еще больше. Кстати, если говорить о настоящем моменте, ты часто мастурбируешь?
Хотя успокоительное еще действовало, Вероника вспомнила первую услышанную ею в Виллете фразу.
– Когда я попала в Виллете и еще была вся в трубках для искусственного дыхания, я ясно слышала, как кто то спросил, хочу ли я, чтобы меня помастурбировали. Что это значит? Это у вас здесь навязчивая идея?
– И здесь, и там, снаружи. Только в нашем случае у нас нет необходимости это скрывать.
– Так это вы меня тогда спросили?
– Нет. Но я считаю, что следует знать, насколько далеко ты можешь зайти в своем удовольствии. В следующий раз, проявив немного терпения, ты сама сможешь привести туда своего партнера, вместо того чтобы покорно ждать, куда он приведет тебя. Даже если тебе осталось жить два дня, я считаю, что не стоит уходить отсюда, не познав этого.
– Уж не с тем ли шизофреником, который ждет меня, чтобы послушать пианино?
– Во всяком случае, мальчик он красивый.
Мужчина в костюме попросил тишины, прервав их разговор. Он предложил всем сконцентрироваться на розе и освободить свой ум.
– Мысли будут возвращаться к вам, но старайтесь отгонять их в сторону. Перед вами выбор: либо вы владеете своим умом, либо он владеет вами. По второму варианту вы уже жили: вы позволяли овладевать собой страхам, неврозам, неуверенности, поскольку человеку присуща эта склонность к саморазрушению.
Не путайте безумие с потерей контроля. Помните, что в суфийской традиции главный учитель – Насреддин, – тот, кого все называют безумным. И именно оттого, что в его городе его считают сумасшедшим, Насреддин имеет возможность говорить все, что думает, и делать все, что пожелает. В средневековье так было с придворными шутами. Они могли предупреждать короля обо всех опасностях, которые министры не осмеливались обсуждать из страха лишиться своей должности.
Так должно быть и с вами. Оставайтесь безумными, но ведите себя как нормальные люди. Рискуйте быть другими, но научитесь делать это, не привлекая к себе внимания. Сконцентрируйтесь на этом цветке и позвольте проявиться вашему истинному Я.
– А что такое «истинное Я»? – прервала его Вероника.
Наверное, все присутствующие это знали, но это не имело значения: она хотела спросить – и спросила, не беспокоясь о том, чтобы не беспокоить других.
Похоже, мужчина удивился тому, что его прерывают, но ответил:
– Это то, чем вы являетесь, а не то, что с вами сделали.
Вероника решила выполнить упражнение, приложив максимум усилий, чтобы открыть, кто она есть. За дни, проведенные в Виллете, она пережила вещи, которых никогда до этого не переживала настолько сильно, – ненависть, любовь, желание жить, страх, любопытство. Наверное, Мари была права: разве довелось ей по настоящему познать тот же оргазм? Или она добиралась лишь до той стадии, куда ее хотели довести мужчины?
Мужчина в костюме заиграл на флейте. Вскоре музыка внесла умиротворение в душу Вероники, и ей наконец удалось сконцентрироваться на розе. Как ни странно, с того момента, когда она покинула кабинет доктора Игоря, она чувствовала себя очень хорошо.
Она знала, что скоро умрет; так к чему же страх? Он ничем не поможет, не позволит избежать рокового сердечного приступа. Лучше всего использовать остающиеся дни или часы, делая то, чего она еще никогда не делала.
Нежные звуки флейты и неяркое освещение создавали почти религиозную атмосферу.
Религия... Почему бы не попытаться погрузиться в себя, чтобы увидеть, что осталось от прежних убеждений, от прежней веры?
Однако музыка уводила Веронику по иному пути: освободить ум, прекратить размышлять о чем бы то ни было, – только БЫТЬ. Вероника покорилась, она созерцала розу, она видела, кто она есть, ей это понравилось, и было жаль, что она была так неосмотрительна.
Когда медитация закончилась и учитель суфий удалился. Мари задержалась в столовой, беседуя с членами Братства. Вероника, сославшись на усталость, вскоре ушла, – ведь принятое в то утро успокоительное было настолько мощным, что уложило бы и быка, и даже при этом ей хватило сил, чтобы до сих пор оставаться на ногах.
С молодежью так всегда: она устанавливает собственные пределы, не задаваясь вопросом, выдержит ли организм. И организм всегда выдерживает.
Мари спать не хотелось. Сегодня она спала допоздна, затем решила прогуляться по Любляне: доктор Игорь требовал, чтобы члены Братства каждый день выходили в город. Она отправилась в кино и там, сидя в кресле, опять уснула – шел скучнейший фильм о конфликтах между мужем и женой. Неужели не нашлось другой темы? Зачем каждый раз повторять одни и те же истории – муж с любовницей, муж с женой и больным ребенком, муж с женой, любовницей и больным ребенком? Как будто в мире нет более интересных сюжетов.
Беседа в столовой была непродолжительной. После медитации все находились в расслабленном состоянии и решили вернуться в палаты, за исключением Мари, которая вышла в сад прогуляться. По пути через холл она увидела, что девушка так и не дошла до своей палаты: она играла для Эдуарда шизофреника, который, наверное, все это время ждал у пианино. Сумасшедшие – как дети, уходят лишь после того, как их желания оказываются исполнены.
Было холодно. Мари вернулась, взяла во что укутаться и вышла снова. Здесь, подальше от людских глаз, закурила. Курила задумчиво и не спеша, размышляя о девушке за пианино, о музыке и о жизни за стенами Виллете, которая для всех становится невыносимо тяжкой.
По мнению Мари, эти трудности были связаны не с беспорядком или неорганизованностью, или анархией, а как раз с избытком порядка. Общество создает все новые правила, а вслед за ними противоречащие этим правилам законы, а затем новые правила, противоречащие этим законам. И люди становятся испуганными и боятся шаг ступить за пределы того, что установлено невидимым распорядком, подчиняющим себе жизнь каждого.
Мари в этом разбиралась. Сорок лет своей жизни, до того, как болезнь привела ее в Виллете, она была адвокатом. Начав свою карьеру, она вскоре избавилась от наивных представлений о Правосудии и поняла, что законы созданы не для решения проблем, а для бесконечного их запутывания в бесконечных судейских тяжбах.
Жаль, что Аллах, Иегова, Бог – как Его ни называть – не жил в сегодняшнем мире. Ведь если бы было так, мы все до сих пор находились бы в Раю, а тем временем Он так и отвечал бы на ходатайства, апелляции, прошения, исполнительные листы, специальные поручения, предварительные распоряжения, – и Ему пришлось бы объяснять в многочисленных инстанциях Свое решение изгнать из Рая Адама и Еву – лишь за нарушение произвольного закона, лишенного какой либо правовой основы: не вкушать плода с дерева Добра и Зла.
Если Он не хотел, чтобы это произошло, зачем Он поместил такое дерево в центре Сада, а не за стенами Рая? Если бы Мари пришлось защищать чету прародителей, она наверняка обвинила бы Бога в «административном упущении», ведь Он не только поместил дерево в неположенном месте, но и не поставил вокруг него ни предупреждающих знаков, ни ограждений, не приняв даже минимальных мер предосторожности и подвергая опасности всех проходящих.
Мари могла бы обвинить Его и в «подстрекательстве к преступлению»: Он привлек внимание Адама и Евы как раз к тому месту, где находилось дерево. Если бы Он ничего не сказал, поколения за поколениями людей проходили бы по этой Земле и никого бы не заинтересовал запретный плод – ведь росло оно наверняка в обыкновенном лесу, где полно точно таких же деревьев, а потому не имело никакой особой ценности.
Но Бог поступил иначе. Наоборот, Он издал закон и Сам же нашел способ убедить кого то нарушить его – лишь для того, чтобы придумать Наказание. Он знал, что Адаму и Еве наскучит окружающее их сплошное совершенство и – рано или поздно – им захочется испытать Его терпение. Он только этого и ждал, ведь, наверное, и Ему – Всемогущему Богу – надоело, что все отлажено до совершенства: если бы Ева не вкусила яблоко, что интересного случилось бы за эти миллиарды лет?
Ничего.
Когда же закон был наконец нарушен. Бог – Всемогущий Судья – еще и разыграл преследование, как если бы и в самом деле можно было укрыться от Его Всевидящего Ока. Глядя на это представление, развлекались ангелы (для них жизнь, должно быть, также была скучна с той поры, как Люцифер покинул Небо). Он отправился в путь. Мари представляла себе, как этот отрывок из Библии мог бы превратиться в эффектную сцену в фильме триллере: приближающиеся шаги Бога, испуганное переглядывание супругов. Его ноги, внезапно останавливающиеся перед укрытием.
«Где ты?» – спрашивает Бог.
«Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся», – отвечает Адам, не ведая, что, произнеся данное утверждение, становится преступником, сознавшимся в совершенном деянии.
Готово. С помощью простого трюка, притворившись, будто Он не знает, ни где находится Адам, ни причину его бегства. Бог добился Своего. И при этом, дабы не осталось никаких сомнений у внимательно наблюдавшего за сценой сонма ангелов. Он решил пойти еще дальше.
«Кто сказал тебе, что ты наг?» – спрашивает Бог, зная, что на этот вопрос возможен лишь один ответ: «Потому что вкусил с дерева, которое позволяет мне это понять».
Этим вопросом Бог показал Своим ангелам, что Он справедлив и осуждает супругов на вполне законном основании. С этого момента уже не имело смысла ни допытываться, виновата ли женщина, ни просить о прощении. Богу был нужен один пример для того, чтобы впредь никакое другое существо – земное или небесное – не смело идти против Его установлении.
Бог изгнал супругов, их детям также пришлось расплачиваться за проступок родителей (как до сих пор происходит с детьми преступников), и так была изобретена система правосудия: закон, нарушение закона (логичен он или абсурден – не имело значения), вынесение приговора (где более опытный одерживал победу над более простодушным) и наказание.
И, поскольку все человечество оказалось осуждено без права обжалования приговора, люди решили создать механизмы защиты – на тот случай, если Бог снова решит проявить Свое самоуправство. Однако на протяжении тысячелетий исследований люди изобрели столько средств, что в конце концов превысили меру, и теперь Правосудие представляет собой запутанное нагромождение положений, статей, оговорок, противоречивых текстов, в которых никто как следует не разберется.
И что в итоге произошло, когда Бог передумал и решил отправить на спасение мира Своего Сына? Он попал в сети того Правосудия, которое Сам же и изобрел.
Путаница в законах стала такой, что Сын оказался пригвожден к кресту. Судебный процесс был непростой: от Анны к Каиафе, от первосвященников к Пилату, который заявил, что не может осудить Иисуса. От Пилата к Ироду, который в свою очередь заявил, что иудейский закон не допускает смертного приговора. От Ирода снова к Пилату, который попытался подать апелляцию, предложив правовой компромисс: велел отхлестать Иисуса кнутом и возложить Ему на голову терновый венец, – но это не сработало.
Подобно нынешним прокурорам, Пилат решил сделать карьеру за счет осужденного: он предложил обменять Иисуса на Варравву, зная, что уже в те времена правосудие превратилось в большой спектакль, где в финале необходим апофеоз в виде смерти виновного.
И наконец, Пилат применил статью, даровавшую судье – а не тому, кого судят, – право сомнения: он умыл руки, что означает «ни да, ни нет». Это была еще одна хитрость, позволявшая сохранить лицо римской системе правосудия, не нанося ущерба добрым отношениям с местными судейскими, и при этом дававшая возможность перенести бремя решения на народ – такой приговор не вызвал бы никаких неудобств, если бы из столицы Империи нагрянул какой нибудь инспектор для личной проверки происходящего.
Правосудие. Право. Хотя оно и необходимо для помощи невиновным, далеко не всегда оно работает так, как всем того хотелось бы. Мари была рада находиться вдали от всей этой суматохи, однако этой ночью, услышав игру на фортепиано, она была не столь уверена, является ли Виллете самым подходящим для нее местом.
«Если я пожелаю покинуть это место раз и навсегда, я ни за что больше не стану работать на Правосудие, не буду больше жить рядом с безумцами, которые считают себя важными персонами, при том, что единственная их роль в этой жизни – усложнять жизнь другим. Стану портнихой, швеей или буду продавать фрукты перед городским театром. Довольно с меня. Я уже исполнила свою роль бесполезной безумицы».
В Виллете разрешалось курить, но запрещалось бросать окурки на землю. Мари с удовольствием сделала то, что было запрещено, ведь основное преимущество пребывания здесь и состояло в том, что можно не соблюдать правил, и при этом без серьезных последствий.
Она оказалась у входной двери. Дежурный – там всегда был дежурный, таково правило – приветственно кивнул и открыл дверь.
– Я не буду выходить, – сказала она.
– Прекрасная музыка, – заметил дежурный. – Она играет почти каждую ночь.
– Это скоро закончится, – сказала Мари, быстро удаляясь, чтобы не объяснять причин.
Она вспомнила, что прочла в глазах девушки в тот момент, когда та вошла в столовую. Страх.
Страх. Вероника могла чувствовать неуверенность, робость, смущение, но почему от нее исходил именно страх? Это чувство оправдано лишь перед лицом конкретной угрозы – хищных животных, вооруженных людей, стихийных бедствий, – но вряд ли оно уместно перед лицом всего то лишь собравшейся в столовой группы пациентов.
Такова природа человека, – утешала она себя. – Большую часть собственных эмоций человек заменяет страхом.
И Мари знала, о чем говорит: ведь именно это привело ее в Виллете – приступы паники.
У себя в комнате Мари хранила целую коллекцию статей о собственном заболевании. Сегодня об этом уже говорили открыто, а недавно она видела программу немецкого телевидения, в которой разные люди рассказывали о своих переживаниях. В этой же программе говорилось о результатах проведенного исследования, согласно которому значительная часть человечества страдает синдромом паники, хотя почти все пытаются скрыть его симптомы из страха, что их сочтут душевнобольными.
Но в то время, когда у Мари был первый приступ, об этом ничего не знали.
Это был ад. Сущий ад, – вспоминала она, закуривая очередную сигарету.
Издали по прежнему доносились звуки фортепиано: у той, что их извлекала, казалось, хватит сил музицировать ночь напролет.
Само появление этой молодой женщины в лечебнице отразилось на многих пациентах, включая и саму Мари. Вначале Мари старалась ее избегать, боясь, что пробудит в ней желание жить. Было бы лучше, если бы в девушке осталась решимость умереть, поскольку избежать смерти она уже не могла. Доктор Игорь не счел нужным от кого либо скрывать, что, несмотря на ежедневные инъекции, состояние девушки ухудшается на глазах и спасти ее вряд ли удастся.
До пациентов дошел этот слух, и они держались от обреченной девушки на расстоянии. Но – непонятно почему – Вероника начала бороться за свою жизнь, и только два человека были здесь близки ей – Зедка, которую завтра выписывают и с которой особо не поговоришь, и Эдуард.
Мари нужно было поговорить с Эдуардом: к ней он обычно прислушивался. Неужели он не понимал, что возвращает Веронику в этот мир? И что нет ничего хуже для человека, которого нет надежды спасти?
Она обдумала тысячу возможностей объяснить Эдуарду суть происходящего, но в каждом случае пришлось бы вызвать у него чувство вины, а этого Мари ни за что бы не стала делать. Мари немного подумала и решила оставить все идти своим чередом. Она уже не была адвокатом и не хотела подавать дурной пример, создавая новые законы поведения там, где должна царить анархия.
Но присутствие здесь Вероники оказало влияние на многих, и некоторые были готовы пересмотреть свою собственную жизнь. На одной из встреч Братства кто то пытался объяснить происходящее: смерть в Виллете приходила либо внезапно, никому не давая времени о ней подумать, либо после долгой болезни, а в этом случае смерть – всегда благо.
Случай же с этой девушкой был драматическим – ведь она была молода, ей вновь хотелось жить, а все знали, что это невозможно. Некоторые задавались вопросом: “А если бы такое случилось со мной? У меня есть шанс жить. Использую ли я его?”
Некоторые даже не пытались ответить на этот вопрос. Уже давно они отказались от подобных попыток и жили в мире, где нет ни жизни, ни смерти, ни пространства, ни времени.
Но многие всерьез задумались, и Мари была одной из них.
Вероника оторвалась от клавиш и посмотрела на Мари за окном, вышедшую в ночной холод в легкой накидке. Она что, хочет умереть?
Нет. Это я хотела умереть.
Она снова заиграла. В последние дни жизни она наконец осуществила свою великую мечту: играть от сердца и от души, играть, сколько хочет и когда хочет. И не важно, что ее единственный слушатель – юноша шизофреник. Главное, что он любит музыку. Только это и было важно.
У Мари никогда не возникало мыслей о самоубийстве. Наоборот, когда пять лет назад в том же кинотеатре, где она была сегодня, ее просто потряс фильм об ужасающей нищете в Сальвадоре, она впервые задумалась о том, какой бесценный дар – ее собственная жизнь. Теперь, когда дети уже повзрослели и определились в профессиональном отношении, она решила бросить бесконечно скучную службу адвоката и посвятить остаток своих дней работе в гуманитарной организации. В стране изо дня в день ширились слухи о предстоящей гражданской войне, но Мари в это не верила: Европейское Сообщество ни за что бы не позволило разразиться новой войне у самого своего порога.
На другом же краю мира трагедий было хоть отбавляй. И среди этих трагедий был Сальвадор, где дети голодали на улицах и были вынуждены заниматься проституцией.
– Какой ужас, – сказала она мужу, сидевшему рядом в кресле.
Он кивнул в знак согласия.
Мари давно уже собиралась поговорить с ним, и сейчас, похоже, был подходящий момент.
Ведь у них уже было все, чего только можно пожелать от жизни: образование, прекрасный дом, высокооплачиваемая работа, замечательные дети. Почему бы теперь не сделать что нибудь ради ближнего? У Мари были связи в Красном Кресте, и она знала, что во многих уголках мира крайне необходима помощь добровольцев.
Она так устала бороться с бюрократами и судебными исками, не имея возможности помочь людям, которые нередко тратили годы своей жизни на решение проблем, не ими созданных. Работа же в Красном Кресте приносила бы непосредственные и зримые результаты.
Она решила, что после киносеанса сразу же пригласит мужа в кафе и там обсудит с ним эту идею.
На экране показывали какого то сальвадорского правительственного чиновника, который с самым смиренным видом каялся в допущенной им оплошности, и вдруг Мари почувствовала, что сердце колотится как сумасшедшее.
Она тотчас сказала себе: ничего страшного. Наверное, ей просто стало душно от спертого воздуха в зрительном зале. Если не станет лучше, можно выйти отдышаться в вестибюль.
Но новости на экране шли своим чередом, а сердце колотилось все сильнее и сильнее, и тело покрылось холодным потом.
Теперь она по настоящему испугалась и попыталась сосредоточиться на фильме, стараясь отогнать страх. Однако следить за происходящим на экране было все труднее. Мелькали кадры, и Мари казалось, что она вошла в совершенно иную реальность, где все чуждо, нелепо, неуместно, – в мир, где она никогда ранее не бывала.
– Мне плохо, – сказала она мужу.
Она с трудом решилась таки произнести эти слова – ведь это означало признать, что с нею в самом деле что то не в порядке. Но тянуть она больше не могла.
– Наверное, надо выйти, – ответил муж. – Ну ка, идем.
Помогая Мари подняться, он обнаружил, что ее рука холодна как лед.
– Я не смогу добраться до выхода. Пожалуйста, скажи, что со мной такое?
Муж испугался. Ее лицо было в поту, а глаза лихорадочно блестели.
– Успокойся. Я позову врача.
Мари охватила невыносимая паника. Слова сохраняли смысл, но все остальное – этот кинозал, погруженный во мрак, зрители, сидящие локоть к локтю и словно загипнотизированные светящимся экраном, – все обрело какой то зловещий подтекст. Она была уверена, что жива, могла даже потрогать жизнь, которая ее окружала, словно та была чем то твердым. Никогда ранее с ней подобного не происходило.
– Не бросай меня здесь одну. Я сейчас встану, я выйду вместе с тобой. Только иди помедленней.
Поднявшись с кресел, они стали пробираться в конец ряда, к выходу. Теперь сердце Мари колотилось так, что, казалось, готово было выскочить из груди, и она не сомневалась, что вот сейчас, вот здесь, в этом зале, и закончится ее жизнь. Все ее движения и жесты, все, что бы она ни делала, – едва передвигала ноги, бормотала «разрешите», «извините», судорожно цепляясь за руку мужа и хватая ртом воздух, – все это казалось чем то механическим и ужасало.
Ни разу в жизни она не испытывала такого страха. Вот здесь я и умру, прямо в зале.
В голове стучала одна единственная мысль – жуткая догадка: много лет назад одна из ее знакомых умерла в кинотеатре от инсульта.
Мозговая аневризма подобна бомбе замедленного действия. Происходит небольшое расширение кровеносных сосудов, напоминающее образование воздушных полостей в износившихся автопокрышках; с этим человек может жить долгие годы, и никто не подозревает ни о какой аневризме, пока она вдруг сама не обнаружится, например, при рентгеноскопии мозга или во время самого разрыва. Тогда все заливается кровью, человек сразу же входит в кому и обычно вскоре умирает.
Пока Мари, как сомнамбула, двигалась к выходу, из головы не выходила мысль о покойной подруге. При этом наиболее странным было то, как нынешний приступ подействовал на восприятие: казалось Мари перенеслась на другую планету и словно впервые видела привычные вещи.
И – необъяснимый, невыносимый страх, паника оттого, что ты одна на чужой планете. Смерть.
Нужно немедленно взять себя в руки. Убедить себя, просто сделать вид, что все в порядке, и все будет в порядке.
Она героическим усилием воли попыталась успокоиться, как будто ничего не произошло, и чувство заброшенности в пугающе чуждый мир, кажется, начало отступать. Эти несколько минут были самыми страшными минутами в ее жизни.
Однако когда они выбрались в залитое светом фойе, паника вернулась. Краски были слишком яркими, уличный шум, казалось, раздирал уши, все представлялось совершенно нереальным. Мари механически отметила одну странную особенность: поле зрения сузилось до области вокруг болезненно резкого фокуса в его центре, а все остальное словно утонуло в тумане.
Она знала: все, что она видит вокруг себя, – не более чем зрительный фантом – сама условность, сама иллюзия, созданная внутри ее мозга электрическими сигналами посредством световых импульсов, проходящих сквозь два стеклянистых тела, которые почему то называются «глаза».
Нет. Никак нельзя об этом думать. Если дать себя увлечь таким мыслям, можно просто сойти с ума.
К этому моменту страх перед возможной аневризмой уже прошел. Мари все таки выбралась из кинозала живой, тогда как подруга даже не успела двинуться с кресла.
– Я вызову скорую, – сказал муж, с тревогой вглядываясь в мертвенно бледное лицо и обескровленные губы жены.
– Лучше такси, – попросила она, вслушиваясь как бы со стороны в произносимые ею звуки и ощущая каждую вибрацию голосовых связок.
Попасть в больницу означало бы признать, что дела ее действительно плохи, а Мари была исполнена решимости до последней минуты бороться за то, чтобы все вернулось к норме.
Они вышли на улицу. На морозном воздухе она понемногу стала приходить в себя, однако необъяснимый, панический страх остался. Пока муж, охваченный тревогой, лихорадочно ловил такси, она опустилась на бровку, стараясь не смотреть вокруг, потому что и проходящий автобус, и затеявшие игру мальчишки, и музыка, доносившаяся из расположенного неподалеку парка аттракционов, – все это казалось совершенно ирреальным, пугающим, кошмарным, чужим.
Наконец появилось такси.
– В больницу, – сказал муж, помогая жене сесть в машину.
– Нет, ради Бога, домой, – взмолилась Мари. Ее страшила сама мысль вновь оказаться неизвестно где, в совершенно незнакомом месте, ей отчаянно хотелось чего нибудь привычного, родного. Пока машина мчалась в сторону дома, тахикардия пошла на убыль, а температура, похоже, начала возвращаться к норме.
– Мне уже лучше, – сказала она мужу. – Просто, наверное, что то не то съела.
Когда добрались домой, мир снова стал таким, каким она его знала с детства. Мари увидела, что муж взялся за телефон и спросила, куда это он собирается звонить.
– Я собираюсь вызвать врача.
– Не нужно. Посмотри на меня, видишь – все уже в порядке.
У нее вновь был нормальный цвет лица, сердце билось как прежде, а от недавнего страха не осталось и следа.
Всю ночь Мари металась в тревожном сне и проснулась в уверенности, что в кофе, который они пили перед киносеансом, кто то подмешал наркотик. Все это, похоже, просто чья то глупая и жестокая шутка, и она вознамерилась под конец рабочего дня связаться с полицией и с нею наведаться в тот бар, чтобы попытаться найти виновника.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art