Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Александр Лаврентьевич Колпаков - Гриада : 2

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Александр Лаврентьевич Колпаков - Гриада:2

 x x x

Реальность гравитонного астролета как то сразу успокоила меня. Вплотную я с ним стал знакомиться на другой же день после нашего прибытия на Главный Лунный космодром. Грандиозная стартовая эстакада потрясла мое воображение: ее длина равнялась двенадцати километрам, а выходная арка оканчивалась на высоте восьми километров, опираясь на самый высокий пик Апеннин. Трехсотметровое тело «Урании», напоминающее ископаемого рыбоящера, покоилось на тридцати шести стартовых тележках. Обычные атомные жидкостно реактивные двигатели сообщают тележкам в конце разгона скорость, равную трем километрам в секунду. Эта скорость вполне достаточна для отрыва «Урании» от Луны. Дальше вступает в действие гравитонный прожектор астролета.
По сравнению с громадами фотонных ракет, на которых я летал прежде, «Урания» кажется малюткой. Но я уже знал, что эта малютка тяжелее старинных дредноутов. Восемьдесят две тысячи тонн – вот сколько весит ее изящная конструкция! При сравнительно небольших размерах ракеты этот вес показался мне неправдоподобно громадным.
Академик Самойлов разрешил мое недоумение:
– Столь колоссальный вес придал астролету нейтронит. Ты ведь о нем слышал: этот металл занимает в таблице Менделеева особое место. Атомы нейтронита содержат только нейтроны и другие электрически нейтральные частицы. Нейтронит во всех отношениях является чудо элементом. Нейтронит – это как бы веха, разделяющая мир обычного вещества и мир антивещества, плюс материи и минус материи. Свойства его фантастичны. Он страшно тяжел: один кубический сантиметр нейтронита весит четыре тонны! Это самое твердое, самое плотное, самое инертное вещество во Вселенной. Для него не страшны звездные температуры, так как он плавится лишь при двенадцати миллионах градусов. В нейтронитном скафандре можно жить на Солнце! Нейтронитная броня астролета выдерживает удар даже крупных метеоров, не пропускает самых мощных космических излучений.
– Это же замечательно! Надеюсь, для нас изготовлены нейтронитные скафандры?
– К сожалению, нет, – ответил академик. – За десять последних лет вся атомная промышленность Восточного полушария при полном напряжении мощностей смогла синтезировать лишь семнадцать тысяч кубиков нейтронита, так как его производство чрезвычайно сложно и энергоемко. Этого количества едва хватило на постройку «Урании». Будем надеяться, что к моменту нашего возвращения нейтронит будет добываться так же легко, как и титан.
– Семнадцать тысяч кубических сантиметров нейтронита – это примерно два ведра, если, конечно, можно было бы налить его в ведра. Хватило ли этого количества на обшивку корпуса ракеты? – усомнился я.
– Вполне достаточно. И даже осталось для покрытия внутренних поверхностей гравитонного реактора, квантового преобразователя и канала дюзы. Ведь толщина нейтронитной обшивки «Урании» невероятно мала: всего одна сотая доля миллиметра.
Я бегло прикинул в уме: если один кубик нейтронита весит четыре тонны, то «два ведра» – шестьдесят четыре тысячи тонн. Вес двух крупных океанских судов, вместившийся в тончайшей пленке, которая покрывает ракету!
Запасы гравитонного топлива составляли около восемнадцати тысяч тонн. На долю механизмов, приборов, деталей и конструкции приходилось всего сто тонн веса, так как они были изготовлены из сверхлегких и в то же время сверхпрочных сплавов.
– По расчетам Академии Тяготения, – сказал Самойлов, – запаса гравитонов хватит на десятикратный разгон корабля до скорости света и на обратное торможение до обычной скорости, равной пятидесяти километров в секунду. Фотонная ракета должна быть длиной от Москвы до Нью Йорка, чтобы заменить нашу «Уранию».
– Так мы можем на ней лететь хоть до края Вселенной! – воскликнул я.
– И даже дальше, – пошутил академик.
Месяц, отведенный для ознакомления с «Уранией», пролетел незаметно. Академик весь этот месяц провел в бесконечных научных совещаниях, обсуждая с провожающими нас учеными, астрономами, конструкторами и инженерами детали полета к центру Галактики, режимы ускорений и замедлений, способы ориентировки и нахождения обратной дороги к Солнцу. Его постоянно окружали математики и программисты, переводившие решения ученых в строгие цифры программ команд для электронных машин и роботов. Я изучал внутреннее устройство астролета, приборы управления и функции роботов. В этом чудесном корабле все было так необычно и интересно, что я уже ни о чем не жалел. Особенно полюбился мне небольшой уютный салон, служивший одновременно и столовой и спальней. Одна из стен салона напоминала пчелиные соты: в глубоких узких ячейках, прикрытых пластмассовыми прозрачными створками, находилась особая питательная среда для микроскопических водорослей. Водоросли представляли собой искусственно выведенный вид хлореллы – водоросли, обладающей огромной активностью фотосинтеза. При микроскопических размерах каждой особи хлорелла имела максимальную площадь соприкосновения с окружающей средой, а значит, поглощала много углекислоты и выделяла в больших количествах свободный кислород. Кроме того, эти водоросли, на худой конец, могли употребляться астронавтами в пищу.
Противоположная стена, тоже ячеистая, служила информарием: там в сотнях выдвижных ящиков хранились микрофильмы, в которых были собраны важнейшие достижения современной человеческой культуры, науки и техники. Достаточно было вложить микрофильмы в проективный автомат, как на экране появлялись тексты научных книг, изображения приборов в сопровождении голоса комментатора, цветные картины великих мастеров живописи, художественные фильмы или концерты выдающихся артистов.
Снизу из стены выдвигались две складные койки. Посреди салона стоял круглый стол с креслами. Дверь из салона вправо вела в лабораторию, до отказа заполненную приборами, установками, инструментами. В стены салона были ввинчены портреты великих ученых, открытия которых позволили человечеству завоевать Космос. Среди них были Лобачевский, Лорентц, Циолковский, Эйнштейн. Тут я вспомнил, что у меня есть небольшой портрет Лиды, и решил повесить его в лаборатории.
Дверь налево вела в анабиозную комнату. Там были смонтированы две анабиозные ванны. В старых конструкциях анабиозных ванн применялся обычный переохлажденный биологический раствор с довольно грубой дозировкой излучений, что не позволяло находиться в них более пяти лет кряду без обновления среды. В наших ваннах применялся особый анабиозный раствор, в состав которого входил дейтерий. Живительные свойства дейтерия были известны еще в 50 х годах XX века, но лишь совсем недавно люди научились точно дозировать его микрорастворы. Дейтерий как бы «консервирует» организм человека на той стадии, в которой его застал. «Проспав» в дейтериевой ванне пятьдесят сто лет, мы постареем не более чем на два три года. Особые излучения, пронизывая ванны, вызывают резонанс колебаний атомов дейтерия и микроструктур тела, обеспечивая сохранение всех функций организма. Реле времени, соединенное с радиевыми часами, по мере надобности будет включать автомат пробуждения астронавта, лежащего в анабиозе.
При прежних кратковременных полетах мне не приходилось сталкиваться с устройством такого рода, и я спросил академика:
– Верно ли сработает реле времени? Выведет ли оно нас из состояния «вечного сна»?
– Думаю, что да, – коротко ответил Самойлов.
Я недоверчиво покачал головой. Инженер электрофизиолог, сопровождающий нас, рассмеялся.
– Все выверено, – успокоил он меня. – Можете хоть сейчас испытать на себе.
Мы продолжили осмотр. Ближе к носовой полусфере ракеты располагалось важнейшее помещение корабля – небольшая Централь управления, точнее говоря, штурманская рубка с огромным, как концертный рояль, пультом управления и широким экраном астротелевизора. Вместо обычных иллюминаторов служили радарные и инфракрасные локаторы. «Здесь мое будущее рабочее место», – подумал я, с удовлетворением разглядывая приборы. Центральную часть пульта занимал искатель траектории – электронный прибор, соединенный с вычислительной машиной. Он имел небольшой экран, на котором электронный луч во время полета ракеты непрерывно рисует траектории пути – вычисленную и действительную. Траектории автоматически проецируются на подвижную звездную карту. Пока траектории совпадают, прибор поет ровную мелодию. Но как только траектории расходятся, искатель издает тревожный сигнал и автоматически включает электронную машину, которая тут же вычисляет поправку и дает команду роботу, управляющему двигателем.
Всю правую сторону рубки занимал УЭМК – Универсальный Электронный Мозг для космических кораблей. Его панель сверкала множеством разноцветных индикаторных лампочек.
Академик Самойлов, в начале осмотра лаконичный и джентльменски сухой, заметно подобрел, видя мое восхищение астролетом. Он подошел ко мне, похлопал по плечу и одобрительно произнес:
– Вот, кажется, и все… Пойду к диспетчеру: надо согласовать последние детали завтрашнего старта. А ты, если хочешь, оставайся. Заодно еще раз проверишь действие автомата, создающего микроклимат. Привыкай к астролету… считай, что мы уже в пути.
Но и без его советов я понимал, что теперь надо привыкать. Об экспериментальном полете гравитонной ракеты без людей, который планировался раньше, сейчас не могло быть и речи: это было фантастически дорогое удовольствие! Из разговора инженеров атомников, случайно услышанного вчера, я узнал, что из за строительства «Урании» и необходимости «наработать», как они выразились, двадцать шесть тысяч тонн гравитонов пришлось резко свернуть монтаж пяти новых спутников Земли, всех межзвездных ракет, заложенных на верфях Титана, спутника Сатурна, и временно прекратить «отапливание» полярных областей термоядерными солнцами. Гравитонный запас ракеты и нейтронит стоили гораздо больше, чем военные издержки в последних в истории человечества мировых войнах XX века.
Последние сутки я совсем не выходил из астролета, еще и еще раз упражнялся в управлении системой автоматов, следил за размещением и креплением грузов, проверял механизмы. Когда за мной закрылся массивный автоматический люк, я долго не мог уснуть в эту предстартовую ночь. Казалось, Солнечная система осталась далеко позади, невероятно далеко. Словно ее не было вовсе. Минуты протекали как вечность. Лежа без сна, я размышлял: «Неужели на целые десятилетия я запру себя в этой стремительной гробнице!.. Пусть для меня, погруженного в анабиоз, они пролетят как мгновения. А замедление Лорентца? Вернувшись, я все равно не застану в живых ни друзей, ни Лиды – никого из современников. И буду доживать свой век в зоопарке энного тысячелетия, словно ихтиозавр, воскрешенный из небытия? Или вернусь на Землю к настоящим живым стегозаврам и рыбоящерам? Интересно, как в таком случае я протяну миллионы лет, дожидаясь современной мне цивилизации?..
Временами я высокомерно представлял свое возвращение не к допотопным ящерам, а к первобытным предкам, которые непременно сочтут меня богом. А может быть, боги прошлого и впрямь были космонавтами других миров, обогнавшими время? Например, Озирис с его птичьим лицом? Возможно, что он некогда прилетел на Землю с неведомой внегалактической планеты. Я тяжело засыпал, чтобы вновь переживать во сне несуразицу.

Мы уходим в Бесконечность

Великий день настал.
Лихорадочно посматриваю на хронометр, висящий в зале Лунного космопорта. Сейчас одиннадцать десять. Через пятьдесят минут – старт. Зал набит битком. Опоздавшие примостились на площадках, лестницах, даже на опорных балках.
Уже было все: бесконечные поздравления, пожелания, советы, тысячи вопросов, на которые невозможно ответить. Прощальная речь Анатолия Кулика, молодого парня с рыжим чубом, бригадира сварщиков тончайших нейтронитных листов:
– Принимайте, товарищи астронавты, звездолет! Сделан по всем правилам – по проекту академика Самойлова. Летите хоть в другую Метагалактику или в Антимир . Не подведет машина! Жаль только, что летят вдвоем… все таки трудно одним. А то возьмите меня, не пожалеете… не подведу! – Зал смеется, аплодирует. – Вот почетная грамота Всемирного Научно Технического Совета… Возьмите! Ну, нельзя, так нельзя. Но мы всегда с вами! Шлите вести из центра Галактики!
…Торжественно звучит Гимн Освобожденного Мира. Последние рукопожатия, последние слова.
– Прощайте, друзья… Счастливого путешествия!..
Большинство провожающих спускается вглубь подлунного города, чтобы там, перед телевизионными экранами, наблюдать исторический старт. Ни одна живая душа не уцелеет на поверхности Луны, когда заработает наш гравитонный прожектор: сверхмощные излучения тяжелых электромагнитных квантов испепелят человека в мгновения ока, а чудовищной силы реактивная струя раздавит его в лепешку.
И вот мы остались одни со своим астролетом. Далекие звезды бесстрастно сияют в черном небосводе.
Со звоном захлопывается тяжелый люк. Я сразу включаю астротелевизор и инверсионный проектор. Параболические чаши радиотелескопов, словно насторожившись, повернуты в нашу сторону. Их задача – создать в пространстве узкую зону направленных радиоволн, по которой будет двигаться «Урания» на первом этапе взлета с Луны. После включения гравитонного прожектора они, несомненно, будут разрушены действием реактивного луча.
Над диспетчерской башней вспыхивает огромный красный шар – сигнал старта. Одновременно на экране возникает лицо главного диспетчера.
– Старт!
Корпус астролета содрогнулся. Громоподобно заревели сверхмощные двигатели стартовых тележек. Говорящий автомат монотонным железным голосом начал отсчитывать ускорение:
– Двадцать метров в секунду за секунду… тридцать метров… восемьдесят…
Рев стартовых двигателей достиг наивысшего напряжения и резко оборвался. Мы отчетливо увидели, как разгонные тележки срываются с края выходной секции эстакады и, кувыркаясь, беспорядочно падают в глубокие ущелья и пропасти южного склона Апеннин. Они сделали свое дело. Вихрем пронеслись под нами котловины лунных цирков, стремительно уменьшаясь с каждой секундой.
Снова возникло лицо диспетчера.
– Переключение! – прокричал он. Это значит, что пора включать гравитонный прожектор. – Прощайте, друзья! Счастливого пути!
Только теперь я ощутил величие минуты. Первая гравитонная ракета уходит в бесконечность. Вот также волновались, должно быть, первые звездоплаватели двести лет тому назад. В памяти всплывает Центральный космодром Титана, крупнейшего спутника Сатурна, колоссальный обелиск, круто вонзающийся в синее небо Сатурновой Луны, и золотые буквы на нем, скупо и строго возвещающие всем будущим поколениям:

В две тысячи шестидесятом году отсюда стартовала к Альфе Центавра первая в истории человечества межзвездная эскадра «Циолковский».

И дальше – славные имена первых звездоплавателей, из которых я помню лишь одно имя: Иван Руссов.
Я осторожно потянул рубильник на себя, и стрелка акцелерографа качнулась вправо. Меня тотчас вдавило в кресло, перехватило дыхание, мертвенный холодок разлился по лицу. Кровь отлила к затылку, губы мгновенно пересохли. Впрочем, это были давно знакомые мне физиологические симптомы при перегрузке.
– Девяносто метров в секунду за секунду… сто двадцать метров… – бесстрастно отсчитывал автомат.
Самойлов страдальчески морщился: вероятно, ему приходилось тяжелее чем мне. Все таки я привык к перегрузкам. А Самойлов, насколько мне было известно, участвовал всего лишь в двух трех экспедициях на заурановые планеты.
– Как там сейчас, на Луне? – обратился я к академику спустя некоторое время.
Петр Михайлович загадочно усмехнулся и стал настраивать инверсионный проектор. На продолговатом экране возник лунный шар, окутанный пыльным мерцающим облаком.
– Что это за туман вокруг Луны? – поразился Я.
Поразмыслив, ученый неуверенно проговорил:
– Вероятно, вихри «Урании» подняли на Луне пыльные бури…
Он оказался прав. Через некоторое время нас нащупал Памирский радиоцентр Земли. Молодой оператор радиоцентра восторженно передавал по мировой радиосети:
– В северном полушарии Луны происходят грандиозные явления: бушуют пыльные смерчи невиданной силы! Деформировался весь горный хребет Апеннин! Часть лунных цирков разрушена! Из подлунного города нам сообщают, что вся планета содрогается; ощущение такое, будто Луна вот вот расколется. Из Пулковской обсерватории только что передали: зарегистрировано заметное смещение Луны с орбиты. На Земле разразилась магнитная буря необычайной силы. По Мировому океану прокатилась приливная волна десятиметровой высоты!.. К счастью, жертв и разрушений не было.
– В Академии Тяготения не сумели точно рассчитать последствия взлета «Урании», – тихо заметил Самойлов, прослушав передачу Памирского радиоцентра. – Развязаны силы невероятного могущества… Теперь ясно, что старты следующих гравитонных кораблей необходимо производить подальше от системы Земля Луна, во всяком случае, не ближе, чем со спутников Сатурна.
Мы не ощущали привычной вибрации астролета, свойственной фотонным ракетам. Бесшумно работал гравитонный двигатель. Ни полыхающих протуберанцев света, характерных для фотонных ракет, ни оглушительного рева ионных кораблей. В реакторе удивительно равномерно распадались гравитоны, выделяя колоссальное количество энергии. В квантовом преобразователе внутригравитонная энергия превращалась в тяжелое электромагнитное излучение высокой частоты. Магнитные поля большой силы отбрасывали излучение на параболоид гравитонного прожектора, который сверхмощным параллельным пучком отражал его в пространство. Из дюзы «Урании» рвался невидимый реактивный луч, создавая тягу в миллионы тонн. Мы могли бы сбить с орбиты любой спутник Юпитера, Сатурна или Урана размером меньше Луны – например, Мимас, Диану, Оберон или Нереиду, – если бы стартовали с них.
Траектория нашего движения совпадала с обычными путями космических кораблей. Яркие немигающие зрачки звезд, казалось, пристально следили за мной с экрана астротелевизора. Блестящий, как серебряный поднос, диск Луны с оспинками кратеров, занимавший вначале пол экрана, медленно сползал вправо. Все отчетливее вырисовывались на нем резкие изломанные тени гор, а края казались выщербленными. Наконец он исчез. Скорость непрерывно нарастала. В мерцающем овале искателя траектории дрожал маленький силуэт астролета, и карта неба над ним смещалась к орбите Марса. Время отлета было рассчитано так, чтобы пересечь орбиту вблизи планеты. При гигантской мощности гравитонного двигателя притяжением Марса можно было пренебречь, а в Высшем Совете по освоению Космоса хотели, чтобы марсианская научно исследовательская база наблюдала и в последний раз сфотографировала астролет в движении, прежде чем он умчится в межзвездные дали.
Марс постепенно заполнял весь экран. Пустынная жалкая планета с чахлой растительной жизнью! Года два назад я пробыл здесь только месяц и чуть не умер от скуки. Сизо фиолетовые и голубоватые лишайники да карликовые деревья по берегам «каналов»… Ученые древних лет были бы страшно разочарованы при виде их.
Не отхожу от экрана. Вот они, знаменитые «каналы» Марса! Я смотрел на них, точно ехал по знакомым местам. Сколько хлопот причинили они в свое время ученым! Сколько бумаги исписали безвестные ныне авторы фантастических романов! Людей прошлых эпох больше всего смущало то обстоятельство, что «каналы» расположены в меридиональном направлении, наиболее удобном для стока вод со снеговых шапок полюсов. Умея в то время соединять лишь близкие русла рек и прорезать неширокие перешейки, они, унижая род человеческий, населили красную планету умнейшими существами с головами больше туловища и конечностями щупальцами. И в подобных вот марсианок влюблялись их герои. Бр р р!… Я вспомнил Лиду, ее красивые руки, маленькие сильные кисти.
Восторженным сердцам наших предков были милее самые сногсшибательные гипотезы, нежели нормальные умозаключения. Куда проще было бы сообразить, что раз уж каналы расположены сообразно суточному вращению Марса, то устроены они самой природой – самым незатейливым и мудрым фокусником.
Из задумчивости меня вывели резкие повторяющиеся радиосигналы: сотрудники марсианской базы посылали нам прощальный привет. Я торопливо повернул рукоятку резкости. Очертания планеты на экране померкли, зато появилось лицо молодого человека с рыжеватыми усиками. Я тотчас узнал его: однокурсник по Академии Звездоплавания Володя Сквиров, отличный партнер по шахматам и отчаянный выдумщик. Из любой туристкой прогулки (еще в студенческие годы) он возвращался начиненный историями о схватках с медведем, или о том, как он ловил за хвост барса в Восточных Саянах, или о нависших скалах, бездонных пропастях и охотничьих тропах. Где он все это выкапывал на нашей исхоженной милой Земле, ума не приложу!
Сейчас он улыбался и размахивал руками, точно встреча произошла на улице.
Какие новые небылицы привезет он с Марса? Кому их теперь будет рассказывать? Мне взгрустнулось. Никогда больше не встречусь с ним, а может быть, и вовсе не вернусь на нашу маленькую уютную Землю.
– Прощай, Володя! – крикнул я.
– Прощай, друг! – как эхо, откликнулся он.
Впервые я увидел, как помрачнело его открытое веселое лицо.
После Марса траектория «Урании» резко искривилась: мы пошли выше плоскости эклиптики , чтобы избежать неприятного пояса астероидов и нежелательных встреч с этими космическими снарядами. Могучая сила все убыстряла движение «Урании». Я включил указатель скорости.
– Девяносто тысяч километров в секунду, – доложил автомат монотонным голосом.

x x x

Оказывается, Петр Михайлович ведет дневник! Я узнал об этом только вчера, случайно наткнувшись на раскрытый блокнот академика, забытый им среди книг в нашей библиотеке. Мой взгляд невольно остановился на ровных строчках.

…Марс остался далеко позади. На экранах астротелевизора быстро уменьшается его огромная вогнутая чаша, на глазах превращаясь в чайное блюдечко. Через пять минут Марс уже не больше копейки. Виктор сидит у штурманского пульта и сосредоточенно смотрит на акцелерограф. Штурман нравится мне все больше и больше. Выбор спутника по величайшему из путешествий был правильным.
– Смотрите, как нарастает ускорение! – воскликнул Виктор. – Каждую секунду мы увеличиваем скорость на один километр в секунду. Никогда еще я таким темпом не набирал ускорения!
Видно, что он восхищен высокими качествами гравитонного корабля, а ведь он не новичок в межзвездных путешествиях.
– Стократная перегрузка, – заметил я. – Сейчас каждый из нас весит семь восемь тонн!
Виктор с уважением потрогал кнопки своего антигравитационного костюма. А костюм стоил уважения: он легко нейтрализовал действие ускорения, при котором собственный вес давно раздавил бы нас. Пятнадцать лет разрабатывал и совершенствовал его конструкцию Институт Антитяготения.
– Как он работает? – спросил Виктор.
Мне нравится его любознательность, и я стараюсь как можно проще объяснить ему принципы действия аппаратов, построенных на основе сложнейших теорий новейшей физики.
– Антигравитационный костюм – это как бы волшебный экран, прикрывающий нас от действия силы тяжести. Но чудес тут нет: в обыкновенный космический скафандр вмонтированы гравитонные излучатели, которые преобразуют энергию электричества в энергию противотяготения и нейтрализуют перегрузку.
– Замечательно! – воскликнул штурман. – В этих костюмах можно лететь с любым ускорением! Я практик, и уж я то знаю, что значит ускорение… Однажды звездолет африканского Космоцентра, посланный в далекую разведку, попал в поле тяготения звезды Койпера, притяжение которой в четыре миллиона раз сильнее, чем земное. В борьбе с ее притяжением астролет израсходовал все аварийные запасы энергии и даже часть основного. А ведь основной был нужен для разгона корабля в обратный путь. Оставшейся энергии астронавтам едва хватило для разгона до девяноста пяти тысяч километров в секунду, так как их противоперегрузочные кресла не позволяли развить ускорение большее, чем шесть «жи».
Виктор помолчал и тихо закончил:
– Они летели к Солнцу ровно тысячу лет и не дожили до конца пути. У них ведь не было и анабиозных ванн. Вот если бы они могли набирать скорость таким же темпом, как мы, тогда они были бы спасены.
Я часто наблюдаю за работой штурмана, любуясь его смелым лицом, высокой, сильной фигурой, поразительной быстротой реакции. Вот и сейчас глаза Виктора вдохновенно светятся: вероятно, для него многоголосое пение астронавигационных приборов – открытая книга. Внезапно он насторожился: радиолокатор робот издал тревожный резкий звук. Звездолету угрожало столкновение с крупным метеоритом. Радиоимпульс, отразившийся от метеора, был воспринят роботом, который мгновенно рассчитал прицел и включил носовую лучистую пушку. Пушка «выстрелила» в метеор мощным пучком электрически заряженных молекул. Немного отклонилась от своего пути «Урания», немного – метеор, и их траектории разошлись.
К исходу первых суток мы миновали Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун. Звездолет достиг границ Солнечной системы. Впереди лежали необозримые межзвездные дали, terra inkognita… Родная Солнечная система, колыбель человечества, осталась позади. Мы молча проводили зеленоватый диск Плутона – последней планеты из семьи Солнца. На миг на экранах проекторов засветились Магеллановы Облака – ворота Вселенной. Виктор проверил по этим спутникам нашей Галактики местоположение и курс «Урании».
Вдруг вспыхнул экран астротелевизора, и на нем проступило суровое лицо неизвестного мне человека. Он долго всматривался с моего штурмана, потом его губы раздвинулись в скупой улыбке.
– Это Николай Глыбов, – обернувшись, пояснил Виктор. – Начальник космодрома межзвездных ракет на Плутоне, гроза всех нарушителей режима космических полетов.
В голосе штурмана звучало уважение к прославленному деятелю Космоса.
Глыбов поднял над головой руки в крепком рукопожатии, и мы услышали его взволнованный голос:
– Счастливого плавания, братья! Вас приветствуют все астронавты Системы! Научных побед и благополучного возвращения!
…«Урания» все дальше уходит в межзвездные просторы. В рубке царит полумрак, прорезаемый вспышками индикаторных лампочек да миганием звезд на боковых экранах.
Виктор положительно не дает мне покоя. В этом человеке заключен неисчерпаемый запас зоркой наблюдательности, предприимчивости и энергии, бьющей через край. Я подумал, что таким, очевидно, и должен быть профессионал звездоплаватель, видевший то, что недоступно большинству землян: неведомые планетные системы, жизнь, не похожую на земные формы, необычные состояния вещества и переходы энергии, удивительные цветные солнца и звездные катастрофы… Пусть он не теоретик ученый, но его разум, поднявшийся над ограниченными земными представлениями, жадно вбирает бесконечную мудрость Вселенной. Я убедился, что он достаточно эрудирован в основных отраслях знания, и это понятно: длительные сроки межзвездных перелетов заставляли астронавтов превращать свои корабли в своеобразные летающие университеты, где учились все, чтобы не сойти с ума от томительного однообразия межзвездного полета.
Вот и сейчас Виктор ходит за мной по пятам, мешая проанализировать показания приборов, регистрирующих параметры гравитонного распада.
– Скорость достигла ста пяти тысяч километров в секунду, – вкрадчиво говорит он за моей спиной. – Через тридцать с половиной часов достигнем порога скорости света.
Мне понятна его наивная попытка привлечь внимание.
– Очень может быть, – спокойно отвечаю я и хочу скрыться от него в сектор УЭМК.
– Подождите, Петр Михайлович, – он осторожно берет меня за плеча железными пальцами. – Я давно хотел спросить вас о разных вещах, да вы все были заняты…
Хорошо, – сдался я, зажатый в угол.
– Я до сих пор восхищаюсь гравитонной ракетой, – продолжал он. – Это как в сказке.
– Что же тут сказочного?
– Почти все… Хотя бы возможность достижения суперсветовой скорости.
– Конечно, это необычно. Вообще говоря, я сам до конца не уверен, возможно ли будет победить скорость света. По теории как будто да. Но пока нет экспериментальных подтверждений, ученый должен сомневаться.
– Ну, хорошо. Я опять возвращаюсь к старому разговору… Помните, в Академии Тяготения? Допустим, мы превысили скорость света. Что произойдет с массой корабля, с пространством и временем? Ведь старик Эйнштейн строго доказал, что при скорости света масса бесконечно возрастает, пространство сжимается до нуля, а время останавливается. Неужели время потечет вспять?
Его лицо выражало удивление перед великими вопросами познания, которые – увы! – не были еще до конца ясны и мне.
Посмотрим, что будет в действительности, – осторожно ответил я. – Пока моя уверенность основана на твердо установленном факте – на том, что скорость гравитонов больше скорости света. Продукты внутригравитонного распада также имеют сверхсветовую скорость истечения, следовательно, реактивная тяга «Урании» должна позволить ей превысить скорость света.
– Каким же образом достигается в двигательной системе ракеты сверхсветовое истечение материи? – продолжал допытываться Виктор.
– Довольно просто. Как тебе известно, «Урания» представляет собой, в сущности, огромную летающую трубу, на передней части которой смонтирован купол с нашим салоном, рубкой, анабиозными ваннами, небольшой оранжереей, где осуществляется круговорот веществ, и складом материалов. Для чего сквозная труба в корпусе? Помнишь древние прямоточные воздушно реактивные двигатели? Они засасывали в себя набегающий воздух, он сжимался до большого давления, затем туда впрыскивалось топливо и происходила вспышка, дающая начало газовой реактивной струе. ВРД как бы прогонял воздух через себя. В какой то мере аналогично построена и наша ракета. Только у нас прогоняется через трубу межзвездная среда: пылинки, частицы, атомы водорода, гелия, кальция. При субсветовой скорости они, влетев в нашу трубу, вызывают ядерные реакции, которые становятся дополнительными источниками энергии для нашей ракеты. Как видишь, эта совершенно даровая энергия, практически неисчерпаемая, заключена в самом пространстве. Но главную роль играет, конечно, истечение тяжелых квантов, порожденных распадом гравитонов. Гравитонный реактор находится в средней части корпуса, сразу после складов горючего. По сорока восьми волноводам в него поступают гравитоны, а про двум каналам в дне впрыскивается катализатор – каппа частицы. Невероятно бурно, но не бесконтрольно освобождается внутригравитонная энергия. Точнейшие автоматы регулируют реакцию с помощью электромагнитных полей гигантской напряженности; причем сами эти поля создаются за счет той же энергии внутригравитонного распада. Они направляют продукты распада в квантовый преобразователь, где рождаются тяжелые кванты. По спиральным тоннелям в кормовой части астролета кванты направляются в фокус гравитонного прожектора, а последний отбрасывает их в пространство. В районе же фокуса прожектора начинаются и ядерные реакции влетевших в звездолет межзвездных частиц. Происходит новый мощный всплеск энергии, и реактивная струя извергается из дюзы со сверхсветовой скоростью.
– А чем вы измеряли скорость истечения?
Его вопрос поставил меня в тупик. Действительно, все это известно теоретически. А где же приборы, измеряющие сверхсветовую скорость истечения?.. Их нет… Невозможно сконструировать в земных условиях такой прибор, ибо в любом электронном или электромагнитном измерителе сигналы по цепи передаются со скоростью света и ни в коем случае не выше.
Я с интересом взглянул на Виктора. Он оказался не таким дилетантом, каким представлялся мне вначале.

Академик зашевелился и, младенчески почмокав губами, повернулся на другой бок. Я быстро закрыл блокнот и положил его на место. По моему, Петр Михайлович уж слишком расписал меня!
Прошло семь суток с тех пор, как мы распрощались с Николаем Глыбовым. Академик безвылазно сидит в салоне и колдует над книгами и микрофильмами, время от времени сердито ворча. Что означает это ворчание, я еще не научился отгадывать. Иногда это, видимо, недоумение перед математическим парадоксом, а чаще – восхищение, если не восторг по поводу эквилибристических рассуждений какого нибудь физика теоретика.
Делать почти нечего: электронные автоматы и роботы с безупречной точностью ведут корабль по курсу. Откидываюсь в кресле, закрываю глаза.

За порогом недостижимого

Скорость близилась к световой. Академик разбудил меня, чтобы сообщить эту весть. Лицо его сияло. Я отвернулся к стене, собираясь снова уснуть. Мозг, еще окутанный дурманом сна, не осознал всей важности сообщения. «Зачем будить?» – сквозь сон подумал я. – Торопиться некуда».
– Алло, Виктор!.. Звездоплаватель первооткрыватель!.. Не узнаю прежнего энтузиаста! Неужели тебе не интересно взглянуть на картину мира при суперсветовой скорости?
Наконец я проснулся и встал потягиваясь. Едва я протер глаза, как тут же забыл об усталости. Главный экран и все остальные проекторы были включены. Звездное небо переливалось всеми цветами радуги. Я никогда раньше не видел такой волшебной картины. Начал проявляться эффект Допплера, то есть изменение длины световых волн, идущих от звезд, при субсветовой скорости относительного движения. Мы настолько близко подошли к порогу скорости света, что цвет звезд менялся буквально на глазах. Те звезды, к которым мы летели, как бы уменьшали длину волны своего излучения. Они вначале голубели, синели, а затем, вспыхнув зловещим темно фиолетовым светом, потухали вовсе, так как их излучение смещалось для нас в невидимую ультрафиолетовую область спектра. Из бесконечной дали на смену «потухшим» появлялись мириады новых, проходя ту же гамму цветов. И так без конца.
Звезды, от которых «Урания» удалялась, представляли собой иную картину: их цвет изменялся в сторону красного конца спектра.
В течение ряда часов я наблюдал, как наше Солнце – крохотная желтая звезда в левом углу экрана – последовательно превращалась а оранжевую, красную, багровую, темно вишневую звезду; затем оно погасло для нас потому, что стало излучать невидимый инфракрасный свет.
Самойлов пожевал губами. Я уже знал эту характерную привычку – признак сильного волнения. Еще бы! Впервые в жизни не умозрительно, а в действительности наблюдал он субсветовую картину Вселенной. Куда не взглянешь, всюду дрожат, мерцают и переливаются всеми цветами радуги небесные светила.
В свете этой величественной иллюминации мы плотно пообедали (или позавтракали, как угодно. Обычный земной распорядок суток для нас просто не имел смысла). Электронный автомат повар готовил пищу гораздо лучше, чем шеф повар «Гранд отеля» в Космоцентре.
Звездолет буквально пожирал пространство. Теперь мы мчались по заполненной межзвездным туманом великой Галактической дороге. Так назвали астрономы Земли орбиту, по которой движется большинство звезд, в том числе и наше Солнце, вокруг центра Галактики, завершая один оборот в двести миллионов лет. Мы давно отставили окрестности Солнца, которое плелось по той же дороге где то позади. Его скорость – двести семьдесят километров в секунду – смешно даже было сравнивать с нашей, ибо мы вплотную приблизились к самому порогу световой скорости, к «эйнштейновскому» порогу, как скептически сказал Самойлов, намекая, очевидно, на то, что ему первому из людей дано переступить его.
Меня точно завораживала стрелка автомата – указателя скорости. Она предательски дрожала у самого индекса «С» – «Скорости света». Перейдет или нет?.. Академик тоже уже не пытался казаться невозмутимым. Он в который уж раз включал автомат, неизменно докладывающий своим нечеловеческим бесстрастным голосом одну и ту же скорость движения:
– 299 795 и одна десятая километра в секунду…
– Подумать только – нервно шептал он. – На оставленной нами Земле время течет в тысячу двести раз быстрее, чем в нашем астролете!
Значит, полчаса, проведенные нами за едой, равны двадцати пяти земным суткам. Почти месяц! Следовало, видимо, торопиться с подобными житейскими мелочами. А то как то не по себе становится, когда подумаешь, что, вздремнув в анабиозной ванне астролета четверо суток, одновременно просыпаешь полтора десятилетия в истории Земли.
Космическая иллюминация стала угасать. Позади потухли все багровые, красные и вишневые светила. Ни единой звездочки, ни единого проблеска и светового луча. Сплошной мрак! Впереди же из невообразимой дали тускло мерцали инфракрасные звезды, ставшие видимыми благодаря все тому же эффекту Допплера. Лишь светила, пересекавшие направление движения «Урании», по временам вспыхивали голубым светом, чтобы вскоре, заалев, также исчезнуть в черноте звездной ночи. Вокруг астролета бушевали радиоактивные излучения, в тысячи раз более опасные, чем самые мощные космические лучи. Наружные бортовые ионизационные счетчики показывали предельную для их шкалы интенсивность излучений, а звуковые индикаторы, выведенные на панель управления, непрерывно трещали. Эти излучения возникали вследствие того, что астролет, мчавшийся почти со скоростью света, непрерывно сталкивался с частицами межзвездного тумана. Однако нам можно было не бояться. Десятиметровой толщины защитный экран, расположенный между нейтронитной броней и внутренней обшивкой ракеты, надежно охранял нас от радиации. Гораздо страшнее было бы теперь какое нибудь из бесчисленных полей тяготения. Неизбежное при полете в поле тяготения искривление прямолинейной траектории «Урании» увеличило бы кажущийся вес астролета и всего находящегося в нем в десятки тысяч раз! Не помог бы никакой антигравитационный костюм.
– Нет ли на нашем пути потухших звезд или газово пылевых туманностей, глобул? – спросил я Самойлова.
– Кто знает? Кто знает?.. – пожал он плечами.
Оба мы думали, очевидно, об одном и том же, напряженно вслушиваясь в тревожную песнь гравиметра, чудесного прибора, чувствующего поля тяготения на большем удалении от астролета. Гравиметр связан электронной схемой с роботом, управляющим двигателями торможения. Иногда ровная мелодия гравиметра повышалась – и наши сердца сжимались от страха. Но потенциал гравитации был невелик, и страх отпускал нас.
А стрелка указателя скорости продолжала издеваться над нами. Она судорожно вибрировала почти на красной черте, отмечающей скорость света. Происходили странные вещи: акцелерограф неизменно показывал, что ускорение равно одному километру в секунду за секунду, а скорость не возрастала.
– Двести девяносто девять тысяч семьсот девяноста пять и одна десятая километра в секунду, – точно смеясь над нами, повторял автомат.
– Мы настолько близко подошли к порогу скорости света, – объяснял мне Самойлов, – что в каждую следующую секунду скорость астролета возрастает на все более малую, если не сказать бесконечно малую, величину. Это и вызывает вибрацию стрелки указателя скорости, так как он не проградуирован на такое ничтожное приращение скорости, как сейчас.
Впрочем, я и сам уже догадался о причинах странного явления. Но все таки! Ускорение то было громадное – один километр в секунду за секунду! Наш земной опыт, логика и здравый смысл явно оказывались бессильными.
Я задал роботу программу почти на полный режим гравитонного распада. Если раньше двигатель работал бесшумно, то сейчас он издавал тонкий мелодичный звук. Все нарастая, этот звук перешел в мощное низкое гудение. По экрану кормового перископа разлилось розовато фиолетовое сияние: начал светиться холодный поток энергии, вырывающийся из дюз.
Прошло два часа. Предательская стрелка никак не хотела шагнуть за красную черту. Решительно взмахнув рукой, Самойлов вдруг сказал:
– Включай на все сто процентов! Запаса энергии у нас хватит!
Я дал роботу соответствующую команду. Гравитонный двигатель заревел. Даже сквозь толстые защитные экраны и звукопоглощающие перегородки его гул властно лез в уши.
Экраны астротелевизора не показывали ничего – полный мрак, словно все светила Вселенной давно погасли. И вдруг стрелка микроскопическими рывками стала подползать к индексу «С». Теперь то я знал, что каждый такой бесконечно малый рывок к скорости света давался ценой огромного расхода энергии, равного биллионам киловатт на тонну массы корабля. Вот стрелка точно зацепилась за левый край красной черты. Ну!.. И академик и я привстали в креслах, хотя самое разумное, что мы сейчас должны сделать, – это распластаться в них, приняв на всякий случай защитное положение. Было совершенно неясно, можно ли в таких условиях надеяться на наши чудесные антигравитационные костюмы.
– Свершилось! – воскликнул Самойлов. Он улыбался и довольно потирал руки. – Об этой минуте мечтали сотни лет все физики теоретики Земли. Как жаль, что с нами нет сейчас Эйнштейна!
Пока как будто не происходило ничего особенного: наши массы не возросли до бесконечно большой величины, с пространством тоже все было в порядке. Я посмотрел на Самойлова, он – на меня. Казалось, ученый был разочарован. Я украдкой прикусил кончик языка – больно. Нащупал пульс: он бился, может быть, немного учащеннее, чем обычно, но это легко объяснялось волнением.
– Часы!.. Что с ними?! – вскрикнул вдруг Самойлов.
С универсальными часами, отсчитывающими темп времени для астролета и для Земли, явно творилось что то несуразное: если верить им, то на Земле истекало тысячелетие, а в астролете – всего лишь минута. Затем стрелка часов падала к началу отсчета, и время на Земле шло назад. Я встряхивал головой, проверяя, не сплю ли я?
Все приборы точно сошли с ума. Стрелка акселерографа вдруг завертелась с такой быстротой, что совершенно пропала из глаз и нельзя было понять, в каком направлении она вращается. В овале искателя траектории бешено метался силуэтик ракеты. Мелодия до мажор гравиметра перешла в какое то дикое хрипение. Электронный регулятор приемника равновесия сыпал сплошной пулеметной дробью, прерывающейся щелкающим треском. В одно мгновение стройная симфония астронавигационных приборов сменилась душераздирающей какофонией. Я выключил телефоны шлема, боясь оглохнуть.
Вдруг по корпусу корабля прошла гигантская волна мучительной вибрации. Все вокруг нас – стены, предметы обихода, столы, диваны, части оборудования – сразу зазвучало, заглушив искаженную мелодию приборов. Астролет болтало.
– Что творится?! – прокричал я прямо в лицо Самойлову.
Не отвечая, он включил механизм, сдвигающий массивные щиты с иллюминаторов. Я отшатнулся, пораженный фантастическим зрелищем: вместо прежнего непроглядного мрака в астролет хлынули целые океаны ослепительного света. Небесная сфера пылала тысячами радужных полос, спиралей, шаров. Из глубин пространства прямо на нас, точно к единому центру, мчались мириады пылающих лохматых солнц и бешено вращающихся Галактик. Вся Вселенная, казалось, сжалась в небольшую сферу, или конус, по внутренней поверхности которого мы стремительно описывали спирали. На мгновение даже показалось, что я завертелся в «чертовом колесе» под куполом какого то фантастического цирка, где огни люстр, разноцветные одежды зрителей, блеск стекол биноклей, ярко желтый песок арены с брошенным на него впопыхах алым клоунским плащом сменялись с быстротой молний; и казалось, что весь этот калейдоскопический хаос красок ринулся, чтобы смять, раздавить меня.
Внезапно я почувствовал, что слабею, и безвольно опустил голову. В отяжелевшей голове бились беспорядочные мысли.
«Мы существуем, или нас уже нет?..» – хотел я спросить Самойлова, но вместо слов вырвалось лишь невнятное бормотание. Последнее, что я успел заметить, была рука академика, слабо шарившая близ аварийной кнопки, включающей тормозные двигатели…
…Очнулся я уже на койке в салоне. Было тихо. Во рту ощущалась приятная горечь препарата «ВГ». Самойлова в салоне не было. Жив ли он? Я окликнул его.
– Ну что, дружок, – отозвался он из лаборатории. – Очнулся? Знаешь ли ты, что произошло? – оживленно заговорил он, входя в салон, как будто ничего не произошло. – При приближении к гравитонной скорости (я отметил этот новый для меня термин) начался распад материи на гравитоны – именно то, что происходит все время в двигателе ракеты. Я пытался проверить эти новые данные математически. Считай, что мы открыли новую страницу в науке.
– И как подвижники науки, едва не пожертвовали для этого жизнью, – слабо усмехнулся я.
– Стоило! Стоило, брат! Наука требует жертв! Не правда ли? – и он снова удовлетворенно потер руки.
– Но кто сообщил бы об этом открытии людям? – напомнил я ему.
– Ах, да… ты прав.
Самойлов вдруг сделался серьезным.
Лишь теперь я отчетливо вспомнил все, что видел, теряя сознание, и сильно встревожился за академика.
– Вы очень бледны. Вам плохо? – спросил я.
– Пустяки! А как ты себя чувствуешь?
Я попытался встать и не смог. Это было скорее не мышечная слабость, а безотчетная апатия, неумение сосредоточить волевое усилие на механическом движении мышц. Я сказал об этом Самойлову. Он кивнул головой:
Этого следовало ожидать. Нервная ткань наиболее восприимчива к малейшим изменениям. Распад ничтожной доли ее – и вот…
Он замолчал, присел в кресло и потер ладонью лицо.
– А вы?.. Как же вы? – снова спросил я.
– Очевидно, у меня больше нервной массы, устойчивее мозг. Да ты не расстраивайся, – ободряюще улыбнулся академик. – Вероятно, твой организм быстрее подвергается внешним изменениям, но он так же быстро сможет восстановиться, а вот мой старый организм трудно вывести из строя, но зато и восстановить нелегко.
– Вам нужно прилечь, – потребовал я.
– Я еще могу продержаться, – возразил он тоном, не допускающим возражений. – Поправляйся скорее. – И нетвердой походкой тяжело прошел в Централь управления.
После ухода Самойлова я попытался подняться. Но это было нелегко. Я сосредоточил свое внимание на том, что мне необходимо опустить на пол правую ногу, затем левую. Чтобы опустить на пол обе ноги, потребовалось нечеловеческое усилие. Прошло немало времени, пока я смог сесть. Наконец, собрав последние силы, я поднялся и, цепляясь за стены, двинулся за Самойловым.
В штурманской рубке все было по прежнему. Успокоительно мерцал овал искателя. Стрелка указателя скорости стояла левее красной черты. Акцелерограф показывал отрицательное ускорение, то есть замедление движения. Наш сумасшедший полет был приостановлен аварийным роботом. Повинуясь руке академика, нажавшей кнопку, робот привел в действие тормозную систему. Сейчас «Урания» летела по инерции. Лишь после того, как УЭМК уточнил программу торможения, я заметил, что Самойлов едва держится на ногах.
– Давай ляжем в анабиозные ванны, – вяло произнес он. Его усталые глаза лихорадочно блестели сквозь стекла сильных очков. – Пока скорость «Урании» упадет до заданной величины, надо хорошенько отдохнуть.

x x x

Я с трудом открыл глаза. Слабо мерцал голубой огонек сигнальной лампочки реле. Циферблат показывал, что прошло восемнадцать суток местного времени. Анабиозная жидкость, булькая, уходила в резервуар консервации. Тело сладко ныло, возвращаясь к обычному ритму жизни. Сознание заработало четко и ясно. Я быстро совершил процедуру пробуждения и пошел в рубку. Еле слышно пели силовые поля квантового преобразователя. Убедившись, что астронавигационные приборы работают нормально, я погрузился в изучение траекторий на экране ориентировки. Ощущение какой то неправильности в их расположении слегка обеспокоило меня.
Вдруг за моей спиной неслышно появился Самойлов; он тоже успел пробудиться и был озабочен. Вероятно, он также почувствовал что то неладное.
– Встал уже? – улыбнулся он и тут же перешел на деловой тон. – Что то неладно у нас с траекторией. – Он беспокойно посмотрел на экраны обзора, где ярко сияли чужие звезды, потом озадаченно вгляделся в карту Галактики под силуэтом ракеты искателя. – Нужно определить наше местоположение.
Прибор звучал как то глухо, а носик ракеты показывал в… никуда. Мы переглянулись. У академика вытянулось лицо.
– Как, по вашему, – испуганно спросил я, – где мы можем сейчас находиться?
– А я тебя хотел спросить. Где угодно, даже в соседней Вселенной!
– Не шутите…
– К сожалению, я не шучу. Перейдя порог скорости света, мы, вероятно, сбили всю вычисленную заранее траекторию движения к центру Галактики. Как можно скорей надо определиться в пространстве и снова задать программу электронному вычислителю.
Битый час мы напряженно сверялись с проектированной картой Галактики, но ничего не могли понять: на небе не было звезд ориентиров. Да, да, их не было!
Внезапно Самойлов тихо свистнул:
– Вот оно что!.. Знаешь, где мы теперь? В межгалактическом пространстве!
– Не может быть! – Я бросился к пульту и включил сразу все экраны, проекторы и открыл иллюминаторы.
Вид звездной сферы был ужасен: мы находились в центре огромного мрачного полого шара. Куда девались бесчисленные светлячки звезд! Я видел лишь мрак и черноту. Где то далеко, невообразимо далеко – или это только мерещилось мне? – чуть чуть светились белесоватые или золотистые пятна. С большим трудом я осознавал, что каждое из этих пятен является Галактикой, Млечным Путем, то есть огромным звездным островом, содержащим миллиарды и десятки миллиардов солнц. Я ужаснулся. Где же наша Галактика? С какой стороны ее искать?
Я с мольбой посмотрел на Самойлова.
– Взгляни в том направлении. – сказал он, указывая в задний левый иллюминатор.
В бездонной глубине пространства четко рисовалась гигантская раскручивающаяся спираль, истекая брызгами звездного молока. На некотором расстоянии вокруг спирали, как бы обрамляя ее, светились яркие сферические облака – шаровые звездные скопления.
– Это наша Галактика! – радостно воскликнул я.
Мы долго смотрели туда, где миллиарды звезд, сгущаясь, образовывали сплошное облако. То был центр Галактики. И где то там – планета Икс, которую мы должны разыскать.
– Мы первые люди, которым выпало огромное счастье наблюдать свою Галактику из мирового пространства, – с гордостью сказал Самойлов. – Сделаем как можно больше снимков и надежно их сохраним: на Земле нам за это поставят золотой памятник благодарные астрономы.
И он поспешил в фотолабораторию. Вскоре я увидел, как ученый направил широкий как жерло вулкана, телеобъектив кинофотоаппарата на далекую Галактику.
– Да, но сколько же световых лет до нее? – крикнул я через дверь.
– Сейчас узнаем.
Некоторое время раздавался лишь треск электрического интегратора. Закончив вычисления, Самойлов вдруг выбежал из лаборатории и склонился над звездной картой.
– В чем дело? Что случилось? – спросил я, ничего не понимая.
– Эти непонятные возмущения пространства, которые появились при суперсветовой скорости, забросили нас черт знает куда, – глухо сказал он. – Оказывается, наш астролет поднялся над уровнем звездного колеса Галактики более чем на двести тысяч парсеков. Следовательно, до центра ее теперь не менее миллиона световых лет, то есть триста семь тысяч парсеков!
– То есть в тридцать раз дальше, чем в тот день, когда мы стартовали с Луны, – в тон ему закончил я.
Самойлов озадаченно потер лоб.
Воцарилось угрюмое молчание. Неведомый страх перед грандиозным расстоянием охватил меня. Триста семь тысяч парсеков! Если лететь со скоростью обычных фотонных ракет, нужно двести четыре тысячи лет! Я с благодарностью посмотрел на Самойлова, вспомнив, что именно ему и его сотрудникам из Академии Тяготения обязано человечество чудесной машиной пространства времени. Она то не будет преодолевать это расстояние две тысячи веков…
Двадцать три дня мы расходовали драгоценное гравитонное топливо, погашая световую скорость почти до нуля, чтобы иметь возможность повернуть «Уранию» обратно к звездам, свету, жизни – к Галактике. Скучать не приходилось, все это время мы кропотливо составляли программу для электронного вычислителя. Еще два месяца пришлось ждать, пока машина вычислила траекторию обратного пути, режим работы двигателя и другие данные.
И вот снова заработал главный двигатель. Спустя восемьдесят два часа «Урания» развила скорость, только на одну сотую километра в секунду меньшую скорости света. Робот с бесконечной осторожностью перевел ракету на инерциальный полет.
– Ну что ж… – облегченно вздохнул академик. – Теперь мы довольно быстро долетим до центра Галактики. Автоматика работает безупречно. Расстояние, равное одному миллиону световых лет, астролет покроет за двенадцать лет.
Еще раз проверив работу приборов, мы погрузились в анабиозные ванны.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art