Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ : Гл. 23-25

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ:Гл. 23-25

 Глава 23

Мы решили приступить к поискам с утра. В нашем штате много камер хранения, и придется изрядно потрудиться, а сил у нас уже не было. Энджи поехала домой; пошел домой и Бубба. Я же решил заночевать в офисе - там не так-то легко застать меня врасплох, не то что в квартире: в пустой церкви шаги отдаются гулким эхом, подобным канонаде.
Я устроился на маленьком диванчике, так что спать пришлось скорчившись, и к утру у меня заломило шею и затекли ноги.
А пока я спал, разразилась война.
Первым, кто погиб при исполнении своего воинского долга, был Куртис Мур. В первом часу ночи на сестринском посту в отделении тюремной больницы вспыхнул пожар. Два полисмена, дежурившие у постели Куртиса, пошли взглянуть, что происходит. Как такового пожара и не было, просто в мусорный ящик запихнули пропитанную спиртом тряпку, а затем бросили горящую спичку. Тряпка вспыхнула, повалил дым. Сестра и полицейские взяли огнетушитель и быстро залили пламя. Долго ломать голову, выясняя возможные мотивы поджога, полиции не пришлось: когда полицейские бегом вернулись в палату, на горле Куртиса красовался разрез шириной в ладонь, а на лбу были вырезаны буквы «Дж. А».
Следующими, кто пал смертью храбрых, оказались три члена банды «Рэйвенские святые». Возвращаясь поздно вечером с матча на стадионе в парке Фенуэй, они заглянули в забегаловку у станции подземки пропустить по стаканчику на сон грядущий. Выйдя на Рагглз-стрит, они вступили в неприятный для них разговор с неожиданным собеседником. Собственно, они больше помалкивали, говорил один лишь АК-47, бивший из окна машины. Один из «святых», некий Джеральд Муллингс, шестнадцати лет от роду, получил очередь в живот и верхнюю часть бедер, но остался жив. Прикинувшись мертвым, он лежал в темноте, а когда машина уехала, пополз по направлению к Коламбус-авеню. Он был уже на середине пути, но враги вернулись и прошили его очередью от уха до щиколотки.
Сосия выходил из бара на Саут-Хантигтон; за ним в нескольких шагах следовали два бойца. Тут из-за припаркованного рядом фургона вышел пятнадцатилетний Джеймс Тайрон из банды «Ангелы мщения» с наведенным прямо в нос Сосии кольтом 45-го калибра. Он спустил курок, но пистолет дал осечку. Когда огонь, открытый телохранителями Сосии, прекратился, парнишка лежал посередине Саут-Хантингтона, а желтая разграничительная полоса стала темно-красной.
Затем в Франклин-Парке были застрелены три «ангела». Их участь разделили двое «святых», мирно сидевших на крыльце дома на Интервейл, где жил один из них. После их убийства по городу прокатилась вторая волна разборок, и к восходу солнца, когда закончилась самая кошмарная ночь в истории бандитского Бостона, потери противоборствующих сторон составили двенадцать человек убитыми и двадцать шесть ранеными.

***

В восемь утра зазвонил телефон. Я отозвался лишь на четвертый звонок.
- Что надо? - довольно грубо поинтересовался я.
- Слышал? - осведомился Дэвин.
- Нет, - ответил я, собираясь вернуться в постель.
- В Бостоне началась война. Команда «отцов» против команды «детей».
Спать тут же расхотелось.
- Быть того не может!
- Еще как может. - И Дэвин во всех подробностях рассказал мне, как все было.
- Двенадцать убитых? - изумился я. - Боже! - Для полицейской сводки Нью-Йорка это вполне нормально, но в Бостоне подобная цифра казалась астрономической.
- Двенадцать на данный момент, - уточнил Дэвин. - Еще пять или шесть находятся в критическом состоянии, и вряд ли им удастся отпраздновать День независимости. Вот ведь какая жизнь у нас - прекрасная и удивительная!
- Дэв, ты позвонил мне в восемь утра лишь для того, чтобы рассказать об этом?
- Нет, совсем не за тем. Я хочу, чтобы через час ты был у меня в кабинете.
- Я? С какой это стати?
- Ты был последним, кто разговаривал с Дженной Анджелайн, а на лбу Куртиса Мура кто-то умудрился вырезать ее инициалы. Кроме того, вчера ты, не поставив меня в известность, встречался с Сосией. К тому же до меня дошли слухи, что у тебя хранится что-то такое, ради чего и Сосия, и Роланд желают убить тебя. И я устал ждать, когда ты сам, добровольно, ничего не скрывая, расскажешь мне, что это такое. Но от тебя, Кензи, этого не дождешься - ты врешь на каждом шагу, ты врун по природе. Только в кабинете следователя врать тебе будет трудновато. Так что двигай копытами и вместе со своей напарницей подваливайте ко мне.
- А не прихватить ли мне с собой еще и Чезвика Хартмана?
- И его тащи. Это доставит мне такое несказанное удовольствие, что я по всей форме обвиню тебя в препятствии следствию и задержу на сутки. К тому времени, когда Чезвик тебя вытащит, все «святые» и «мстители», которых мы взяли прошлой ночью, успеют детально познакомиться с твоей задницей.
- Я буду у тебя через час, - сдался я.
- Через пятьдесят минут, - отрезал он. - Время пошло с того с момента, как ты взял трубку. - И дал отбой.
Я позвонил Энджи, объяснил ей ситуацию и сказал, что буду готов через двадцать минут.
Я не стал звонить Чезвику.
Я позвонил Ричи домой, но он уже ушел на работу. Там мне и удалось его застать.
- Ты много знаешь? - спросил он.
- Не больше вас, ребята.
- Врешь. Дело расследуется, и куда ни кинь - везде ты, Патрик. И что-то хреновое творится в палате штата. Ничего не могу понять.
В этот момент я натягивал рубашку и, услышав про палату, почувствовал, что моя правая рука онемела.
- Что именно? - выдавил я из себя.
- Законопроект об уличном терроризме.
- Ну и?..
- Сегодня его должны были поставить на голосование. На утреннем заседании. С тем чтобы все, кто собирается уезжать на Четвертое июля, смогли выехать пораньше и не стоять в пробках.
- Так в чем же дело?
- А в том, что никого нет. Зал заседаний пуст, в коридорах ни души. Ночью в бандитских разборках гибнут двенадцать человек. На утро назначено голосование - должен быть принят закон, призванный навести порядок. И вдруг оказывается, что никого это больше не интересует.
- Извини, мне надо идти, - сказал я.
- Что тебе известно? - завопил он так, что если бы я отправил телефон авиабандеролью в Род-Айленд, то все равно слышал бы его голос. - Что тебе известно?
- Ничего. Ну, я побежал.
- Смотри, Патрик. Как ты с нами, так и мы с тобой. Никаких поблажек тебе больше не будет.
- Люблю, когда ты меня ругаешь. - И я повесил трубку.

***

Я ждал Энджи у церкви. Вскоре она подкатила на этой коричневой штуковине, которую называет автомобилем. По выходным и праздникам он был в ее полном распоряжении, Филу он был ни к чему: запасшись накануне «Будвайзером», он раскидывался в кресле и смотрел телевизор, какую бы муру там ни показывали. Ну кому нужна машина, когда Гиллигану никак не удается покинуть остров? Энджи водила сама, меня к рулю не подпускала, утверждая, что водитель из меня хреновый, что доверять мне «Вобист» нельзя - мне ровным счетом все равно, что случится с машиной. Это не совсем так: мне не все равно, что случится с машиной, - мне хочется, чтобы с ней что-нибудь случилось, и у нас тогда появился бы шанс получить денежки от страхового агентства.
На дорогу от дома Энджи до Беркли-стрит ушло меньше десяти минут. Город был пуст. Те, кто решил провести праздники на Кейпе, выехали уже в четверг или в пятницу. Те же, кто собирался на эспланаду посмотреть назначенный на завтра концерт и полюбоваться фейерверком, еще сидели дома. Все взяли дополнительный выходной. По дороге к Управлению полиции нам посчастливилось увидеть редчайшее для Бостона зрелище - пустые автостоянки. Я все подкалывал Энджи, умоляя заехать и выехать хотя бы на одну из них - уж очень интересно узнать, какие чувства испытывает автолюбитель, совершая этот маневр.
Но на Беркли-стрит все обстояло иначе. Квартал, в котором находилось Управление полиции, был огорожен. Здоровяк регулировщик махнул нам жезлом, направляя в объезд. За ограждением виднелись фургоны с тарелками спутниковых антенн на крышах, толстенные, похожие на обожравшихся питонов, кабели, протянутые через улицу, белые фургоны телевидения, стоящие прямо на тротуаре, и черные «Краун-Виктории» полицейского начальства.
Мы обогнули квартал, выехали на Сент-Джеймс, без особого труда нашли место, где поставить машину, и пешком пошли к заднему входу в здание Управления. У дверей, заложив руки за спину, расставив ноги, как по команде «вольно!», стоял молодой чернокожий полицейский. Он окинул нас взглядом и сказал:
- Пресса проходит через главный вход.
- Мы не пресса. - И предъявили значки. - У нас встреча с детективом Эмронклином.
Полицейский понимающе кивнул:
- Поднимайтесь на пятый этаж и направо. Там его и найдете.
И действительно, Дэвина долго искать не пришлось. Он сидел на столе в конце длинного коридора. Рядом с ним расположился его помощник, Оскар Ли. Оскар - черный верзила, такой же противный, как и Дэвин. Говорит он меньше, а пьет столько же. Они работали вместе уже много лет и так притерлись друг к другу, что даже с женами своими развелись в один день. Оба не раз прикрывали друг друга, и проникнуть в глубину их отношений было не проще, чем проковырять пластмассовой ложкой дырку в бетонной стене. Они заметили нас одновременно и, пока мы шагали по коридору, уже не сводили с нас пристальных усталых глаз. Выглядели оба отвратительно - изможденные, злые, готовые, казалось, измордовать любого, кто станет запираться и выкручиваться. Рубашки у обоих были в пятнах крови. Друзья пили кофе.
Мы прошли в кабинет.
- Привет! - сказал я.
Они кивнули. Будь они больше похожи друг на друга внешне, их можно было бы принять за сиамских близнецов.
- Присаживайтесь, ребята, - пригласил Оскар.
Посередине кабинета стоял обшарпанный ломберный столик. На нем стояли телефон и магнитофон. Разместились: мы с Энджи - спиной к стене, Дэвин сел справа от меня, поближе к телефону, а Оскар - слева от Энджи, рядом с магнитофоном. Дэвин закурил, тогда как Оскар включил магнитофон. Из динамика раздался голос: «Протокол допроса. Копия. Запись сделана августа шестого числа одна тысяча девятьсот девяносто третьего года. Регистрационный номер пять-семь-пять-шесть-семь-девять-восемь. Следственный отдел. Дело передано из полицейского участка номер девять Управления полиции города Бостона. Беркли-стрит, дом номер сто пятьдесят четыре».
- Промотай немного, - распорядился Дэвин.
Оскар нажал кнопку перемотки, и секунд пятнадцать - двадцать в кабинете царила мертвая тишина. Затем из магнитофона раздался какой-то неясный шум и громкое лязганье металла - казалось, компания человек в десять сидит за обеденном столом и прежде, чем приступить к трапезе, точит ножи о вилки. Еще было слышно, как капает вода. Чей-то голос произнес: «Ну-ка еще разок».
Дэвин посмотрел на меня.
Голос походил на голос Сосии.
Другой голос: «Где?»
Сосия: «Да где хочешь. Сам соображай. Давай-ка под коленкой, там будет побольней».
На секунду голоса смолкли, было лишь слышно, как капает вода. Затем раздался вопль - дикий, громкий, долго не смолкавший, под конец перешедший в вой.
Сосия засмеялся: «Сейчас займусь твоим глазиком, так что лучше рассказывай».
«Ты понял, Энтон? С тобой здесь не шутки шутят».
Тяжелое, хриплое дыхание. Рыдание.
Сосия: «Вот этот глаз что-то сильно слезится. Удали-ка его».
Я замер.
Голос другого: «Что-что-что?»
Сосия: «Я вроде не заикаюсь. Удали его».
Что-то хлюпнуло, как будто ботинком ступили в жидкую грязь.
Раздался звенящий вопль - так вопят от нестерпимой боли и когда не могут поверить в чудовищность происходящего.
Сосия: «Вот он твой глазик, Энтон. Лежит на полу, прямо у твоих ног. Ну что, сучонок, назовешь мне имя? На кого работаешь, падла?»
Визг все не стихал. Он звенел в воздухе - отчетливо, громко, на одной ноте.
«На кого работаешь? Да прекрати ты визжать!» - Резкий звук удара. Визг стал потише.
«На кого, сука, работаешь?»
В визге слышались нотки протеста, это был уже не визг, а гневный вой несправедливо осужденного.
«На кого, гаденыш... Ладно, пока оставим. Вырви-ка ему второй глаз. Да не этим. Возьми, что ли, ложку».
Мягкий, чуть скрипучий звук шагов, затихающий по мере того, как помощник Сосии удалялся от микрофона.
Визг перешел во всхлипывания.
Вкрадчивый шепот Сосии: «Кому ты продался, Энтон? Скажи мне, и все твои мучения мигом прекратятся».
Сквозь всхлипывания прорывались какие-то нечленораздельные слова.
«Как только назовешь имя, все сразу же прекратится, обещаю. Ты умрешь быстро, даже боли не успеешь почувствовать», - уговаривал кого-то Сосия.
Сдавленные рыдания, прерывистое дыхание, кто-то жадно хватал воздух, и опять рыдание, не стихавшее более минуты.
«Ну, говори».
Стон и чуть различимые слова: «Нет. Я не...»
«Ну-ка дай сюда ложку».
«Дэвин! Полицейский! Дэвин!» - Слова звучали отрывисто, будто под давлением вырывались из прохудившейся оболочки тела.
Дэвин протянул руку через стол и выключил магнитофон. Только тут я понял, что окостенел на краешке стула, подавшись вперед и нависнув над столом. Я посмотрел на Энджи. Бледная, она сидела в кресле, вцепившись в подлокотники.
Оскар скучающе смотрел в потолок.
- Энтон Мериуэзер. Шестнадцать лет. Мы с Дэвином завербовали его в декабре. Стучал на Сосию. Был бойцом у «святых». Погиб.
- У вас есть эта запись. Так почему же Сосия все еще на свободе? - спросил я.
- А ты когда-нибудь видел, чтобы жюри присяжных выносило вердикт, исходя из того, что голос обвиняемого похож на голос преступника, записанный на пленку? Ты прослушал запись. Хоть раз кто-нибудь назвал Сосию по имени? - в свою очередь спросил меня Дэвин.
Я покачал головой.
- Я хочу лишь одного - вы, ребята, должны знать, с кем имеете дело. Энтон выдал меня, но они работали над ним еще девяносто минут. Девяносто минут. Как ему удалось прожить столько, да еще с вырванным глазом, - ума не приложу. Когда через три дня мы нашли тело, я его не узнал. И мать родная не узнала. Идентифицировать труп удалось лишь благодаря стоматологической экспертизе.
Энджи откашлялась:
- Как вы получили эту запись?
- Магнитофон был спрятан у Энтона между ног. Он знал, что все записывается на пленку, и должен был всего-то навсего назвать Сосию по имени, но он перестал соображать и совсем забыл об этом. От такой боли обо всем на свете забудешь. - Он посмотрел сначала на Дэвина, а потом на меня. - Мистер Кензи, я не собираюсь действовать по схеме «добрый следователь - злой следователь», но тем не менее вы друзья с Дэвином, а не со мной. Энтон был мне симпатичен, очень симпатичен. И поэтому я хочу знать, что вам известно об этом деле, и знать это мне надо сейчас. Подумайте, как можно дать показания, не компрометируя своих клиентов. Мы закроем на это глаза. А ничего не придумаете - все равно придется рассказать. Потому что нам надоело собирать по улицам трупы.
Я поверил ему:
- Спрашивайте.
Допрос повел Дэвин:
- О чем вы вчера разговаривали с Сосией?
- Он считает, что я располагаю уличающим его материалом - документами, переданными мне Дженной Анджелайн. Он предложил мне выбор - жизнь или документы. А я объяснил ему, что если погибну я, то и ему не жить.
- Привет от Буббы Роговски, - встрял Оскар.
Я приподнял брови, но затем все же кивнул.
- Какие у тебя улики против Сосии?
- Да никаких.
- Брехня, - не поверил Оскар.
- Нет, в самом деле, ничего такого, что доказывало бы, что Сосия - преступник. На основании того, чем я располагаю, его даже не оштрафуешь за переход улицы в неположенном месте.
- Дженна Анджелайн обещала нам документы, к которым имела доступ, - пояснила Энджи. - Но рассказать, что это за документы и где они хранятся, не успела - ее убили.
- Однако ходят упорные слухи, будто Дженна все же успела что-то передать вам до того, как Куртис Мур прихлопнул ее, - сказал Оскар.
Я посмотрел на Энджи, и она кивнула. Из кармана пиджака я извлек копию фотографии - одну из многих, что мы сделали, - и протянул ее Дэвину. - Это все, что я получил от нее.
Дэвин бегло взглянул на ее, задержавшись на Полсоне. Затем передал фотографию Оскару.
- А где все остальное?
- Это все, что у меня есть.
Оскар посмотрел на фотографию, покосился на Дэвина. Тот кивнул и посмотрел на меня.
- Кому-нибудь другому вкручивай, - сказал он. - Будешь запираться - посажу.
- Это все, что у меня есть.
Оскар ударил кулаком по столу:
- Где оригинал? Где все остальное?
- Где все остальное, не знаю, а оригинал у меня, - сказал я. - И вам его я не отдам. Сажайте. Поместите в одну камеру хоть со всей кодлой «святых». Плевать. Пока оригинал спрятан в надежном месте, шансов остаться в живых у меня больше в тюрьме, чем на свободе.
- Ты не веришь, что мы сможем защитить тебя?
- Нет, ребята, не верю. Никаких улик на Сосию у меня нет, но он уверен, что есть. И пока он так думает, я дышу. Как только он поймет, что я блефую, настанет час расплаты за Куртиса Мура, и меня постигнет судьба Энтона. - Как только я вспомнил Энтона, меня тут же затошнило.
- Сосии сейчас не до тебя. В его списке неотложных дел ты не значишься, - сказал Оскар.
- Ты думаешь, мне от этого легче? Вот спасибо. Целую неделю, а то и больше я могу наслаждаться жизнью. А он за это время успеет почистить список, и настанет моя очередь. Нет уж, спасибо. Я-то думал, что вам интересно узнать, что я думаю об этом деле, а вы пригласили нас поиграть в кошки-мышки.
Дэвин и Оскар переглянулись. Такие люди понимают друг друга без слов.
- Ладно, хрен с тобой. Тогда уж скажи нам, что, по-твоему, происходит? - сказал Дэвин.
- Об отношениях Сосии и Роланда я понятия не имею. Честно. - Я взял со стола фотографию и повернул ее так, чтобы всем было видно. - Но я знаю, что в сенате штата сегодня утром должны были принять закон об уличном терроризме.
- Ну и что?
- А то, что он даже не рассматривался. И это после того, что произошло сегодня ночью. Но наши законодатели ведут себя так, будто проблема уличного терроризма разрешилась сама собой.
Дэвин еще раз посмотрел на фотографию и недоуменно поднял брови. Он взял телефон, набрал номер, подождал.
- Соедините меня с командиром Уиллисом, отдел охраны Капитолия. - Он барабанил пальцами по столу и разглядывал фотографию. Протянул руку, взял ее у меня, положил перед собой и посмотрел на нее еще раз. За неимением более интересного занятия мы молча наблюдали за ним. - Джон? Это Дэвин Эмронклин... Да, дел невпроворот... Что?.. Да, думаю, что на этом не кончится. Будут еще трупы. Много трупов... Я вот что хотел спросить тебя: кто там у вас сегодня из крупных шишек? - Он молча слушал. - Губернатор, говоришь? Это понятно, куда ему еще деваться? И еще... Ага, понятно. А как насчет того законопроекта, который собирались... Угу, понятно. А кто это был?.. Конечно же, я тебя не тороплю... Ясно, Джон, спасибо... Да нет, ничего серьезного. Просто интересно. Еще раз спасибо. - Дэвин положил трубку и взглянул на нас. - В пятницу один из сенаторов внес предложение распустить сенат на каникулы до конца праздников. Чем депутаты хуже других?
- А кто этот «один из сенаторов»? - спросила Энджи.
Дэвин ткнул пальцем в фотографию:
- Сенатор Брайан Полсон. Это имя вам о чем-нибудь говорит?
Я посмотрел ему в глаза.
- Ни жучков, ни видеокамер здесь мы не держим, - сказал он.
- Я не имею права раскрывать имена наших клиентов.
Дэвин кивнул. Оскар улыбнулся. Я сообщил им ровно то, что и требовалось.
- Небось, важная шишка? - поинтересовался Дэвин.
Я пожал плечами. Еще одно подтверждение.
Дэвин посмотрел на Оскара:
- Еще вопросы будут?
Оскар покачал головой. Мутные глаза прояснились.
- Давай проводим ребят до выхода, - предложил Дэвин. - Согласны, детектив Ли?
Когда мы вышли во двор, Оскар приказал молодому полицейскому сбегать за чашечкой кофе. Он пожал руку сначала Энджи, а потом мне.
И сказал:
- Все зависит от того, как далеко это зайдет. На этом деле и значки потерять недолго.
- Знаю, - ответил я.
Дэвин осмотрелся по сторонам и сказал:
- Коррупция в муниципалитете - это одно, коррупция в палате штата - совсем другое.
Я кивнул.
- Вайн, - сказал Оскар и посмотрел на Дэвина.
- Да, это серьезно, - согласился Дэвин.
- Вайн? - недоуменно спросила Энджи.
- Крис Вайн. Служил у нас такой несколько лет назад. Готов был подтвердить под присягой, что у него есть доказательства преступной деятельности одного сенатора, и намекал, что цепочка тянется выше.
- А в чем было дело? - спросил я.
- У него в шкафчике нашли два кило героина, - пояснил Дэвин.
- И упаковку шприцев, - добавил Оскар.
- Несколько недель спустя Вайн застрелился, - закончил историю Дэвин.
Они опять переглянулись. В глазах у них появилось какое-то не свойственное им выражение. Скорее всего, страх.
- Ведите себя поосторожнее, ребята. Мы с вами свяжемся, - сказал Оскар.
- Договорились.
- Помиритесь с Ричи Колганом. Сейчас самое время подключить его к делу, - сказал Дэвин.
- Пока еще рано.
Оскар и Дэвин посмотрели друг на друга и тяжело вздохнули.
- Гроза будет, - сказал Оскар, посмотрев на небо. - Если не сегодня, то в ближайшие дни.
- А мы все четверо без зонтиков, - заметила Энджи.
Мы рассмеялись. Однако не очень весело. Было не до смеха.

Глава 24

По Боулстону мы доехали до Арлингтона, обогнули квартал и оказались у автовокзала компании «Грейхаунд». Мы долго бороздили бурное море, именуемое «Автовокзал», - пришлось продираться сквозь несметные толпы проституток и сутенеров, отбиваться от назойливых попрошаек, блуждать в проходах между штабелями каких-то непонятных ящиков и коробок, - и наконец нашли то, что нам было нужно: темно-зеленый металлический щит, аккуратно поделенный на квадратики - камера хранения багажа и ручной клади. Ячейка № 506 оказалась в самом верхнем ряду, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до замка.
Ключ не подходил. Одной камерой хранения меньше.
Мы попытали счастья на автостанциях еще двух городков. И здесь облом.
Мы двинули в аэропорт. В аэропорту «Логан» имеется пять терминалов, обозначенных литерами от А до Е. В камере хранения терминала А ячейки под номером 506 не оказалось. В терминале В камеры хранения вообще не было. Зато в терминале С их было целых две - в зале «Вылет» и в зале «Прилет». В камере хранения зала «Вылет» ячейки 506 не было. Мы поплелись в зал «Прилет». Как и весь город, аэропорт выглядел каким-то призрачным: натертый мастикой пол еще не успели истоптать, он был скользкий, блестящий, и в нем отражался льющийся с потолка яркий неоновый свет. Мы нашли ячейку 506, затаили дыхание...
Ключ не подходил. Мы горестно вздохнули.
Та же история повторилась в терминалах D и Е.
Мы обследовали несколько камер хранения в Восточном Бостоне, Челси, Ревере - и все с тем же успехом.
В Эверетте мы зашли в закусочную и сели у окна. Небо нахмурилось и стало серым, как промокшая газета, - и облаков вроде было не так уж много, но солнце они закрыли наглухо. По той стороне улицы двигался красный «Мустанг». Проехав несколько десятков ярдов, машина остановилась. Водитель вышел и стал разглядывать диски в музыкальном киоске. Должно быть, поджидал приятеля.
- Ты думаешь, он один? - спросила Энджи.
Я покачал головой. Проглотив кусок ростбифа, я сказал:
- Нет. Этот только ведет нас, остальные где-то сзади.
Мы искоса посматривали на него. Он припарковался в добрых сорока ярдах от нас. Маленькая, до блеска выбритая черная голова. Солнечных очков на этот раз не было. По-видимому, чтобы не мешали целиться, когда он начнет по мне стрелять.
- Как ты думаешь, где Бубба? - спросил я.
- Если бы его можно было заметить, он занялся бы чем-нибудь другим.
- И все же было бы неплохо, если бы он время от времени пускал сигнальные ракеты. На душе было бы поспокойнее, - вздохнул я.
- Нечего волноваться, Юз. Он твой ангел-хранитель.
Что верно, то верно.

***

«Мустанг» следовал за нами. Мы проехали весь Сомервилл, свернули на 93-ю, поехали по дороге в город, а он все не отставал. Остановились на Саммер-стрит, поблизости от Южного железнодорожного вокзала. «Мустанг» в потоке других машин проехал мимо почты, свернул направо. Когда он скрылся из виду, мы вышли из машины и направились к главному входу.
Когда-то Южный вокзал мог служить отличной натурой для съемок гангстерских боевиков. Внутри он походил на кафедральный собор - высокие сводчатые потолки, выложенный мраморной плиткой пол, уходящий в бесконечность. Некогда все это пространство было огромной пустыней с небольшими оазисами в виде деревянного газетного киоска, будкой чистильщика обуви и расставленными в нескольких местах полукруглыми скамьями, отделанными под красное дерево. На такой скамье должен был сидеть человек в голубом твидовом костюме и такой же фетровой шляпе, делая вид, что читает газету, а на самом деле наблюдая за публикой. А потом настали трудные времена. Мрамор пожелтел, плитки истерлись, газетный киоск нужно было срочно красить или пускать на слом, будка чистильщика вообще исчезла. А затем, всего лишь несколько лет назад, грянул капитальный ремонт. Вокзал стало не узнать. Засветились желтые неоновые буквы над входом в заведение, где можно съесть пиццу или хот-дог; открылось кафе «Au Bon Pain», с черными стальными столиками под зонтами с надписью «Чинзано»; на месте старого газетного киоска вознесся новый - некая помесь безалкогольного бара и книжного магазина. Вокзал стал казаться меньше; исчез угрюмый полумрак, пронизываемый последними лучами заходящего солнца, - теперь днем и ночью он был залит искусственным светом неоновых ламп, создающим атмосферу такого же искусственного счастья. Можете вбухать в перестройку вокзала любые деньги, и все равно он останется вокзалом - местом, где люди ждут, и, как правило, без особой радости, когда же наконец подадут поезд, который увезет их отсюда.
Камера хранения находится в дальнем конце вокзала, рядом с туалетами. Мы уже подходили к ней, как вдруг старичок с седыми волосами ежиком и мегафоном в руке проорал мне прямо в ухо: «Объявляется посадка на поезд „Амбасадор“, следующий до Провиденса, Хартфорда, Нью-Хейвена, Нью-Йорка. Поезд стоит на тридцать втором пути». Будь у старикашки аппаратура помощнее, я бы оглох.
Мы миновали темный коридор и попали в прошлое. Никаких ламп дневного света, никаких искусственных пальм; под ногами - мрамор, над головой - тусклые желтые лампочки, еще очень недалеко ушедшие от свечей. Мы обследовали ряды ячеек, пытаясь в полутьме разобрать номера, выведенные по траферету уже изрядно потускневшей бронзовой краской. Наконец Энджи сказала:
- Здесь.
Я похлопал по карманам:
- Ключ у тебя?
Энджи пристально посмотрела на меня:
- Патрик!
- Не помнишь, когда я доставал его в последний раз?
- Патрик! - повторила она, на этот раз заскрежетав зубами.
Я подкинул ключ на ладони:
- Что с тобой? Ты уже шуток не понимаешь.
Она выхватила у меня ключ, вставила его в скважину. Ключ повернулся.
Думаю, Энджи удивилась больше, чем я.
Внутри оказался голубой пластиковый пакет.
Посередине его белыми буквами было выведено Гэп". Энджи передала его мне. Легкий. Мы еще раз заглянули в ячейку, пошарили. Ничего больше там не было. Энджи захлопнула дверку, я взял пакет в левую руку, и мы пошли по коридору. По-весеннему радостно становилось на душе. Как в день получки.
Только еще неизвестно, не с нас ли захотят получить.
Бритоголовый мальчишка, что сидел за рулем «Мустанга», быстрым шагом шел в нашу сторону. Увидел нас, удивился и уж было развернулся в обратную сторону, как вдруг заметил у меня в руке пакет. Ярчайшее проявление моего идиотизма - пакет следовало бы спрятать под куртку. Бритый вскинул правую руку, а левую сунул за отворот пиджака.
Двое малолеток появились из-за угла «Au Bon Pain» и заняли боевую позицию. Еще один парень, постарше, стоявший у входа слева от нас, неспешным шагом двинулся в нашу сторону.
У бритого был пистолет - он его уже не прятал, а держал у бедра. Небрежной походочкой он шел нам навстречу, стараясь не потерять из виду: вокзал оживился - отъезжающие вдруг разом похватали свои стаканчики с кофе, газеты, багаж и всей оравой повалили на перрон. Бритый заулыбался; нас разделяла лишь толпа и каких-то двадцать ярдов. Я достал пистолет, прикрыв его пакетом. Энджи держала руку в кармане куртки. Медленными шагами мы продвигались вперед против течения и вскоре оказались в самой гуще людского потока; нас толкали и ругали последними словами. Бритый также не спешил, но в его плавной походке чувствовалась уверенность, как будто он отработал все свои движения с хорошим хореографом. Улыбался он во весь рот, но улыбка была напряженной - заметно было, что сознание опасности обостряет все его чувства. Между нами оставалось всего лишь пятнадцать ярдов. Походка бритого изменилась: при каждом шаге он чуть нагибался вперед, а затем вновь выпрямлялся.
Тут из толпы шагнул Бубба и выстрелом из короткоствольного карабина разнес ему затылок.
Парнишку подбросило вверх; он пролетел по воздуху, широко раскинув руки и выпятив грудь, как бы собираясь нырнуть «ласточкой», и грохнулся лицом об пол. Толпа забурлила, люди, сталкиваясь и сбивая друг друга с ног, бросились врассыпную, не сознавая, куда бегут - лишь бы подальше от трупа; они походили на стаю бескрылых голубей; они спотыкались, подскальзывались на гладком полу, падали, торопясь подняться прежде, чем их затопчут. Парень постарше - тот, что стоял слева от входа, - через весь вокзал строчил в нас из «узи», держа его одной рукой. Мы упали на колени и пригнулись; пули рикошетили о стену, выбивая куски штукатурки. Бубба сделал второй выстрел, и парень дернулся в воздухе, словно над ним раскрылся купол парашюта, и влетел в стеклянную дверь входа; однако стекло не разбилось, образовалась лишь дыра с рваными краями, и в этой стеклянной паутине он застрял, как муха.
Пока Бубба выбивал стреляные гильзы и перезаряжал свою двустволку, я открыл огонь по двум оставшимся в живых. После третьего выстрела они нырнули под столики. Прицелиться толком не удавалось, мешала толпа, и мы с Энджи палили наугад. Пули рикошетили о стальные ножки черных столиков и разлетались в разные стороны. Один из парней заметил, что Бубба наводит на него ружье, перекатился на спину, выстрелил первым и попал Буббе в грудь. Тот все же успел нажать на спуск, но промахнулся - пуля разбила витрину в шести футах над их головами. Бубба упал.
Полицейский патруль появился со стороны Атлантик. Их автомобиль въехал на тротуар и резко затормозил у самых стеклянных дверей. Продолжавшие метаться люди тут же пришли в себя: все, как по команде, попадали вниз, лицом к мраморному полу, закрыли голову руками, загородились чемоданами - как будто свиная кожа может послужить защитой от пули. Двое юнцов выбрались из-под столиков и выбежали на перрон, стреляя по нам через стеклянную перегородку, отделяющую перрон от зала ожидания.
Я устремился было к центру зала, посмотреть, что с Буббой, но тут появился второй наряд полиции. Двое полицейских были уже внутри вокзала, ведя огонь по стрелкам, перебравшимся на перрон. Энджи схватила меня за руку, и мы кинулись бежать по коридору. Стекло слева от меня разбилось, брызнув белым каскадом осколков. Полицейские перебежками продвигались к перрону; их огонь, похоже, стал точнее. Когда до коридора нам оставалось всего несколько ярдов, один из них вдруг развернулся, как при подаче в бейсболе, покачнулся и сел. Он явно не понимал, что с ним. Осколки стекла снежинками кружились вокруг него.
Уходили мы через задний вход. Энджи ударила по решетке, сработала сигнализация, и вокзал огласился ревом сирены. Ее тревожный призыв был слышен, наверное, за милю, и он ввинчивался нам в уши все то время, что мы мчались по улице, прикрываясь колонной грузовиков, идущих в крайнем ряду. Добежали до угла, лавируя в потоке машин, перебежали улицу, обогнули квартал и выскочили на Атлантик. Мы остановились у светофора, и, не успев толком отдышаться, тут же затаили дыхание: мимо нас одна за другой промчались еще две полицейские машины. Обливаясь потом, мы нетерпеливо посматривали на светофор. Когда зажегся красный, мы на рысях форсировали Атлантик, прошли через красную арку с драконами и направились в сторону Чайна-тауна. На Бич-стрит нам попадались люди: несколько мужчин разделывали рыбу; женщина выплескивала из ведра помои прямо под стену какого-то магазинчика; на крыльце сидели старик со старушкой - вьетнамцы, донашивающие гардероб, сохранившийся со времен французской оккупации. Коротышка в белой рубахе спорил с тучным водителем-итальянцем. Водитель грузовика втолковывал низенькому:
- Каждый день одно и то же! Да говори же ты по-человечески, чтоб тебя!..
- Моя не понимать. Шибко много дерешь, - отвечал низенький, и, судя по выражению его лица, он был готов пристрелить шоферюгу на месте.
На углу Бич и Харрисон мы взяли такси и объяснили водителю-иранцу, куда нас везти. Он посмотрел на нас в зеркало и спросил:
- Что, тяжелый денек выдался?
Складывается впечатление, что выражения типа «тяжелый денек» и «шибко много дерешь» входят во все языки мира.
Я кивнул в ответ:
- Тяжелый.
- Вот и у меня тоже, - сказал он и вырулил на скоростную трассу.
Энджи положила голову мне на плечо.
- Что же там с Буббой? - спросила она хриплым слабым голосом.
- Не знаю, - ответил я и посмотрел на пакет с надписью «Гэп», лежащий у меня на коленях.
Она взяла меня за руку, и я крепко сжал ее ладонь.

Глава 25

Мы находились в соборе Св. Варфоломея. Я сидел на передней скамье и смотрел, как Энджи ставит свечку за здравие нашего Буббы. Она нагнулась, загородила ладонями чуть теплившийся огонек разгоравшейся свечи и подождала, пока он, раздуваемый воздушным потоком, не превратится в ровный язычок желтого пламени. Затем опустилась на колени и склонила голову.
Я было последовал ее примеру, но так и не довел дело до конца, остановившись на полпути, как и всегда.
В Бога я верю. Но не в католического Бога и даже вообще не в христианского - мне трудно было уверовать, что Бог осеняет своей благодатью только избранных. Мне трудно было уверовать, что некое высшее существо, создавшее тропические леса и океаны, в том же самом процессе творения создало по своему образу и подобию нечто противное природе, а именно человека. Я верю в Бога, но мой Бог не Он, не Она, не Оно, - это нечто такое, что дает мне возможность строить догадки и делать выводы, не выходя за довольно узкие рамки информации, которой я располагаю.
Я перестал молиться - или склонять голову, что отнюдь не одно и то же, - давно, приблизительно в те времена, когда в тихих своих молитвах я стал просить у Бога смерти Героя и даровать мне мужество самому ускорить его кончину. Мужества мне так и не досталось, а смерть Героя оказалась медленной, и я наблюдал за ней в столбняке, не в силах что-либо предпринять. После его кончины жизнь пошла своим чередом, но я разорвал все контракты, заключенные мною с Богом, и похоронил их в одной могиле с отцом.
Энджи поднялась с колен, перекрестилась, сошла с покрытого ковром возвышения перед алтарем и подошла к моей скамье. Она стояла передо мной, смотрела на пакет с надписью «Гэп» и ждала.
Из-за этого безобидного на первый взгляд пакета погиб или тяжело ранен Бубба. Убили Дженну. Куртиса. Двух или трех молодых ребят на вокзале. Убили двенадцать никому не известных молодых бандитов, которые, скорее всего, уже давно чувствовали себя мертвецами. Когда все кончится, этот список пополнится еще одним именем - либо моим, либо Сосии. А может быть, погибнем мы оба. Может быть, погибнет Энджи. Может быть - Роланд.
Уж слишком много крови таит в себе заурядный пластиковый пакет.
- Они скоро будут, - сказала Энджи. - Давай посмотрим, что там.
«Они» - это полиция. Дэвину с Оскаром не потребуется много времени, чтобы установить личности «неизвестного белого мужчины» и «неизвестной белой женщины», которые, при поддержке подпольного торговца оружием, известного полиции под именем Бубба Роговски, затеяли перестрелку с членами некоей банды.
Я развязал тесемку, стягивающую пакет, и запустил туда руку. Внутри оказалась папка толщиной где-то с четверть дюйма. Я извлек ее из пакета и открыл. Опять фотографии.
Я встал и разложил их на скамье. Всего двадцать одна фотография. Игра света и тени, создаваемая лучами солнца, проникающими сквозь витражи собора, разбивала их поверхность на треугольники. Ни на одной из них не было запечатлено того, на что мне хотелось бы смотреть; на всех было то, на что смотреть приходилось.
Они были из той же серии, что и фотография, которую дала мне Дженна, - их снимали одной и той же камерой и с одного и того же места. Почти на всех был запечатлен Полсон, на нескольких - Сосия. Тот же обшарпанный номер мотеля, та же зернистая текстура, тот же высокий ракурс - все это наводило на мысль, что это, скорее всего, видеокадры, причем съемка велась скрытой камерой, установленной на высоте восьми - десяти футов, вероятно, за двойным зеркалом.
На большинстве фотографий Полсон был в одних черных носках. Он лежал на рваных заляпанных простынях на узкой двуспальной кровати. Вид у него был блаженный.
Чего нельзя было сказать о его сексуальном партнере. Предметом страсти Полсона - если можно так выразиться - был ребенок. Худенький черный мальчишка лет десяти-одиннадцати, не старше. Носков на нем не было. На нем вообще ничего не было. Было незаметно, чтобы он испытывал такое же блаженство, что и Полсон.
Было заметно, что ему больно.
На шестнадцати из двадцати одной фотографии был запечатлен собственно половой акт. На некоторых из них был заснят и Сосия. Он держал мальчика, заставляя его принять нужную позу. Полсон, судя по всему, не имел ничего против подобного вмешательства и даже не замечал его. Глаза его горели, губы кривились от наслаждения.
Ребенок, судя по всему, вмешательство Сосии замечал и даже противился ему.
Из пяти оставшихся фотографий, на четырех были засняты Полсон и Сосия, пьющие какую-то темную жидкость из стаканов, принесенных из ванной. Они сидели за тумбочкой и, видимо, вели дружескую беседу. На одной из них была видна, правда не в фокусе, тоненькая ножка мальчика, запутавшаяся в грязных простынях.
- Боже мой! - воскликнула Энджи каким-то не своим, а срывающимся, пронзительным голосом. Зубами она вцепилась себе в костяшки сжатой в кулак руки. На побелевшем лице проступили красные пятна. В глазах застыли слезы. Теплый воздух церкви неожиданно сгустился и навалился на меня такой тяжестью, что я почувствовал головокружение. Я еще раз взглянул на фотографию, и к горлу подкатила тошнота.
Я заставил себя еще раз просмотреть все фотографии, чтобы не упустить ни малейшей детали, но, не задержавшись на первых двадцати, мой взор сразу же устремился к последней, двадцать первой, - подобно тому, как сразу же бросается в глаза светлое пятно в углу темного экрана. Эта фотография была мне знакома - не то чтобы я ее уже видел, нет, - она жила в моих снах, потаенных уголках подсознания, не повинующихся нашей воле. И до конца дней моих этот образ бессмысленной жестокости то и дело будет возникать у меня перед глазами, особенно в те минуты, когда я к этому меньше всего готов. Мальчик сидел на кровати, голый, с потерянным видом; по глазам его было ясно: он понимал, что уже перестал быть собой. В потухших глазах застыло чувство умершей надежды и полной безысходности. Это были глаза человека, чья душа надломилась, а разум померк, не выдержав пережитых потрясений. Глаза зомби, живого мертвеца, забывающего и свою наготу, и то, что потерял.
Я сложил фотографии стопкой и положил их назад в папку. Волны ужаса и дикой ярости перестали сотрясать мое тело, я стал нечувствителен, словно покрылся коркой. Взглянув на Энджи, я понял, что с ней происходит то же самое. Она больше не дрожала и стояла совершенно неподвижно. Чувство, которое нам довелось испытать, было не из приятных; возможно, пережитое потрясение еще скажется на нашей психике, но в тот момент пережить его было абсолютно необходимо.
Энджи посмотрела на меня. Глаза ее покраснели, но слез не было видно.
- Как бы то ни было, дешево они не отделаются.
- Одну фотографию возьмем с собой, - кивнул я.
Она пожала плечами и оперлась на купель.
- Ладно.
Я вынул из папки одну фотографию - ту, на которой был заснят акт: мальчик, Сосия и Полсон, но не весь, голова не попала в кадр. Пусть Сосия достается Дэвину, но с Полсоном должен разобраться я сам. Остальные отнес в крайнюю исповедальню. Я встал на колени и перочинным ножом подковырнул одну из мраморных плиток, которыми был вымощен пол. Она легко подалась - этот тайник был мне известен еще с детства, когда я был в этом соборе служкой. Я отодвинул плитку, и под ней открылась яма глубиной в два фута, куда я положил папку и наше оружие, переданное мне Энджи, - револьвер 38-го калибра и пистолет калибром 9 миллиметров. Плитка встала точно на свое место, никаких признаков того, что ее двигали. Забавная мысль пришла мне в голову: я как бы приобщился к обрядам католической церкви, только у них - таинства, а у меня - тайник. Я вышел из исповедальни, и по центральному проходу мы направились к выходу. Напоследок Энджи опустила пальцы в сосуд со святой водой и перекрестилась. Я решил было последовать ее примеру - в данной ситуации я был готов принять помощь от кого угодно, - но передумал: святош я ненавижу еще больше, чем лицемеров. Мы толкнули тяжелую дубовую дверь и вышли на улицу, окунувшись в предвечерний свет.
У самого входа поджидали нас Дэвин с Оскаром. Они стояли, облокотившись о капот «Камаро», принадлежащего Дэвину, и над ними витали ароматы «Макдональдса». Бурной реакции не последовало: некоторое время они молча смотрели на нас, а затем Дэвин, продолжая жевать свой биг-мак, произнес стандартную фразу: «Вы имеете право хранить молчание. Все сказанное вами может быть и обязательно будет использовано против. Сержант, давай их сюда. Вы имеете право воспользоваться услугами адвоката...»

***

Возились с нами чуть ли не до утра.
Дэвину с Оскаром пришлось несладко. Кровавые бандитские разборки где-нибудь в Роксбэри или Маттапане - дело одно, но когда преступный мир выползает из гетто и поднимает свою бритую голову в самом центре города, вынуждая законопослушных граждан прятаться от пуль за своими чемоданами и баулами, - совсем другое. На нас надели наручники. Нас зарегистрировали. Еще по дороге в участок Дэвин без лишних слов отобрал у меня фотографию; в участке у нас отобрали остальное.
Я и четверо полицейских в штатском сидели рядком на скамье. Полицейские, ребята поздоровее меня, равнодушно смотрели в пространство. Офицер, проводивший опознание, инструктировал какую-то даму:
- Не спешите, посмотрите повнимательнее.
А она отвечала:
- Да я толком и не разглядела. Видела только здоровенного негра.
Везет тебе, Кензи. Если где идет пальба, то свидетелям, как правило, запоминается здоровенный негр.
Вновь мы встретились с Энджи уже позже, когда нас посадили на скамью рядом с каким-то бродягой по имени Терранс. От него разило и несло, но он, не смущаясь и ковыряя пальцем в зубах, с энтузиазмом принялся объяснять мне, почему в мире все пошло кувырком. Все дело в Уране. Славные зеленые человечки, населяющие эту планету, не умеют строить города. Терранс поведал нам, что деревенские дома у них - зашибись, а вот небоскреб им построить слабо. «А без небоскребов им никак, ты понимаешь? А у нас этих небоскребов до хрена, вот ураниты и решили захватить Землю. А как? Они писают на нас, когда идет дождь, и моча их попадает в наши реки и озера. А в моче у них наркотик. Попьешь такой водички - тебе тут же захочется кого-нибудь прихлопнуть. Лет через десять, - заверил нас Терранс, - мы все перестреляем друг друга, и города достанутся уранитам. И в городском совете будут заседать зеленые».
Я спросил Терранса, что он лично будет делать в случае катастрофы, и Энджи пихнула меня локтем в бок - дескать, валяй, мужика интересно послушать.
Терранс прекратил ковырять в зубах и посмотрел на меня:
- Вернусь на Уран, что же еще? - Он пригнулся ко мне, обдав такой волной перегара, что меня замутило. - Я один из них.
- Я так сразу и подумал.
Через несколько минут за Террансом пришли и куда-то его увели - то ли на космический корабль, то ли на секретное совещание в Белом доме. За нами никто не приходил и уводить не собирался. Несколько раз мимо нас проходили Дэвин с Оскаром, но они ни разу не посмотрели в нашу сторону. Народ валил толпой, но никому до нас не было дела: ни полицейским, ни проституткам, ни адвокатам, пришедшим внести залог за своих подопечных, ни частным детективам с огромными портфелями и постными лицами суперзанятых людей, у которых нет времени даже перекусить. Сгущались сумерки. Когда же совсем стемнело, целый отряд крепких парней, сложенных как Дэвин - коренастых и приземистых, прошагал в сторону лифтов. Под темно-синими ветровками скрывались пуленепробиваемые жилеты; в руках парни несли винтовки М-16 армейского образца. Отряд полиции особого назначения. На площадке они подождали Дэвина с Оскаром и, заняв два лифта, вместе с ними поехали вниз.
Позвонить нам так и не предложили. Хотя это и положено сделать перед началом или в первые минуты допроса. Сейчас самое время исправить ошибку. Кто-то должен подойти и сказать: «Как, разве вам не объяснили, что вы имеете право позвонить? Бог ты мой! Должно быть, все наши телефоны были заняты».
Молодой полицейский в голубой рубашке постового сходил к автомату и принес нам чуть теплого кофе. По ту сторону коридора, прямо напротив нас стоял за стойкой старый полицейский, который снимал у нас отпечатки пальцев. Он проштамповывал пачку каких-то бумаг, то и дело отвечал на звонки; если он и не забыл о нашем существовании, то весьма искусно скрывал это. Когда я встал, чтобы размять затекшие мышцы, он бросил на меня быстрый взгляд, и только. Краешком глаза я увидел, что в левом конце коридора появился полицейский. Я напился из фонтанчика, что далось мне с трудом - мешали наручники, - и вернулся на свое место.
- Нам скажут, что с Буббой? - спросила Энджи.
Я покачал головой:
- Если мы зададим им такой вопрос, то выдадим себя, сразу станет ясно, что мы были на месте преступления. Если они сами расскажут, то потеряют все свои преимущества, ничего толком не добившись.
- Я так и думала.
Она поджала ноги, положила голову мне на плечо и задремала. В принципе в такой позе долго не просидишь - начнут ныть мышцы, но они и без этого ныли: посидите в наручниках на жесткой скамье часов этак девять-десять, и простое потягивание покажется вам оргазмом. Часы у меня забрали, но, когда Дэвин с Оскаром вернулись, уже светало. Было часов пять утра.
- Следуйте за нами, Кензи, - бросил Дэвин, проходя мимо нас.
Мы с трудом поднялись со скамьи и, пошатываясь, поплелись по коридору вслед за Дэвином. Ноги не распрямлялись, а в пояснице ощущалась такая тяжесть, будто я проглотил кувалду. Нас вели в тот самый кабинет, где мы встречались с нашими друзьями каких-то двадцать часов назад. Когда я был уже на пороге, Оскар с силой захлопнул дверь, и она чуть не задела меня по носу. Я толкнул ее руками в наручниках, и мы, ковыляя, как Квазимодо, вошли в кабинет.
- О правах человека и гражданина не приходилось слышать? - спросил я.
Дэвин положил перед собой «уоки-токи», присоединил к ней огромную связку ключей, затем сел на стул и посмотрел на нас. Глаза у него были красные, воспаленные, веки подергивались. Оскар выглядел не лучше. Они были на ногах, должно быть, уже двое суток кряду. Настанет день, когда они уйдут на пенсию, будут сидеть в уютных креслах перед телевизором и смотреть футбол, и вот тут-то инфаркт сделает то, что не удалось сделать пулям. Зная их, могу смело предположить, что умрут они в один день.
Я вытянул руки:
- Не пора ли снять с нас эти дурацкие наручники?
Дэвин посмотрел на мои запястья, потом взглянул мне в лицо и покачал головой.
- Ты задница, Дэвин, - сказала Энджи.
- Согласен, - ответил Дэвин.
Я сел.
- Так вот, о деле, которое вам, возможно, небезынтересно, о войне двух банд, - заговорил Оскар. - Сегодня ночью они подняли ставки. Кто-то засадил из гранатомета в окно дома, где «святые» торговали крэком. Погибли почти все, кто находился внутри, в том числе двое младенцев, старшему было месяцев девять, не больше. Среди трупов - двое белых, тела еще не опознаны, но мы полагаем, что это студенты колледжа, зашедшие прикупить наркоты. Может, оно и к лучшему - глядишь, власти зашевелятся.
- А куда ты девал фотографию? - спросил я.
- Подшил к делу, - ответил Дэвин. - Сосия уже объявлен в розыск, за ним числится семь трупов за последние две ночи. Если его удастся привлечь, одной уликой против него будет больше. Кстати, насчет этого белого, что лежит на мальчике. Помнится, кто-то говорил, что знает, кто он такой. Может, нам удастся тут что-нибудь сделать?
- Даже очень может быть, если вы отпустите меня. Моими методами можно достичь многого.
- Например, перестрелки на вокзалах, - съязвил Дэвин.
- Если мы тебя отпустим, Кензи, ты и пяти минут не проживешь, - сказал Оскар.
- Это почему? - спросила Энджи.
- А потому, что Сосии стало известно, что у тебя есть материал на него. Железные улики. Потому, Патрик, что тот, кто так надежно прикрывал вас, вышел из игры, и все об этом знают. Потому, что, пока Сосия на свободе, жизнь твоя и гроша ломаного не стоит.
- И все же, в чем меня обвиняют? - настаивал я.
- Обвиняют?
- В чем нас обвиняют, Дэвин?
- Обвиняют? - встрял и Оскар. Пара попугаев.
- Дэвин!
- К сожалению, мистер Кензи, обвинить вас мне не в чем. Просто у меня и моего помощника сложилось впечатление, что вы могли быть замешаны в одной скверной истории, имевшей место вчера днем на Южном вокзале. Но поскольку ни один свидетель не смог опознать вас - что я могу сказать? Промашечка вышла. А жаль, очень жаль, вы уж нам поверьте, мистер Кензи.
- Снимите наручники, - потребовала Энджи.
- Давно бы снял, да вот ключ куда-то затерялся, - сказал Дэвин.
- Сними эти долбаные наручники, Дэвин, - настаивала Энджи.
- Оскар, может, ключ у тебя?
Оскар честно вывернул все карманы.
- И у Оскара нет. Придется всех обзванивать, может, у кого и есть дубликаты.
Оскар встал:
- Пойти, что ли, поискать.
Он ушел, а мы остались сидеть. Дэвин смотрел на нас, мы на Дэвина. Он сказал:
- Мы можем приставить к вам охрану для обеспечения личной безопасности. Подумайте об этом.
Я покачал головой.
- Патрик, - сказал он тоном, которым матери говорят с неразумными детьми, - сейчас это не город, а поле боя. До утра мы тебя не выпустим. И тебя не выпустим, Энджи, если ты с ним заодно.
Она откинулась на стуле и повернулась ко мне. Красивое у нее было лицо, хотя и помятое. Она сказала:
- Мой револьвер всегда при мне, и никто не заставит меня отступить. Никто. - Вылитый Джеймс Коберн из «Великолепной семерки». Ее пухлые губы вдруг раздвинулись в широкой улыбке, и сердце у меня неожиданно застучало. В тот момент мне показалось, что я знаю, что такое любовь.
Мы посмотрели на Дэвина.
- Я тоже смотрел этот фильм, - вздохнул он. - Коберна в конце убивают.
- Можно переснять картину, - сказал я.
- Нет, эту нельзя.
Вернулся Оскар. Позванивая ключиками, болтавшимися на металлическом кольце, он сказал:
- Смотри-ка, что у меня есть.
- Где ты их нашел? - спросил Дэвин.
Оскар бросил их на стол:
- А там, где оставил. Ха! Бывает же такое!
Дэвин показал пальцем на нас:
- Они считают себя ковбоями.
Оскар выдвинул стул и тяжело рухнул на него:
- Ну что ж, похороним их в сапогах.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art