Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ : Гл. 26-28

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ:Гл. 26-28

 Глава 26

Домой нам было нельзя. Дэвин прав. Козырей на руках не оставалось, и в том, что я жив, Сосии не было никакого прока.
Мы просидели в кабинете Дэвина еще часа два. Все это время они с Оскаром оформляли какие-то документы. Окончив писанину, они вывели нас через боковой выход и подвезли до отеля «Ленокс» - до него было несколько кварталов.
Когда мы выходили из машины, Оскар посмотрел на Дэвина:
- Да пожалей ты их, скажи все как есть.
Мы застыли у поребрика в ожидании того, что нам скажут.
- У Роговски перебита ключица, он потерял много крови, но сейчас находится в удовлетворительном состоянии, - сообщил Дэвин.
Энджи чуть не упала, но я успел подхватить ее, крепко прижав к себе.
- Было чертовски приятно доставить вам радостную весть, - сказал на прощание Дэвин, и они уехали.
Наше появление в отеле «Ленокс» - в восемь утра, да к тому же без багажа - особых восторгов у администрации не вызвало. Одежда наша была изрядно помята, и могло сложиться впечатление, что ночь мы провели на скамейке в парке. К тому же мои волосы были густо усыпаны мраморной крошкой, выбитой бандитскими пулями из облицовки Южного вокзала. Я протянул им свою кредитную карточку «Виза Голд», чем только усилил подозрения. Потребовали предъявить документы с фотографией. Пока дежурный администратор переписывала в регистрационную книгу номер моих водительских прав, ее помощница куда-то звонила, выясняя, не фальшивая ли у меня «Виза» и не украл ли я ее. Есть люди, которым ничем не угодишь.
Убедившись, что я и в самом деле тот, за кого себя выдаю, а вынести из номера нам удастся разве что полотенце и пару простыней, администраторша с большой неохотой выдала мне ключ от номера. Я расписался в книге и посмотрел на нее:
- Телевизор в нашем номере привинчен к стене или его можно будет выкатить оттуда?
Она натянуто улыбнулась, но ответа я так и не дождался.
Номер оказался на девятом этаже, окнами на Бойлстон-стрит. Неплохой открывался вид. Прямо под нами ничего особенного не было: магазин 24 часа", пышечная «Данкин Донатс», но дальше тянулись кварталы домов, сложенных из коричневого кирпича, причем на крышах некоторых из них зеленели маленькие садики, а за ними был виден неспокойный Чарльз, отражающий бледно-серое небо.
На горизонте медленно поднималось солнце. Я смертельно устал, но, перед тем как завалиться спать, мне просто необходимо было принять душ. Жаль, что Энджи оказалась расторопнее. Я уселся в кресло перед телевизором и стал щелкать пультом, переходя с канала на канал. В утренних новостях комментировали вчерашние кровавые события на Южном вокзале. Широкоплечий ведущий с выстриженной по-модному сосульчатой челкой, пылал праведным гневом, прямо-таки трясся от негодования. Насилие захлестнуло город, бандиты сводят счеты друг с другом прямо у наших дверей, и нам надо что-то делать, не важно, что и как.
Так всегда и бывает. Когда бандиты сводят счеты друг с другом прямо у наших дверей, то насилие становится проблемой. Когда же десятилетиями стреляют у нас на заднем дворе, выстрелов никто не слышит.
Я выключил телевизор. Тут появилась Энджи, и я пошел в ванную.
Когда я кончил мыться, она уже спала. Энджи лежала на животе, положив одну руку на трубку телефона, а другой сжимая край полотенца, прикрывавшего лишь часть ее тела. На обнаженной спине блестели капельки воды, худенькие лопатки подымались и опускались в такт ровному дыханию. Я вытерся и подошел к кровати. Я выдернул из-под Энджи покрывало и достал простыню. Она не проснулась, лишь что-то проворчала сквозь сон и поджала левую ногу. Я накинул на нее простыню и выключил свет.
Я лежал поверх простыни в нескольких футах от нее и молился об одном: чтобы она не перевернулась во сне. Если это случится и ее тело коснется моего, то, боюсь, тела наши сольются. И я, скорее всего, не стану этому противиться.
Поскольку на данный момент это была главная проблема, я переместился на самый край кровати, отвернулся к стене и стал ждать, когда меня сморит сон.

***

Незадолго до пробуждения мне привиделся мальчик с фотографии. Герой нес его по какому-то сырому коридору, и от обоих шел пар, как будто они только что вышли из душа. С потолка монотонно капала вода. Я узнал мальчика и окликнул его. Я узнал его в этом сыром коридоре, хотя видел только ноги: отец нес его под мышкой, а он отбрыкивался. В руках отца мальчик выглядел совсем маленьким, а оттого, что он был совершенно голым, казался еще меньше. Я беспрестанно звал его, и в конце концов отец обернулся; из-под пожарной каски на меня смотрел Стерлинг Малкерн. Голосом Дэвина он сказал: «Если ты унаследовал хотя бы половину его мужества, то сумеешь отбиться...» Мальчик тоже обернулся, выглянув из-за локтя моего отца. На лице его было выражение скуки и полного отсутствия интереса к происходящему, хотя он и продолжал молотить по воздуху ногами. Глаза его были пустые, как у куклы и я, поняв, что уже ничто не сможет потрясти или напугать его, упал.
Меня разбудила Энджи. Она стояла рядом со мной на коленях и обнимала за плечи.
- Все нормально, все нормально, - ласково шептала она.
Я слегка ошалел от вида ее голых ног. Придя в себя, я спросил:
- Что «нормально»?
- Все нормально, это был только сон, - ответила она.
В номере было темно, но сквозь тяжелые шторы пробивался свет.
- Который час? - спросил я.
Она встала и, неодетая, прикрываясь лишь полотенцем, подошла к окну.
- Восемь, - ответила она, раздвигая шторы. - Вечера. А на дворе Четвертое июля.
На темном полотне неба пылали яркие цвета. Белые, красные, синие, а кое-где даже оранжевые и желтые. Грянул гром, стены нашего номера затряслись, а в небе взорвалась звезда, рассыпавшаяся голубыми и белыми огнями. Сквозь это буйство красок промчался красный метеор и, взорвавшись, разбросал вокруг себя маленькие звездочки, окропив кровавыми капельками голубое и белое. Огненное неистовство достигло апогея, затем разноцветные звезды разом взорвались и, догорая, посыпались на землю, шипя, как угольки затухающего костра. Энджи распахнула окно, и сводный городской оркестр грянул Пятую симфонию Бетховена - где он играл, было не видно, но гремел он так, что казалось, будто на каждом доме установлен громкоговоритель.
- Стало быть, проспали мы двенадцать часов, - констатировал я.
Она кивнула:
- Вся эта стрельба да допросы еще и не до такого доведут.
- Вот и я так думаю.
Она присела на краешек кровати.
- Мальчик мой, Юз, если жизнь - сплошной кошмар, тебе и снятся кошмары.
Я потер лицо.
- Извини, что разбудил тебя.
- Ничего страшного. Рано или поздно, но пришлось бы вставать. Кстати, у нас есть какой-нибудь план?
- Нам нужно найти Полсона и Сосию.
- Это задача, а не план.
- Нам потребуются наши пистолеты.
- Однозначно.
- Забрать их, скорее всего, будет трудновато, поскольку на каждом углу стоят люди Сосии.
- Но мы-то народ смекалистый, что-нибудь да и придумаем.
Придумали мы ехать в наш район. Взяли такси и назвали водителю квартал, находящийся в полумиле за собором. По дороге я смотрел по сторонам - не прячется ли кто в тени, но никого не заметил, что, впрочем, ровным счетом ничего не значит: на то она и тень, чтобы прячущихся в ней не замечали. Несколько мальчишек - лет десяти - двенадцати, не старше - затеяли ракетный обстрел проезжающих машин, бросая петарды прямо на середину проспекта. Машина, следовавшая за нами, получила прямое попадание - петарда угодила ей прямо в ветровое стекло. Хозяин резко затормозил, пулей вылетел из машины и бросился ловить малолетних партизан. Но не успел он добежать и до тротуара, как тех и след простыл. Сигая через заборы с ловкостью, которой позавидовали бы чемпионы мира по барьерному бегу, они ушли в свои джунгли - задние дворы многоэтажек.
Мы расплатились с таксистом и пошли на задний двор муниципальной школы с гуманитарным уклоном - «программной» школы, как мы ее звали в детстве: туда принимали лишь детей из семей, живущих в муниципальных домах, построенных по программе жилищного развития. На заднем дворе школы у пожарной лестницы толпились ребятишки постарше из соседних домов. Было их человек двадцать. Они распивали пиво, пустив по кругу несколько банок, и слушали музыку. Транзистор гремел, пугая случайных прохожих, ненароком наткнувшихся на это сборище. Завидев нас, они прибавили громкости. Группа Дж. Гилса «Уэммер-Джеммер». Мне она нравится. Они уже поняли, что мы не полицейские и громкой музыки не боимся, и лихорадочно думали, как еще можно наказать нас за то, что мы имели глупость забрести в их разбойничий вертеп.
Когда же мы оказались в пятне света от уличного фонаря, нас узнали, что их несколько смутило - как-то неловко пугать людей, которые знакомы с твоими родителями. Я тоже узнал их вожака, Колина. Сын Бобби Шефтона, парень симпатичный, хотя и ирландец на все сто процентов - высокий, ладно скроенный, с тонкими чертами лица и рыжеватыми, коротко остриженными волосами. На нем была легкая бело-зеленая куртка и шорты.
- Здрасьте, мистер Кензи, - сказал он.
Энджи они лишь кивнули. Никому не захотелось поближе познакомиться с молодой очаровательной женщиной - ревность ее мужа стала притчей во языцех.
- Колин, а как отнесутся твои ребята к тому, чтобы еще до закрытия магазина заработать пятьдесят баксов? - сказал я.
Его глаза радостно заблестели, но тут он спохватился, что крутым положено скрывать свои чувства.
- А вы нас угостите?
- О чем речь!
На обсуждение предложения ушло секунды полторы.
- Мы согласны. Чего надо делать?
- Возможно, вам придется столкнуться с вооруженной шушерой, - предупредил я его.
Колин пожал плечами:
- Сейчас с пушками ходят не только одни чернозадые, - и в доказательство извлек из-под куртки пистолет. Двое других последовали его примеру. - Пару месяцев назад ниггеры попытались захватить спортплощадку на Райане, так что нам пришлось пополнить арсенал.
Я мысленно вернулся в детство: мы так же собирались у этой пожарной лестницы и решали такие же проблемы. Но это было старое доброе время металлических прутьев и бейсбольных бит. Редко когда в ход шла опасная бритва. Но ставки растут, и, похоже, все к такому обороту готовы.
План мой заключался в следующем: они окружат нас плотной толпой, и мы под их прикрытием войдем в собор. В шляпах, в темноте мы, возможно, сойдем за подростков, и к моменту, когда люди Сосии вычислят нас, мы уже будем в соборе и при оружии. Никуда этот план не годился. И я понял, что упустил из виду самое простое решение, и все потому, что я расист. Если у черной шпаны есть оружие, то стоит задуматься - почему его не должно быть у белой?
- Слушай сюда, Колин, - сказал я. - Я передумал. Даю вам сто баксов и ставлю выпивку. От вас потребуется три вещи.
- Назовите их.
- Мы берем у вас напрокат два ствола. - Я бросил ему связку ключей от машины. - И вы пригоните сюда мою машину, она стоит у моего дома.
- Это две вещи.
- Три, - сказал я. - Два ствола плюс одна машина. И чему вас только в школе учат?
Кто-то из них рассмеялся и сказал:
- А что? Оказывается, полезно иногда заглядывать в школу.
- Вы берете наши пушки напрокат. Возврат гарантируете? - сказал Колин.
- Стопроцентной уверенности нет. Но если они пропадут, купим вам новые, денег у нас хватит.
Колин встал и протянул мне свой пистолет. Рукояткой вперед, как и положено. Калибр 0,357, дуло поцарапано, но хорошо смазан. Он хлопнул по плечу своего кореша, и тот отдал свой пистолет Энджи. 38-й. Ее любимый. Колин посмотрел на своего дружка:
- А теперь - за машиной мистера Кензи.
Пока они ходили, мы направились в магазин напротив, где торговали спиртным. Запросы у малолетних алкашей оказались умеренными: пять упаковок «Будвайзера», два литра водки, несколько баночек апельсинового сока для запивки и пара бутылок джина. Держа в руках по нескольку пакетов, мы перешли улицу и, едва успев передать все это добро поджидавшим нас ребятишкам, увидели, что по проспекту на бешеной скорости мчится «Вобист». Еще не доезжая до нас, Колин ударил по тормозам. Паля резину, машина проехала еще с четверть квартала и перепрыгнула через поребрик. Не дожидаясь, пока она остановится, из нее выскочил Колин, а за ним его приятель:
- Сматывайтесь, мистер Кензи! Они едут!
Мы вскочили в «Вобист», переползли через поребрик и выехали на проспект. Мы летели по мостовой, а в спину нам бил зловещий свет ярко горевших передних фар преследовавших нас машин. Машин было две, они шли бок о бок, в каждой сидело по три человека. Оторваться не удавалось, они неотступно следовали за нами. Не отъехали мы от школы и на полквартала, как они открыли огонь. Пули дырявили кузов «Вобиста», но в кабину не залетали. На Эдвард Эверетт-сквер я, подрезая нос у идущих в левом ряду машин, выскочил на полосу встречного движения и резко повернул направо. Проехав таверну, мы очутились на тесной улице с оживленным движением. Я сбавил скорость и пристроился в средний ряд - и справа, и слева, и позади меня были машины, так что пока бояться было нечего. В зеркало я видел, что первая машина, повторив наш маневр, в некотором отдалении следовала за нами. Вторая же не сумела вписаться в поворот и вмазалась в «Додж». Передняя ось треснула пополам, крыло оторвалось и бороздило асфальт, громыхая на крышках люков.
Из первой машины продолжали стрелять, и нам с Энджи то и дело приходилось пригибать головы; с толку сбивал праздничный салют - никак было нельзя понять, что это за грохот - то ли выстрел, то ли взрыв фейерверка. Ехать прямо - далеко не уедешь: скоро начнутся тихие улочки, где припаркованных машин больше, чем движущихся, и влиться в поток транспорта не удастся за отсутствием такового, и «Юго» без особых усилий обгонит «Вобист».
Мы свернули в Роксбэри, и тут же заднее стекло нашего тихохода разлетелось вдребезги. Множество мелких осколков впилось мне в шею, и это было так больно, что я уж решил, что в меня попали. Энджи крупный осколок угодил в лоб, и из раны по левой щеке густо текла кровь.
- Тебя не задело? - спросил я.
Она покачала головой. Вид у нее был слегка испуганный, но чувствовалось, что бандюганы ее достали.
- Черт бы их побрал! - выругалась она, повернулась на сиденье, достала пистолет и стала целиться, благо ей ничего уже не мешало - от заднего стекла остались одни воспоминания. Пистолет она держала твердо. Энджи выстрелила два раза подряд. Грохот в машине стоял такой, что у меня заложило уши.
Энджи - стрелок не из последних. Обе пули пробили ветровое стекло, и оно покрылось паутиной трещин. Водитель круто вывернул руль, и их машина, по касательной задев стоящий на тротуаре асфальтоукладчик, вылетела на газон.
Я даже не стал притормаживать - их состояние меня нисколько не волновало. «Вобист» выехал на разбитую дорогу, и нас трясло и подкидывало чуть ли не до потолка. Я вывернул руль вправо, и мы свернули в какую-то улочку, которая мало чем отличалась от той, что осталась позади. Кто-то что-то проорал нам вслед и запустил бутылкой, со звоном разбившейся о багажник.
Левая сторона улицы представляла собой огромный пустырь - громадные кучи гравия, битых шлакоблоков и кирпича, сквозь которые пробивались высоченные сорняки, уже побуревшие под палящим солнцем. По правой стороне тянулись дома, которые надо было бы снести еще пятьдесят лет назад. Но они, воплощение нищеты и мерзости запустения, так и стоят и будут стоять до конца дней своих, пока не рухнут друг на друга, как расставленные в ряд костяшки домино. И тогда правая сторона улицы ничем не будет отличаться от левой. Народу на улице было много: у каждого подъезда - на ступеньках, на корточках, прислонившись к стене - сидели люди, и нельзя сказать, что, завидя двух белых в раздолбанной машине, с грохотом катящейся по их улице, они пришли в неописуемый восторг. Нас стали закидывать бутылками. Броски оказались довольно точными: почти все бутылки попали в кузов, а одна - из-под шерри-бренди, - чуть не угодив в ветровое стекло, разбилась о капот.
Я доехал до конца улицы и, заметив, что из-за угла за нами показалась какая-то машина, тут же свернул налево. Улица, на которую мы выехали, оказалась еще хуже тех, по которым нам довелось сегодня поездить, - открытый всем ветрам давно неезженый проселок, тянущийся вдоль зарослей бурых сорняков и остовов заброшенных строений. Несколько детишек развлекались тем, что подожгли мусорный бак и бросали туда петарды; тут же бранились два алкаша, вырывая друг у друга бутылку, на донышке которой оставалось пойла еще на глоток. Дальше тянулись дома, в которых, похоже, уже никто не жил: по кирпичным стенам шли глубокие трещины, зияли пустые глазницы окон, оставшиеся кое-где рамы хранили следы пожара: должно быть, бомжи и местная шпана жгли здесь костры.
- О боже, Патрик! - только и могла сказать Энджи.
Улица оказалась тупиком. Что выезда нет, я понял лишь за двадцать ярдов до ее конца. Перед нами была стена из положенных друг на друга мощных бетонных балок, заросли сорняков и груды мусора. Перед тем как нажать на тормоза, я оглянулся. Из-за угла выехала машина и двинулась в нашу сторону. Мальчишки, толпившиеся вокруг мусорного бака, бросились врассыпную. Шкурой они чувствовали, что сейчас грянет бой, и поспешили уйти с линии огня. Я ударил по тормозам, на что «Вобист» вызывающе рявкнул: «А пошел-ка ты!» Когда отказывают тормоза - не важно, что у тебя за машина: паршивый драндулет или шикарный «Флинстон». Но зараза «Вобист» не только не остановился, он, казалось, собрав последние силы, даже прибавил скорости - буквально за несколько секунд до того, как мы врезались в бетонный блок.
Я ударился головой о приборный щиток, разбил лицо и ощутил во рту противный металлический привкус. Энджи повезло больше: ее тоже бросило вперед, но ремень безопасности удержал ее на месте.
Мы переглянулись и без лишних слов бросились вон из машины. Выскочив через переднюю дверь, я сиганул через капот и тут же услышал визг тормозов. Энджи по-спринтерски рванула через заросли сорняков. Не разбирая дороги, она мчалась по россыпям битого кирпича и осколков стекла; она бежала, как олимпиец, идущий на рекорд, - выпятив грудь и закинув голову. Когда я вышел на старт, она уже успела пробежать добрых десять ярдов. Они стреляли, не выходя из машины, и пули ложились позади, сбоку и впереди меня, вздымая фонтанчики черной пыли: оказывается, не все успели здесь загадить - даже здесь, на усыпанной мусором земле, попадались крошечные островки изначальной почвы.
Энджи уже добежала до ближайшего дома. Она смотрела на меня и призывно махала рукой - давай, дескать, быстрей. Она направила пистолет в мою сторону и, пригнув голову вправо, стала целиться. Целилась она, конечно же, не в меня, но ощущение все равно было не из приятных. А затем по фасаду дома заплясали лучи фар; они скакали то вправо, то влево, то вверх, то вниз; как я ни пригибался, как ни крутился, но меня в конце концов высветили. Они ехали за нами. Этого-то я и боялся. Когда-то, еще до того, как этот район решено было снести, на месте всех этих сорняков, груд щебня и битого кирпича были дороги. И им удалось нащупать одну из них.
Я с ходу перемахнул через кучу битого кирпича, опередив их на какую-то долю секунды, - тут же раздались выстрелы, и я услышал цоканье рикошетящих пуль: целили мне в спину, а попали в груду строительного хлама. Пока они перезаряжали, я успел добежать до дома, где поджидала меня Энджи, и ввалиться в дверной проем. Энджи тут же развернулась на сто восемьдесят градусов, и мы, никуда не глядя, ни о чем не думая, ринулись внутрь строения. И напрасно - следовало бы подумать и оглядеться: задней стены у дома не было. Она обвалилась давным-давно, и на ее месте были все те же груды битого кирпича, поросшие сорной травой. Мы ничего не выиграли.
Машина, протаранив висевшие на одной петле насквозь проржавевшие ворота, въехала во двор и остановилась напротив подъезда. Я стал целиться - прятаться было глупо, потому что прятаться было негде. Парень, сидевший рядом с водителем, и другой, на заднем сиденье, выставили из окон свои стволы. Но я опередил их - прежде чем их пушки полыхнули язычками пламени, в передней дверце автомобиля появились две дыры. Энджи тут же нырнула влево и заняла оборонительную позицию за опрокинутой ванной. Я же, не видя никакого прикрытия, просто высоко подпрыгнул, но и в воздухе меня достали - уже приземляясь, я почувствовал, как пуля обожгла левый бицепс. Я упал на землю и сделал еще один выстрел, но машина уже выехала со двора и стала кружить по чуть заметным тропкам, пытаясь подобраться к нам с тыла.
- Уходим! - отдала приказ Энджи.
Я поднялся, осмотрелся и понял, куда она собирается бежать. Ярдах в двадцати от нас находились два других дома - на вид покрепче, чем наша развалюха. Они располагались друг напротив друга, разделенные погруженным в густо-синюю темноту проездом. Где-то в конце проезда мерцал желтый огонек уличного фонаря, но свет его был настолько слаб, что машина заблудилась бы в потемках и непременно свалилась бы в кювет. В тени домов смутно вырисовывались силуэты искореженных автомобилей. Я рванул через открытое пространство. Слева слышался шум мотора. По руке текла кровь, теплая, как разогретый суп. Меня подстрелили. Подстрелили. И я видел лица тех, кто меня подстрелил. Они вновь возникли передо мной. И я услышал чей-то голос, неустанно повторяющий: «Черные суки! Черные суки!» Прошло несколько секунд, прежде чем я осознал, что это мой голос и это я повторяю эти слова.
Мы добежали до проезда. Я оглянулся. Машина увязла в куче щебенки, но, судя по той энергии, с какой они раскачивали ее, надолго они не задержатся.
- Бежим! - распорядился я.
- Зачем? - удивилась Энджи. - Здесь мы их и достанем, ведь ехать им больше некуда.
- У тебя сколько патронов осталось?
- Не знаю.
- Вот то-то и оно. Мы их будем доставать, и вдруг окажется, что нам недостает патронов. - Я перешагнул через валявшуюся на боку урну. - Ты уж мне поверь.
Мы добежали до конца проезда. Я обернулся и увидел все ту же картину: рыскающие по сторонам лучи фар, пытающиеся засечь нас. Проезд переходил в дорогу, вымощенную истертым желтым булыжником. Мы побежали по камням, а позади нас надсадно ревел мотор, и звук его с каждой секундой становился все громче и отчетливее. Тускло мерцавший фонарь, который мы заметили еще раньше, был один на два квартала. Энджи осмотрела свой револьвер:
- У меня четыре патрона.
У меня оставалось три. Энджи стреляла лучше меня.
- Фонарь, - сказал я.
Хватило одного выстрела, чтобы улица погрузилась в кромешную тьму. Энджи отскочила в сторону, спасаясь от осколков, пролившихся мелким дождиком на мостовую. Я перебежал улицу и залег в зарослях бурых сорняков. Энджи заняла позицию неподалеку от меня, укрывшись за грудой железного хлама, в котором узнавались черты кузова легкового автомобиля. Она поглядывала на меня из-за обгоревшего капота, и даже в темноте были видны ее горящие глаза. Мы пригнули головы и вытянули шеи, всматриваясь в дорогу. По жилам со скоростью ядерной реакции растекался адреналин. Автомобиль, мотаясь из стороны в сторону, выехал из-за угла и загромыхал по булыжной мостовой. Двигались они в нашу сторону. Водитель высунул голову из окна и напряженно вглядывался в темноту, пытаясь увидеть нас. В нескольких ярдах от нашей засады машина сбавила ход, - по-видимому, они совещались, пытаясь сообразить, куда мы могли запропаститься. Парень с двухстволкой посмотрел направо и увидел искореженный автомобиль. Он повернулся к водителю и стал что-то говорить ему.
Энджи встала на ноги, оперлась о капот, прицелилась и дважды выстрелила ему в лицо. Голова его мотнулась и упала на плечо. Водитель обернулся и недоуменно посмотрел на своего товарища. Заминка продолжалась каких-то несколько секунд, но мне этого вполне хватило, и, когда парень повернулся, в боковом окне он увидел наведенный на него пистолет. «Не стреляй!» - закричал он, широко раскрыв побелевшие от ужаса глаза. Но я уже спустил курок и выстрелил ему в затылок.
Машину занесло влево, она опрокинула ветхую тележку, на каких в незапамятные времена развозили товар, перелетела через поребрик и врезалась в деревянный телефонный столб. Футах в шести от земли по столбу пошла трещина. Парень, сидевший на заднем сиденье, пролетел через весь салон и разбил головой ветровое стекло. Столб покачнулся, накренился и рухнул, раздавив и смяв всю левую сторону машины. Мы подошли к автомобилю и остановились футах в трех, наставив пистолеты на дыру, образовавшуюся на месте заднего стекла. Вдруг с лязгом, царапнув углом булыжник, открылась задняя дверца. Я затаил дыхание и стал ждать, пока из машины не высунется голова. И действительно, кто-то пытался выкарабкаться из машины: сначала показалась голова, а потом на мостовую рухнуло и туловище - все в крови и крошеве стекла.
Человек был жив. Левую руку, согнутую под неестественным углом, он прижимал к телу, со лба был содран здоровенный лоскут кожи, но он все же пытался уползти от нас. Он отполз от машины фута на два на три, затем силы оставили его, и он, тяжело дыша, перевернулся на спину.
Это был Роланд.
Он сплюнул кровь и посмотрел на меня одним глазом. Второй был залит кровью, которая уже начала запекаться.
- Убью, - прохрипел он.
Я покачал головой.
Собрав последние силы, он приподнялся и сел, опираясь на здоровую руку.
- Я убью тебя. И эту сучку, - сказал он.
Энджи пнула его ногой под ребра.
Превозмогая боль, он повернул голову, посмотрел на нее, улыбнулся и сказал:
- Прошу у дамы прощения.
- Роланд, ты всего-навсего получил сдачи, - сказал я. - На кой черт мы тебе сдались? Тебя должен волновать Сосия.
- Сосия - мертвец, - сказал он, и я заметил, что у него выбито несколько зубов. - Только он этого еще не знает. Большинство «святых» перешли на мою сторону. Войну он проиграл. Единственное, что ему осталось, - выбрать гроб поприличнее.
На секунду ему удалось открыть и второй глаз. И я понял, почему он так стремится убить меня.
Передо мной был мальчик с фотографии.
- Это ты...
Он зарычал, изо рта его фонтаном забила кровь, когда он попытался дотянуться до меня. Но ему не удалось даже привстать, и в бессильной ярости он сучил ногами и колотил кулаками по земле. А может, просто старался стряхнуть с себя осколки стекла, все сильнее впивавшиеся в тело.
- Убью, суки! - еще громче вопил он. - Убью...
Энджи посмотрела на меня:
- Если оставим его в живых, сами сыграем в ящик.
Я задумался. Один выстрел - это очень просто. Особенно здесь, в этих трущобах, где днем с огнем не сыщешь ни одного свидетеля. Один выстрел - и никаких тебе Роландов, и не о чем больше беспокоиться. Покончим с Сосией и вернемся к нормальной жизни. Я посмотрел на Роланда: он пытался встать, выгибаясь, дергаясь, подпрыгивая, как окровавленная рыба на газете. И я перестал его бояться. Роланд больше не чувствовал ни страха, ни боли - это был всего лишь порыв. Я внимательно смотрел на него и видел в этом здоровенном, кипящем ненавистью верзиле худенького голого мальчика с мертвыми глазами.
- Он и так уже не жилец.
Энджи стояла над ним, наставив револьвер и держа палец на спусковом крючке. Роланд посмотрел ей в глаза, но прочесть в них что-либо было невозможно - взгляд был спокойным и не выражал никаких чувств. Но и у нее не оказалось душевных сил добить Роланда, и она знала, что, сколько бы ни простояла над ним, это уже ничего в ней не изменит. В конце концов, передернув плечами, она сказала: «Счастливо оставаться», - и мы двинулись к бульвару Мелни-Касс, который находился в четырех кварталах от нас и горел огнями как воплощение цивилизации.

Глава 27

Мы помахали автобусу, он остановился и подобрал нас. Все пассажиры были черными. Разглядев нас получше - окровавленных, оборванных и грязных, большинство из них под различными благовидными предлогами перебрались на задние сиденья, подальше от подозрительной белой парочки. С тихим шипением закрылись двери, и мы поехали по шоссе.
Мы заняли места у кабины водителя, и я стал рассматривать наших попутчиков. Большинство были старше меня; были еще двое юношей, похожих на студентов, и молодая пара с ребенком. Все они смотрели на нас со страхом и отвращением, смешанными с ненавистью. Я думал о том, каково было бы парочке молодых негров в замызганной одежде, окажись они в вагоне подземки где-нибудь на «Юге» или в Белом Дорчестере. Неприятное, доложу вам, чувство.
Я сидел на первом сиденье спиной к водителю и смотрел в окно. На черном небе продолжали взрываться ракеты фейерверков. Но это был уже не большой салют - рассыпавшиеся звезды были и поменьше, и не такие яркие. В голове у меня все звучала фраза, которую я беспрестанно повторял, когда бежал по открытому месту, а из набитого бандитами автомобиля в меня летели пули. Страх и ненависть, не имеющие, по мнению ученых, ни цвета, ни запаха, приобрели в моем сознании и то и другое. «Черные суки»! - повторял я снова и снова. Я закрыл глаза, но и сквозь опущенные веки пробивался свет рвущихся над головой фейерверков.
День независимости.

***

Автобус высадил нас на углу Массачусетс-авеню и Коламбии. Я проводил Энджи до ворот дома. У самых дверей она тронула меня за плечо:
- Хирургу показаться не желаешь?
Я обследовал рану еще в автобусе и убедился, что меня лишь оцарапало, пуля прошла по касательной, как бритвой разрезав кожу. Это хоть и чертовски болезненно, но не смертельно. Нужно промыть рану, а для этого вовсе не обязательно бежать на переполненную станцию «Скорой помощи».
- Потерплю до завтра, - сказал я.
Занавески на окнах их спальни раздвинулись - Фил, изображая из себя детектива, вел наблюдение.
- Тебе лучше пойти домой.
Подобная перспектива, казалось, мало прельщала ее.
- Да, - сказала она с печалью в голосе. - Лучше.
Я посмотрел на ее лицо: запекшаяся кровь на левой щеке, порез на лбу.
- И как следует умойся, - посоветовал я. - А то выглядишь как статистка из «Мертвеца на закате».
- Всегда скажешь что-нибудь приятное, - сказала она, направляясь к подъезду, и тут увидела раздвинутые занавески. Энджи повернулась и долго - целую минуту - смотрела на меня большими, немного печальными глазами. - А ведь когда-то он был таким славным парнем. Помнишь?
Я кивнул. Конечно же, я помнил. Он был просто замечательным парнем. Пока не пошли счета и не пропала работа, пока будущее не превратилось в разговоры о том, чего у него уже не будет никогда. К таким поворотам в жизни он оказался не готов. Фил не всегда был дерьмом. Он им стал.
- Спокойной ночи, - попрощался я.
Она поднялась по ступенькам и исчезла за дверью.
Я пошел по проспекту в сторону собора. По пути я заскочил в винный магазин и взял целую упаковку пива - шесть баночек. Продавец посмотрел на меня, как на самоубийцу, - ведь прошло всего чуть больше часа, как я, затарившись спиртным в количестве, достаточном для открытия собственной торговли, распрощался с ним. Так нет же, пришел за новой порцией.
- Ну не хватило мне, сам понимаешь, - стал оправдываться я. - Как-никак, Четвертое июля.
Он посмотрел на меня, на мое грязное лицо и окровавленную руку.
- Ага, - сказал он. - Ты это своей печени скажи.
Одну банку я опорожнил, пока шел по проспекту, думая о Роланде и Сосии, Энджи и Филе, Герое и о себе. Болезненный, уродливый спектакль. Отношения - как в аду. Восемнадцать лет я был для своего отца чем-то вроде боксерской груши. Я никогда не давал сдачи. Я верил и не уставал повторять: «Все пройдет. Все изменится к лучшему». Когда любишь, веришь только в хорошее и доброе.
Та же история и у Энджи с Филом. Она познакомилась с ним, когда он был самым видным парнем в округе: красавец, симпатяга, прирожденный лидер. Он рассказывал самые смешные анекдоты и самые захватывающие истории. Он был всеобщим любимцем. Замечательный парень. Она все еще видит его таким, и молится за это, и вопреки всякой надежде надеется - хотя на все остальное человечество она смотрит со здоровым цинизмом, - что люди станут лучше. Фил должен стать одним из этих людей. Но если ни на что не надеяться и ни во что не верить, зачем тогда жить?
А затем Роланд - с его ненавистью, злобой, порочностью. А что еще он мог видеть? А каково ему пришлось? С самого раннего детства его крутило, мотало, бросало, вертело, било об острые углы. Он пошел войной на своего отца, уверяя себя, что, как только она закончится, он заживет в мире и спокойствии. Но не будет у него мира и спокойствия, он останется все таким же злодеем. Если ты когда-то проникся злобой, то она входит в твою кровь, смешивается с ней и бежит к твоему сердцу, а от него растекается по всем клеточкам твоего организма, пропитывая и отравляя их. Она никуда не уходит, остается с тобой на всю жизнь, и ничего тут не поделаешь. Лишь наивные люди думают иначе. Все, на что способен человек, - это контролировать свою злобу, сжать ее в маленький комок, спрятать подальше и держать там, не пуская наружу.
Я поднялся на колокольню - место более надежное, чем моя квартира, - и прошел в офис. Сел за свой письменный стол и принялся потягивать пивко. В небе уже ничего не было, праздник кончился. Скоро четвертое число станет пятым, и уже, должно быть, начался массовый исход паломников с Кейпа и Виньярда. На следующий день после праздника чувствуешь себя как после собственного дня рождения - все кажется потускневшим, постаревшим, будто подернутым патиной.
Я положил ноги на стол и откинулся в кресле. Рука все еще горела, и я промыл рану пивом. Древнее народное средство. Рана была широкой, но неглубокой. Скоро она затянется, шрам сначала будет бордово-красным, а со временем превратится в белую ниточку. Он будет едва заметен.
Я задрал рубашку. На животе у меня был другой шрам, огромный, безобразный, по форме напоминающий медузу. Вот он-то никогда не исчезнет, никогда не станет похож на след от пустяковой царапины, он всегда будет тем, чем является на самом деле, - следом насилия и злостного равнодушия к чужой боли, клеймом, которым метят скот. Наследство, доставшееся мне от Героя, его печать, его попытка увековечить себя. И я буду поминать его до конца дней своих, ибо эта расплывшаяся по животу медуза не даст мне забыть отца.
Еще в детстве я заметил, что страх моего отца перед огнем растет в прямой пропорции с успехами, которых он добивался в борьбе с ним. К тому времени, как его произвели в лейтенанты, наша квартира стала образцово-показательной по части соблюдения правил пожарной безопасности. В холодильнике хранилась не одна, а целых три пачки питьевой соды. Еще две лежали в шкафчике под раковиной и одна - на полочке над плитой. Одеял с электроподогревом мы не держали, неисправных электроприборов в доме не было. Дважды в год приходил мастер и проверял тостер - отец заключил с фирмой договор о сервисном обслуживании. Часы были только механические. Дважды в месяц проверяли, в порядке ли изоляция, раз в полтора - осматривались розетки. Когда мне исполнилось десять, отец стал выкручивать на ночь пробки, дабы оградить нас от блуждающих токов коварного электричества.
Когда мне было лет одиннадцать, я как-то вечером заглянул к отцу и застал его за странным занятием: на столе перед ним горела свеча, и он задумчиво глядел на нее. Он держал руку над пламенем, время от времени отдергивая и потирая ладонь. Он всматривался в желто-голубой язычок пламени, как будто ждал от него ответа. Когда он заметил меня, лицо его вспыхнуло; посмотрев на меня широко раскрытыми глазами, он произнес:
- Его можно сдержать. Можно!
И меня поразило то, что в его звучном голосе слышались еле ощутимые нотки неуверенности.
Дежурство отца начиналось в три часа дня, мать, кассирша в придорожном магазине, работала по вечерам, и мы с сестрой Эрин были «детьми, оставленными дома без присмотра», - еще до того, как этот термин вошел в официальный обиход. Как-то вечером мы решили приготовить рыбу «по-походному», с румяной корочкой - какая получалась у мамы, когда мы были прошлым летом на мысе Код.
Мы бросили рыбу на сковородку, ссыпали туда все специи, какие только нашлись в доме, вылили на рыбу с полбутылки масла, и через несколько минут кухня наполнилась дымом. Я распахнул окна, а сестра побежала открывать двери. Когда до нас наконец дошло, откуда валит дым, сковородка уже пылала.
Не успел я добежать до плиты, как сковородка выстрелила, выбросив язычок голубого пламени, который плавно, как парашют, опустился на белую занавеску и пополз по ней. Я вспомнил страх, звучащий в голосе отца: "Его можно сдержать". Эрин схватила сковородку с горелки, и кипящее масло плеснуло ей на руку. Она уронила сковороду, и ее содержимое напалмом растеклось по всей плите.
Я подумал, какова будет реакция отца, когда выяснится, что мы пустили в дом его: поначалу он растеряется, потом кровь у него в жилах закипит, растерянность перейдет в ярость, и от ярости он сожмет кулаки, от которых невозможно увернуться.
От ужаса я потерял голову.
В доме было шесть пачек соды, но я зачем-то открыл холодильник и схватил первую попавшуюся бутылку - как мне показалось, с водой - и вылил находящуюся в ней жидкость прямо в центр полыхающего на плите костра. В бутылке оказалась восьмидесятиградусная водка.
Я понял, что произойдет, за десятую долю секунды до того, как полкомнаты взорвалось, и успел толкнуть сестру на пол. Мы лежали на полу и, оцепенев от ужаса, смотрели, как с треском отстают от стены горящие обои, как стоит под потолком грибовидное облако, в котором голубые и желтые языки пламени перемешались с черными хлопьями сажи, как оно взрывается и сотни огненных мух садятся на холодильник.
Сестра выползла в прихожую и принесла огнетушитель. Я схватил второй из кладовки - и вот, как подобает достойным отпрыскам прославленного пожарного, мы стояли в самом центре кухни и поливали из огнетушителя плиту, стену, потолок, холодильник, занавеску. Через минуту мы с ног до головы были покрыты черно-белой пеной, как будто попали под обстрел стаи чаек.
Как только приток адреналина в кровь прекратился и лихорадочная дрожь поутихла, мы уселись посреди кухни, уставясь на дверь, в которую каждый вечер ровно в 11.30 входил наш отец. Мы смотрели на нее долго и пристально, затем горько заплакали, но продолжали смотреть и после того, как слезы иссякли.
Когда мать вернулась с работы, мы уже успели проветрить квартиру, протерли холодильник и плиту, выбросили в мусорное ведро обугленные клочки обоев и то, что осталось от занавески. Мать посмотрела на закопченный потолок, ободранные стены, села на стул у кухонного стола и устремила взгляд куда-то в пространство. На что она смотрела, мы так и не поняли. Так продолжалось целых пять минут.
- Мама! - окликнула ее Эрин.
Мать вздрогнула. Она посмотрела на сестру, на меня, на водочную бутылку, стоявшую на столе.
- Кто из вас?..
Говорить я не мог, лишь ткнул себя пальцем в грудь.
Мать пошла в кладовку. Ступала она тяжело, с трудом переставляя ноги, будто они налились чугуном, - странная походка для маленькой хрупкой женщины. В кухню она вернулась с утюгом и гладильной доской. В трудные минуты мать начинала заниматься обычными домашними делами, а тут как раз пора было выгладить отцовскую форму. Она открыла окно, подтянула веревку, на которой сушились его рубашка и брюки, и принялась за работу.
- Идите к себе в комнату. Я попробую поговорить с отцом.
Я сел на край кровати лицом к двери и опустил руки на колени. Свет я не зажигал, так и сидел в темноте, закрыв глаза и крепко стиснув ладони.
Свое возвращение с работы отец всегда обставлял шумно: топал ногами в прихожей, гремел на кухне, со стуком бросая на стол пустой «тормозок», хлопал дверцей холодильника, доставая водку, громко тряс в стакане кубики льда, готовя выпивку и шумно двигая стулом перед тем, как налить себе. Такой долгой, вязкой, пропитанной ужасом тишины, как та, что воцарилась в тот вечер в нашем доме, мне с тех пор слышать больше не доводилось. Потом мать сказала:
- Он просто перепутал...
- Хорошенькое «перепутал»! - сказал отец.
- Эдгар! - взмолилась мать.
- Хорошенькое «перепутал», - повторил отец.
- Ему всего лишь одиннадцать. Он до смерти перепугался, вот и перепутал.
Все остальное, как мне тогда показалось, произошло мгновенно, время сверхъестественным образом сжалось до тысячной доли секунды; нечто подобное испытывают люди непосредственно перед тем, как врезаться в мчащийся навстречу грузовик или прыгнуть в пролет лестницы - все ускоряется и все замедляется одновременно, и перед глазами в эту тысячную долю секунды проходит вся жизнь, во всех мельчайших подробностях.
«Нет!» - закричала мать, и я услышал, как с треском разлетелась на куски гладильная доска, и загрохотали в коридоре приближающиеся шаги отца. Я изо всех сил зажмурился, но, как только он пинком распахнул дверь и ударил меня по щеке обломком гладильной доски, содравшим мне кожу, я открыл глаза и первое, что увидел, - утюг с вырванным шнуром. Отец опрокинул меня на кровать, припер коленом и прорычал: «Так значит, ты у нас такой смелый? Тебе интересно узнать, как он жжется?»
У меня не было сил смотреть на утюг, поэтому я взглянул ему в глаза. В его темных зрачках я увидел невероятную гамму чувств, что повергло меня в ужас: в них застыл и гнев, и страх, и ненависть, и ярость, и - да-да! - любовь, точнее - какая-то извращенная форма любви.
И тот, к кому я устремлял все свои помыслы, к кому льнул, на кого молился, тот, кто был моим отцом, задрал мне рубашку и прижал к животу горячий утюг.

***

Энджи как-то сказала:
- Может быть, это и есть любовь - считать раны, пока кто-нибудь не скажет: «Хватит»?
Может, так оно и есть.
Сидя в кресле, я закрыл глаза, хоть и знал, что, пока адреналин носится по венам со скоростью гоночного автомобиля, заснуть не получится. Через час меня разбудил телефон.
Я успел лишь сказать: «Слушаю...», как на другом конце провода раздался взволнованный голос Энджи:
- Патрик, немедленно приезжай! Ради всего святого.
Я потянулся за пистолетом:
- Что стряслось?
- Я, кажется, развожусь.

Глава 28

Когда я добрался до Энджи, у ворот ее дома уже стояла патрульная машина, развернутая боком. Рядом с ней - «Камаро» Дэвина. Сам Дэвин стоял на крыльце рядом с Оскаром и беседовал с молоденьким полицейским. «Что-то в последнее время слишком уж много полицейских кажутся мне молоденькими», подумал я, поднимаясь по ступенькам.
У перил валялась бесформенная туша. На нее они и смотрели, а молоденький полицейский совал ей под нос флакончик с нашатырным спиртом, пытаясь привести в чувство. Это был Фил, и в первый момент я решил, что Энджи убила его.
Дэвин посмотрел на меня, сдвинул фуражку на затылок, и улыбка, широкая, как канзасские прерии, озарила его лицо.
- Приехали мы, потому что по нашей просьбе всю информацию, касающуюся вас обоих, переадресовывают нам. - Он посмотрел на Фила, на его лицо, превращенное в сплошной кровоподтек, потом перевел взгляд на меня: - Везет нам сегодня, что скажешь?
Энджи была босиком, в белой майке и выгоревших синих шортах. Нижняя губа была разбита, а щеки перемазаны тушью для ресниц. Волосы падали на глаза. Увидев меня, она бросилась ко мне. Я обнял ее, и она зубами впилась мне в плечо. Она тихо плакала.
- Ну, что ты натворила? - сказал я, стараясь скрыть радостное удивление, в чем, вероятно, не преуспел.
Она покачала головой и ничего не сказала, решив воспользоваться своим правом на молчание.
Дэвин нагнулся к Оскару. Такими радостными я видел их лишь однажды, когда они перестали платить алименты - оба одновременно.
- Хочешь знать, что она натворила? - спросил Дэвин.
- Заставила его просить прощения, - сказал Оскар.
Хихикая, Дэвин полез в карман, достал пистолет системы «тазер» и повертел им у меня перед носом:
- Вот что она натворила.
- Причем дважды, - с ликованием в голосе подхватил Оскар.
- Дважды, - повторил Дэвин. - Ему еще чертовски повезло, ведь так и до инфаркта можно довести человека.
- А затем, - продолжал Оскар, - она нанесла ему побои.
- Как с цепи сорвалась! - сказал Дэвин. - Била его и по голове, и по ребрам. Всю душу из него выбила. Да что говорить - сам взгляни.
Никогда я не видел Дэвина столь возбужденным.
Я взглянул. Фил понемногу приходил в себя, но вместе с сознанием возвращалась и боль, и вряд ли он обрадовался, поняв, что избили его не до смерти. Оба глаза совершенно заплыли. Губы почернели. Три четверти лица - сплошной синяк. Когда меня отделал Куртис Мур, то вид у меня был такой, будто я побывал в автокатострофе. Фил же выглядел так, будто его извлекли из-под обломков рухнувшего самолета.
Придя в себя, он первым делом спросил:
- Вы ее арестуете?
- Разумеется, сэр.
Энджи отпустила мой локоть и посмотрела на него.
- Итак, сэр, в чем вы обвиняете вашу супругу? Фил ухватился за перила и встал на ноги. Он вцепился в перила так крепко, словно боялся, что в любой момент они смогут улететь или убежать. Он начал что-то говорить, но тут же перевесился через перила, и его стало рвать прямо на дорожку.
- Мило, - сказал Дэвин.
Оскар подошел к Филу и положил ему руку на спину. Того опять вырвало. Оскар заговорил с ним тихим, вкрадчивым голосом, как будто ничего из ряда вон выходящего не происходило, как будто ему каждый день приходится беседовать с людьми, которые в продолжение беседы блюют на собственный газон.
- Я почему спрашиваю, сэр, будете ли вы выдвигать обвинения. Дело в том, что некоторые пострадавшие, оказавшиеся в аналогичной ситуации, отказываются от обвинений.
Фил сплюнул несколько раз во двор, утерся рубашкой. Джентльмен остается джентльменом при любых обстоятельствах.
- Что вы хотите этим сказать - «в аналогичной ситуации»?
- Как вам объяснить, сэр, - проговорил Оскар. - Ну, в ситуации, аналогичной вашей.
- Аналогичной в данном случае будет считаться ситуация - сказал Дэвин, - когда здоровенный бугай вроде вас, сэр, позволяет измолотить себя женщине, вес которой, хоть тресни, не может превышать ста пятнадцати фунтов; ситуация, детали которой могут стать темой для обсуждения среди завсегдатаев окрестных баров. Аналогичной, - продолжал он, - можно считать такую ситуацию, в которой мужик оказывается мужиком только по названию. Вам понятно?
Я кашлянул в кулак.
Оскар сказал:
- И зачем вам все это, сэр? Зачем вам требовать ее задержания? Вы можете действовать через суд. Составьте грамотное исковое заявление, объясните судье, что ваша супруга регулярно избивает вас и вообще держит на коротком поводке. Что-то в этом роде, посоветуйтесь с адвокатом.
Маловероятно, что судья станет проверять, носите ли вы дома платье и прочие там предметы женского туалета. - Он дружески хлопнул его по плечу - не настолько сильно, чтобы Фил отлетел за квартал, но вроде того. - Вам получше?
Фил повернулся и посмотрел на Энджи:
- Сучка!
Удержать ее не смогли, потому что не хотели. Энджи в два прыжка перемахнула через крыльцо, и, поскольку Оскар вежливо посторонился, Фил едва успел прикрыться, как получил по виску. Тут Оскар выступил вперед и оттащил Энджи.
- Фил, если ты еще хоть раз приблизишься ко мне, я тебя убью, - сказала она.
Фил потирал ушибленное место и, чуть не плача, смотрел на нас.
- Вы видели? - захныкал он.
- Что «видели»? - спросил Оскар.
Дэвин сказал:
- Нам доподлинно известно, Филипп, что у этой леди есть оружие и разрешение на хранение и ношение этого оружия, что дает ей право применять его по обстоятельствам. А обстоятельства, сэр, такие, что просто диву даешься, как она вас еще не пристрелила.
Оскар отпустил Энджи, и она подошла к нам. На мгновение мне показалось, что из ушей ее валит дым.
- Я так и не понял, Филипп, вы намерены выдвинуть обвинения против вашей супруги или как?
Фил задумался. Он подумал обо всех тех барах, куда ему нельзя будет и носу казать. А такими, скорее всего, окажутся все бары в округе. Подумал о свисте и шуточках на гомосексуальные темы, которые будут преследовать его до самой могилы. Подумал о лифчиках и трусиках, которые будут регулярно подкидывать ему в почтовый ящик.
- Нет, - сказал он. - Я отказываюсь от обвинений.
Оскар потрепал его по щеке:
- Вот это по-мужски, Филипп.
В дверях показался молоденький полицейский с чемоданом в руке. Он поставил его у ног Энджи.
- Спасибо, - сказала она.
Позади нас раздавались странные звуки, как будто кошка лакала молоко из блюдечка. Мы оглянулись. Это, спрятав лицо в ладонях, рыдал Фил.
Энджи смерила его взглядом, полным такого холодного презрения, что температура на крыльце наверняка упала до десяти градусов. Она взяла чемодан и направилась к машине Дэвина.
Оскар шлепнул Фила по заднице, и тот убрал руки от лица. Оскар посмотрел ему в глаза и сказал:
- Если что-нибудь случится с этой женщиной - ну там, молния в нее ударит, или она в авиакатастрофу попадет, или ноготь сломает, - словом, что бы ни случилось, пока мы с ним, - он указал пальцем на Дэвина, - живы, мы придем к вам и потолкуем по душам. Вам понятно, Филипп, что я имею в виду?
Фил кивнул и опять забился в конвульсиях, рыдания душили его. Он ударил кулаком по перилам, вцепился в них, и тут наши взгляды встретились.
- Бубба очень скучает по тебе, Фил, - сказал я.
Он задрожал.
Я повернулся и, спускаясь по ступенькам, услышал голос Дэвина:
- Эй, Фил, как, по-твоему, дать сдачи - это нормально?
Фил отвернулся. Его опять вырвало. Мы влезли в машину Дэвина. Я сел на заднее сиденье рядом с Энджи. «Камаро» - неплохой автомобиль, но с комфортом расположиться на заднем сиденье может только карлик. Но сегодня я не стал ныть. Дэвин ехал по улице, то и дело посматривая на Энджи в зеркало заднего вида.
- Думаю, во вкусах мы сойдемся. А, Оскар?
Оскар обернулся и внимательно посмотрел на Энджи:
- С ума сойти можно. С ума сойти!

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art