Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ : Гл. 17-19

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ:Гл. 17-19

 Глава 17

Бубба даже не подумал вечером появиться в моем офисе. Это очень на него похоже.
Он пришел утром ко мне домой, когда я размышлял, как следует одеться на похороны Дженны. Пока я завязывал галстук, Бубба уселся на кровать и сказал:
- В этом галстуке ты очень смахиваешь на педика.
- А ты не знал, м-милый? - спросил я и послал ему воздушный поцелуй.
- Ты, Кензи, так не шути.
Я хотел было развить эту тему, но вспомнил, что дразнить Буббу - это наилучший и самый быстрый способ научиться летать. Потому я промолчал и продолжал возиться с галстуком.
Бубба - абсолютный ходячий анахронизм: он ненавидит все и вся, за исключением Энджи и меня, но, в отличие от большинства людей с подобными наклонностями, не тратит времени на размышления об этом. Он не пишет писем в газету или президенту, не создает партий и движений, не устраивает маршей протеста, и ненавидеть для него - столь же естественно, как дышать или хлопнуть двойное виски. Бубба наделен самодостаточностью исправного карбюратора, а на окружающих внимания обращает, пожалуй, еще меньше - до тех пор, пока они не встанут у него на пути. В этом почти двухметровом теле содержится больше центнера чистого адреналина, немотивированной злобы и готовности пристрелить любого, кто хотя бы моргнет в мою сторону не должным образом.
Я предпочитаю не вдумываться в причины этой преданности. Что же касается Энджи, Бубба однажды всерьез собрался оборвать Филу руки-ноги, а потом вставить их снова, но задом наперед. С трудом нам удалось отговорить его от этой затеи. Мы пообещали, что когда-нибудь сами займемся этим, но сначала непременно позвоним ему. Он смягчился и уступил, обозвав нас, правда, бесхребетными слюнтяями и другими нелестными словами. Слава богу, заговор с целью убийства при отягчающих обстоятельствах больше уже не висел над нашими головами.
На взгляд Буббы, мир устроен просто, а если что-нибудь в нем начинает доставать или напрягать тебя - устрани это, не особенно заботясь о выборе адекватных средств.
Сейчас он полез в карман своего джинсового пиджака и, выудив оттуда два пистолета, швырнул их на кровать.
- Извини, что с опозданием.
- Пустяки, - ответил я.
- Я раздобыл кое-какие ракеты, которые тебе могут понадобиться.
Немного ослабив после этих его слов узел галстука, я вновь обрел возможность дышать нормально.
- Ракеты?!
- Ракеты. Несколько стингеров быстренько уймут этих ребятишек.
- Видишь ли, Бубба, - очень медленно произнес я. - Вместе с ребятишками стингеры разнесут еще полквартала.
На мгновение он призадумался, а потом осведомился:
- Не пойму, к чему ты клонишь. - Закинув руки за голову, он растянулся на кровати. - Так берешь или нет?
- Может быть, попозже.
Бубба кивнул:
- Ну и ладно. - Потом опять полез во внутренний карман. Я ожидал появления противотанкового орудия или нескольких ятаганов, но на кровать были выложены четыре гранаты. - На всякий случай.
- Ага, - ответствовал я с понимающим видом. - Вот это может пригодиться.
- Правильно мыслишь, - сказал он и поднялся. - За стволы не дорого тебе?
Поглядев на него в зеркало, я кивнул:
- Если надо, я могу заплатить сегодня ближе к вечеру.
- Не надо. Я знаю, где ты живешь. - Он улыбнулся, а улыбка у Буббы такая, что может на месяц лишить человека сна. - Если что будет нужно, только скажи - днем, ночью, это все равно. - В дверях он задержался. - Пиво скоро будем пить?
- В самое ближайшее время.
- Славно.
Он помахал на прощание и вышел, а я остался с тем чувством, которое неизменно возникало у меня после его ухода, - на этот раз пронесло, не взорвалось.
Покончив с галстуком, я подошел к кровати. Между гранатами лежали два ствола - «смит-вессон» 38-го калибра и никелированный девятимиллиметровый браунинг. Его я, надев пиджак, сунул в кобуру под мышку, а «смит» спрятал в боковой карман. Потом полюбовался на свое отражение - отеки на лице сошли, и губы почти зажили. Фонарь на скуле пожелтел, ссадины потеряли первозданную алость и стали розовыми. Не то чтобы глаз не оторвать, но и на участника конкурса «Человек-слон» я уже не был похож. Можно появиться на людях и не опасаться, что в тебя будут тыкать пальцем и хихикать. А на тот случай, если кто осмелится, имелось верное средство - стрелять на поражение.
Я поглядел на гранаты, решительно не представляя себе, как с ними обращаться. Крепло опасение, что, как только я закрою за собой дверь, они скатятся с кровати и разнесут все здание. И потому я бережно взял их и положил в холодильник. Пусть тот, кто вломится ко мне с целью похищения пива, знает - люди здесь живут серьезные.

***

Когда я подъехал, Энджи сидела на ступеньках своего крыльца. На ней была белая блузка и черные, суживающиеся книзу брюки. Она-то, в отличие от меня, выглядела первоклассно, но я ей об этом не сказал.
Она влезла в машину, и довольно долго мы ехали, не произнося ни слова. Я специально поставил кассету с записями Визжащего Джея Хоукинса, но моя спутница лишь вздрогнула - и больше ничего, хотя любит его так же сильно, как когда ее называют «цыпочка». Она продолжала курить и так внимательно вглядываться в проносившийся за окном Дорчестер, словно только что эмигрировала сюда.
Когда въехали в Маттапан, кассета кончилась, и я сказал:
- Обожаю его. Сейчас перемотаю, послушаем еще раз. Век бы слушал.
Энджи грызла ноготь.
Я все-таки сменил Джея на группу «У-1», но Энджи словно хватанула вместе с утренним кофе добрую дозу лития - она сидела как каменная, хотя обычно начинает извиваться при первых тактах.
Мы уже добрались до Ямайка-плэйн-паркуэй, а дублинские ребята - до «Воскресенье, чертово воскресенье», когда она наконец разверзла уста:
- Я думаю. Не дергай меня.
- Какой смысл влагаете вы в эту фразу?
Она повернулась на сиденье, придерживая бившуюся от ветра прядь:
- Хоть ненадолго брось свои «красотка», свои предложения вместе принять душ и тому подобное.
- Привычка - вторая натура.
- Я не желаю быть привычкой, - сказала она.
- Сдаюсь, - кивнул я. - Очко в твою пользу. Может быть, хочешь недельку отдохнуть?
- Не хочу. - Она поджала под себя левую ногу. - Я люблю работать. Я должна все обдумать. Мне нужна твоя поддержка, а не заигрывания.
Я поднял правую руку, словно давая присягу:
- Поддержку получишь, - и едва не прибавил «прелесть моя» или что-то в этом роде, но в последнюю минуту удержался. Допускаю, что моя матушка произвела на свет дурня, но никак не самоубийцу.
- Бубба успел заскочить к тебе? - спросила она.
- Как же, как же, гостинцев принес. - Я извлек из кармана и протянул ей «смит-вессон».
- Временами он бывает ужасно сентиментальным.
- Предложил мне партию «стингеров» на тот случай, если мы захотим устроить где-нибудь государственный переворот.
- Говорят, в Коста-Рике умопомрачительные пляжи.
- Решено! Едем в Коста-Рику. По-испански говоришь?
- Я надеялась на тебя.
- Я два раза брался и бросал. Не знать язык и не суметь его выучить - разные вещи.
- Зато ты знаешь латынь.
- Стало быть, свергнем режим Юлия Цезаря!
Слева уже показалась кладбищенская ограда, и Энджи приглушенно воскликнула: «Матерь Божья!»
Мы ожидали увидеть похороны, приличествующие уборщице - то есть предпоследнего разряда, - однако все вокруг кладбища было заставлено машинами. Несколько раздолбанных такси, черный «БМВ», серебристый «Мерседес», «Мазератти», парочка «RX-7», целый эскадрон патрульных автомобилей, возле которых прохаживались, оглядывая место действия, полицейские.
- Туда ли мы приехали? - спросила Энджи.
Пожав плечами, я в полной растерянности приткнул «Порше» у обочины. Мы вылезли и двинулись вперед, причем Энджи несколько раз приходилось останавливаться, ибо ее высокие каблуки вязли в рыхлой почве.
Пастор звучным баритоном призывал Господа упокоить душу усопшей Дженны Анджелайн. Голова его была опущена, и время от времени он поглядывал на сверкавший бронзовыми ручками гроб, стоявший на черном постаменте. Больше на гроб не смотрел никто - все присутствующие разглядывали друг друга.
Среди тех, кто стоял в ногах гроба, выделялся Марион Сосия. Он был выше ростом, чем казалось на фотографии, завитки коротких волос курчавились на непомерно крупной голове. По сравнению с тем давним снимком он похудел, как худеют от мощных выбросов адреналина, выжигающих жир. Тонкие пальцы висевших вдоль туловища рук беспрестанно двигались, будто нажимая на невидимые спусковые крючки. Простой черный, однако из весьма дорогого материала - шелк, что ли? - костюм, белая сорочка, черный галстук.
Стоявшие у Сосии за спиной ребята были одеты в точности так же, но чем дальше стояли они от него и от могилы, тем дешевле становилась ткань их костюмов. Парней этих было самое малое человек сорок, и стояли они как в строю, четкими шеренгами, всем своим видом демонстрируя беззаветную преданность командиру. Прямо-таки древние спартанцы. Никому из них нельзя было дать больше семнадцати лет, а некоторые выглядели неполовозрелыми сопляками. Все как один смотрели куда-то за могилу, туда же, куда и Сосия, и никаких эмоций не отражалось в этих не по-юношески бесстрастных, неподвижных, сфокусированных в одной точке взглядах.
Вскоре я определил эту точку - в изголовье гроба, по другую сторону могилы, прямо напротив Сосии стоял чернокожий парень, такой же высокий, как его визави, но более плотный и сбитый, с той тугой мускулатурой, какую после двадцати пяти лет уже не накачать. Черная куртка, темно-синяя, доверху застегнутая рубашка без галстука. Брюки - угольно-черные, с голубой «искрой». В левом ухе - единственная золотая сережка. Виски выстрижены почти наголо, а в том, что осталось, пробриты параллельные дорожки. Затылок тоже почти голый и тоже с какими-то узорами, похожими на очертания африканского континента. Впрочем, в этом ракурсе я их толком разглядеть не мог. В руках он держал, опустив его острием к земле, черный зонтик, хотя небо было ясным и чистым, как хрустальная ваза, только что вышедшая из рук стеклодува. За спиной этого парня стояло его собственное воинство - человек тридцать, все примерно его возраста, все одеты сообразно обстоятельствам, хоть и не вполне - ни одного галстука.
Первым белым, которого мы заметили, оказался Дэвин Эмронклин. Он находился метрах в десяти от второй группы, болтая с тремя другими детективами, причем все четверо постоянно перебегали глазами с обеих банд на полицейских, оставшихся у дороги.
И наконец, позади всех, у изножья гроба, стояли несколько пожилых женщин, двое мужчин в спецодежде, какую носит технический персонал Капитолия, и Симона. В тот самый момент, когда я ее заметил, она как раз смотрела на нас, и продолжалось это не меньше минуты. Но вот она отвернулась и повела взглядом вдоль вязов, окружавших кладбище. Судя по выражению ее лица, вряд ли она собиралась подойти к нам после погребения и пригласить к себе домой - на чашку чая и плодотворную дискуссию по расовым проблемам.
Энджи взяла меня за руку, и мы приблизились к Дэвину. Не произнеся ни слова, он коротко кивнул каждому из нас.
Священник завершил заупокойную молитву и в последний раз склонил голову. Никто не последовал его примеру. Было в этой всеобщей неподвижности какое-то странное отчужденние, что-то опасно фальшивое и неестественно тягостное. Толстый серый голубь, быстро-быстро махая короткими крылышками, пролетел в тишине погожего утра, а потом ее нарушил треск и скрип гроба, опускаемого в черный прямоугольник могилы.
Обе группы пришли в движение одновременно, подавшись вперед - чуть заметно, словно тонкие деревца при первом порыве шквального ветра. Дэвин опустил руку на бедро, задержав ее в сантиметре от кобуры, трое его коллег сделали то же самое. Казалось, будто исполинским насосом кто-то выкачал весь воздух над кладбищем, оставив вакуум. Напряженность атмосферы ощущалась чисто физически, зубы у меня заныли, словно я впился в кусочек фольги. Эти мгновения безмолвия и неподвижности были на редкость тягостны, и я подумал, что, если кто, не дай бог, сейчас чихнет, могильщикам хватит работы до вечера.
Потом чернокожий парень на шаг придвинулся к могиле. Сосия на долю секунды промедлил и, чтобы компенсировать это, вынужден был сделать не один шаг, а два. Паренек принял вызов, и на могильном холмике оба оказались одновременно, да и держались они совершенно одинаково - не поворачивали шеи и смотрели прямо перед собой.
- Молчать. Всем молчать, - услышал я шепот Дэвина.
Паренек наклонился, присел на корточки и поднял из небольшой кучки цветов, лежавшей у его ног, белую лилию. Сосия сделал то же самое. Протягивая руки через могилу, они взглянули друг на друга. Стебли лилий не согнулись. Оба держали цветы, не бросая их вниз, в вытянутых руках. В чем заключался смысл этого единоборства, знали только они сами. Я не заметил, кто первым разжал пальцы, но внезапно лилии почти невесомо опустились в могилу, на крышку гроба.
Потом оба отступили на два шага назад.
Теперь пришел черед подчиненных, которые - в зависимости от того, на какой ступени иерархии находились, - более или менее точно скопировали действия своих вожаков. Чем ниже был их уровень, тем меньше времени тратили бандиты, чтобы схватить лилии и швырнуть их вниз, в могилу, лишь на краткое мгновение задерживаясь, чтобы взглянуть в глаза друг другу и продемонстрировать свою неустрашимость. Я слышал, как полицейские у меня за спиной перевели дух.
Сосия, молитвенно стиснув ладони, уставившись неведомо куда, вернулся на прежнее место у края могилы. Паренек стоял в противоположном конце, упершись зонтом в землю, а взглядом - в Сосию.
- Ну что, теперь можно говорить? - спросил я Дэвина.
- Да на здоровье, - пожал тот плечами.
- Что за чертовщина тут творится? - осведомилась у него Энджи.
Дэвин улыбнулся. При взгляде на его лицо возникали мысли даже еще менее приятные и отрадные, чем при виде черной прямоугольной ямы, в которую сыпались белые лилии.
- Что творится? - переспросил он. - Скоро начнется резня, каких еще не видал город. Пожар в Коконат-гроув скоро покажется нам всем детскими игрушками по сравнению с этим.
Кусок льда размером с бейсбольный мяч прополз по моему телу где-то в области поясницы, а струйка холодного пота скатилась по виску. Я повернул голову, обвел глазами могилу и наткнулся взглядом на взгляд Сосии. Он стоял как каменный, глядя прямо на меня, словно меня на этом месте и не было.
- Особенного дружелюбия не замечается, - сказал я.
- Ты отстрелил ногу его помощнику и любимчику, - отозвался Дэвин. - Сосия взбешен до последней степени.
- До такой, что решится пристукнуть меня? - Это мне далось непросто, но я продолжал выдерживать давящий взгляд, красноречиво заявлявший, что песенка моя спета.
- Вне всякого сомнения, - сказал Дэвин.
Ох уж этот Дэвин - что на уме, то и на языке.
- И как быть в такой ситуации?
- Я бы предложил лететь в Танжер. Сосия тебя и там достанет, но, по крайней мере, хоть сможешь сказать, что мир повидал. Впрочем, ходит слух, что сначала он намерен с тобой поговорить. - Он пошаркал ногой по жесткой густой траве. - Похоже, ему кажется, что у тебя имеется что-то очень важное для него. - Дэвин приподнял ногу и отодрал приставшие к подошве травинки. - Что бы это могло быть, Патрик?
Я пожал плечами. Сосия по-прежнему не сводил с меня глаз, где душевного тепла было не больше, чем в замерзающей проруби.
- Понятия не имею. Кто-то ввел его в заблуждение.
- Ну, да это и неважно. Все равно будет стрельба. Я слышал, он не из тех, кто кончает одной пулей. Сосия, продлевая себе удовольствие, не любит торопиться и жертв своих подстреливает, подранивает а добивает через полчасика после того, как несчастный начнет умолять об этом. Большой гуманист. - Дэвин переплел пальцы и хрустнул суставами. - И все же, с чего он взял, что ты располагаешь чем-то нужным ему?
Энджи крепко стиснула мою ладонь, а другая рука - теплая и чуть влажная - оказалась чуть ниже моего плеча.
- Что это за малый с зонтиком? - спросила она.
- Я-то считал вас обоих детективами, - отвечал Дэвин.
«Малый с зонтиком» теперь повернул голову и, проследив направление взгляда Сосии, тоже уставился на меня. Я чувствовал себя плотвичкой, которую занесло в бассейн с двумя акулами.
- Нет, Дэвин, мы еще только учимся. Скажи, кто он такой.
Тот снова хрустнул пальцами, вздохнул и ответил с благодушием человека, который, растянувшись в гамаке, пьет пиво:
- Это сын Дженны.
- Кто-кто? - переспросил я.
- Я вроде бы не заикаюсь. Сын Дженны Анджелайн. Главарь банды «Ангелы мщения».
Анджел-авеню <Анджел-авеню (Angel avenue) - проспект Ангелов (англ.).> проходит по самому центру черного Дорчестера. Здесь даже средь бела дня на красный свет не останавливаются.
- Он тоже точит на меня зубы? - спросил я.
- Насколько мне известно, обозлен, но не так сильно, - ответил Дэвин.
- Сосия - его отец? - спросила Энджи.
Детектив Дэвин окинул взглядом сначала их, потом нас. Потом кивнул:
- Но Роландом его назвали по настоянию матери.

Глава 18

- Шустрый мальчуган этот наш Роланд, - сказал Дэвин.
Я отхлебнул кофе:
- Язык не поворачивается назвать его мальчуганом.
Дэвин отправил в рот кусок пончика и потянулся за своим кофе:
- Ему шестнадцать лет.
- Шестнадцать? - изумилась Энджи.
- Только что исполнилось. Месяц назад.
Я вспомнил рослого мускулистого человека, стоявшего на кладбище с видом молодого генерала. Он опирался на зонт, и видно было, что он ни на миг не усомнится в том, что место его в этом мире именно таково - в первом ряду, перед строем своих сторонников, я вот в шестнадцать лет не знал даже, за кем мне становиться в очередь в школьную столовую.
- Как же это он в таком возрасте верховодит у «ангелов»?
- С помощью большой пушки, - ответил Дэвин. Потом поглядел на меня, пожал плечами и добавил: - Он весьма и весьма смышленый паренек. Знаешь, говорят «кишка тонка»? Так вот это не про него. У Роланда кишка - диаметра водосточной трубы. Тоже не последнее дело, если хочешь командовать шайкой.
- А Сосия? - спросила Энджи.
- Что тебе сказать об этом папаше и об этом сыночке... Кое-кто утверждает, что если и есть в нашем городе явление природы более опасное, чем Роланд, то это Марион Сосия. Ты уж мне поверь: мне случалось проводить с ним в комнате для допросов часов по семи кряду. И у меня создалось впечатление, что там, где у нормальных людей помещается сердце, у него пусто.
- И что же, эти родственнички собираются сойтись лоб в лоб?
- Очень похоже. Роланд достиг вершин не потому, что Сосия его подсаживал. Тот появился на свет без шишки родительской любви. Сначала «ангелы» и «святые» были союзниками - братские банды. Но три месяца назад Роланд все переиграл и выделился, так сказать, в отдельную структуру. По нашим данным, Сосия раза четыре пытался уничтожить Роланда, но мальчуган попался живучий. За несколько последних месяцев в Маттапане и Бэри ухлопали массу народа, а он цел и невредим.
- Однако ж рано или поздно... - вставила Энджи.
Дэвин кивнул:
- Вдвоем им не ужиться. Роланд ненавидит своего папашу лютой ненавистью. А за что именно - никто толком не знает. Но теперь, после гибели Дженны, он получил для этого законные основания. Так ведь?
- Он был близок с матерью? - спросил я.
Дэвин пожал плечами и развел ручищами:
- Не знаю. Она часто навещала его, пока он припухал в Уайлдвудской колонии для малолетних преступников. Говорят, что и он к ней наведывался время от времени, подкидывал ей деньжат. Трудно сказать... Сыновних чувств у него не больше, чем у Сосии - отцовских.
- Замечательно. Столкнулись две бесчувственные машины, - сказал я.
- Да нет, чувства у них в избытке, - ответил Дэвин. - Но чувство это - ненависть. - Он кивнул официантке: - Еще кофе, пожалуйста.
Мы сидели в забегаловке на Мортон-стрит. За окном несколько юнцов по очереди прикладывались к бутылке, обернутой в бумажный мешок. Вероятно, хотели таким нехитрым способом превратить понедельник в воскресенье. По улице, постреливая глазами туда-сюда, шли вразвалку четверо панков. Один из них время от времени бил кулаком по подставленной ладони другого. Они были под завязку заправлены ненавистью и ждали только искры, чтобы завестись с полоборота. Издали завидев их, какая-то девушка торопливо изменила направление и - не поднимая головы, в надежде, что ее не заметят, - стала переходить на противоположную сторону.
- Насчет Дженны - история совсем темная, - продолжал Дэвин. - Как это к ней прилепились два таких монстра, как Роланд и Сосия, - уму непостижимо. Самое тяжкое ее прегрешение - парковка в неположенном месте. Но покажите мне человека, который не был бы в этом виноват! - Он обмакнул второй пончик в третью чашку кофе. Голос его был лишен каких бы то ни было интонаций: казалось, кто-то снова и снова тычет пальцем в одну и ту же клавишу рояля. - Темная история. Вчера вечером мы вскрыли ее сейф в банке.
- Ну и?.. - очень медленно выговорил я.
- И ничего, - ответил Дэвин, изучающе разглядывая меня. - Государственная облигация, кое-какая ювелирная дребедень... Все это стоит меньше, чем аренда ячейки.
Снаружи что-то приглушенно грохнуло, в кондитерской зазвенела посуда. В витрине я увидел тех самых панков. Один из них, со вздувшимися на шее жилами, с перекошенным лицом, напоминавшим боевую африканскую маску, снова шарахнул по стеклу. Наши глаза встретились. Люди на улице вздрогнули, но стекло уцелело и на этот раз. Его дружки захохотали, но он остался серьезен и продолжал водить из стороны в сторону налитыми кровью, полными ярости глазами. Он снова ударил по витрине, вызвав новый переполох среди посетителей, а потом дружки уволокли его прочь, за угол. Теперь смеялся и он. В славном мире мы живем.
- А неизвестно, чего не поделили Роланд с Сосией? - спросил я.
- Это может быть все что угодно. Ты ведь тоже не больно-то ладил с отцом, Кензи?
Я мотнул головой.
- А ты? - он ткнул пальцем в Энджи.
- Да нет, мы с отцом находили общий язык, - сказала она. - Когда он бывал дома, разумеется. Вот с матерью - это было дело другое.
- Я своего папашу на дух не переносил, - сказал Дэвин. - Как мне от него доставалось, пока рос!.. Вспомнить страшно. И потому я поклялся, что никогда в жизни больше такого выносить не буду, даже если жизнь себе этим сильно сокращу! Может быть, и с Роландом такая же история вышла. В его формуляре - сплошные нарушения режима, неподчинение, в том числе и пятой степени. Это когда он раскроил череп учителю. И еще кусочек уха откусил.
Ничего себе.
- Принимал участие в избиении социальных работников. Проломил ветровое стекло головой полицейского, когда тот в очередной раз вез его на отсидку. Своротил на сторону нос врачу «Скорой помощи» - и это при том, что в спине у него сидела пуля. Вы вдумайтесь только - Роланд кидался только на мужчин. Женщинам, облеченным властью, он тоже не подчинялся, но они не вызывали У него такой ярости, он их просто игнорировал.
- Ну ладно, а Сосия?
- А что Сосия?
- Чем он занимается? Помимо того, что верховодит у «святых».
- Марион - настоящий приспособленец, классический оппортунист. Еще лет десять назад он сутенерил. Можно сказать, шустрил по мелочам, на любительском уровне, так что, если в ту пору запросить о нем банк данных, наш полицейский компьютер не завис бы от перегруза.
- А потом?
- А потом пришел крэк. Сосия смекнул, что это значит, задолго до того, как «Ньюсуик» стал раскручивать эту тему. Он пристрелил одного своего несговорчивого конкурента с Ямайки и взял себе его клиентуру. Мы все думали, что он проживет после этого не больше недели, но не тут-то было. Сосия слетал в Кингстон, показал тамошним боссам... сами понимаете что - и те сочли за благо договориться с ним. Дальше - провал, и с какого-то момента мы знаем лишь, что в нашем городе главный человек по крэку - это Марион Сосия. Так обстояло дело в давние времена, но и сейчас, при всей конкуренции, торговлей крэком заправляет он. Он располагает целой армией юнцов, готовых по первому слову умереть за него, не задавая вопросов. Он сплел такую совершенную сеть, что можно схватить одного из его главных поставщиков - и все равно тебя от него будут отделять четыре-пять буферных фигур.
Несколько минут мы молча пили кофе.
- Как же Роланд рассчитывает одолеть Сосию? - спросила Энджи.
- Это его дело, - пожал плечами Дэвин. - Лично я поставил сотню долларов на Сосию. У нас, видите ли, в управлении полиции есть тотализатор. Играем на победителя в гангстерской войне. Жалованья не хватает, вот и перехватываем кто где может. Шансы Роланда расцениваются как один к шестидесяти.
- Да? На похоронах они шли вроде бы вровень, - сказала Энджи.
- То-то что «вроде бы». Первое впечатление обманчиво. Роланд - крутой парень, смышленый парень, и сколотил вполне приличную команду, работающую на него на Анджел-авеню. И все же до отца ему далеко. Марион абсолютно безжалостен, и у него, как у кошки, девять жизней. Все «святые» голову готовы прозакладывать, что в его образе явился к ним сам сатана. Никому еще не удавалось внедриться в банду и остаться в живых. Пощады не жди. «Святые» уверены, что ведут священную войну.
- А эти самые «ангелы мщения»?
- Ну-у... они преданы своему боссу. В этом можете не сомневаться. Но когда дело дойдет до большой стрельбы и начнутся серьезные потери, «ангелы» дрогнут. Роланд проиграет, можете мне поверить. Через несколько лет исход был бы другой, но сейчас Роланд еще слишком зелен. - Дэвин взглянул на свой остывший кофе и скорчил гримасу. - Который час?
- Одиннадцать, - сказала Энджи.
- Можно считать, почти полдень. Пора выпить. - Он поднялся, бросил на стол несколько монет. - Пошли!
- Куда? - спросил я, поднимаясь.
- Есть здесь за углом один бар. Идем-идем. Пропустим глоток перед битвой.
Бар оказался маленьким и тесным, и черный линолеум на полу пропах пролитым пивом, мокрым пеплом, потом. Одна из странностей, нередко встречающихся в нашем городе, - белый ирландский бар посреди негритянского квартала. Посетители приходят сюда десятилетиями - вплывают с припасенным долларом и делают вид, что снаружи ничего не изменилось. Строители, возводящие что-то в радиусе пяти миль с тех самых пор, как их приняли в профсоюз, - у нас всегда что-нибудь да возводят. Прорабы и десятники с доков или с завода «Дженерал Электрик». В одиннадцать утра они усаживаются здесь, пьют сомнительное виски и до невозможности ледяное пиво, смотрят кассету с записью предновогоднего матча «Нотр-Дам» - «Колорадо Орандж Боул».
Когда мы вошли, публика отвлеклась лишь на то время, какое было необходимо, чтобы установить нашу расовую принадлежность, а потом вернулась к прерванному занятию. Шла оживленная дискуссия. Один из спорящих, взгромоздясь на стойку бара, тыкал пальцем в экран телевизора, считая игроков.
- Да у них только в обороне восемь! Восемь! Ты мне будешь рассказывать про «Нотр-Дам»! - приговаривал он.
У бармена было морщинистое и брюзгливо-кислое лицо человека, тысячу раз слышавшего все это и составившего об этом окончательное мнение много-много лет назад. При появлении Дэвина он чуть приподнял бровь:
- Здорово, сержант. Заказывай.
- Да нет же! Все это ерунда! - сказал кто-то из зрителей. - Считай заново.
- Да пошел ты! Я что, нанялся? Сам считай!
- Что это за интеллектуальная полемика кипит на том конце? - спросил Дэвин.
Когда мы расселись, бармен протер перед нами стойку.
- Рой - вон тот, что стоит на коленях перед экраном, - утверждает, что «Нотр-Дам» лучше, потому что в ее составе меньше черномазых. Решили сосчитать.
- Эй, Рой, - завопил кто-то. - Защитник-то - негр! Разуй глаза!
- Хорошо, что я человек привычный, - сказала Энджи. - А то бы, пожалуй, сконфузилась.
- Можем перестрелять их всех, - буркнул Дэвин. - Глядишь, медаль дадут.
- Патронов жалко, - сказал я.
- Ох, извини, Томми! - воскликнул Дэвин, заметив, что бармен ждет. - Три пива и двойное виски.
Будь я не так близко знаком с ним, то решил бы, что он сделал заказ для нас всех. Однако меня не проведешь.
- Двойное виски, - сказал я.
- И мне тоже, - сказала Энджи.
Дэвин постучал нераспечатанной пачкой сигарет по тыльной стороне ладони, потом вскрыл ее, потом вытянул сигарету и протянул пачку нам. Энджи взяла. Я отказался - как всегда, с болью в сердце.
На другом конце длинной стойки Рой с вываливающимся из-под задранной синей рубахи бледным волосатым брюхом тыкал пальцем в экран с такой скоростью, словно подавал сигнал SOS на тонущем судне:
- Раз... два, три... четыре... пять, шесть! Еще один! Это будет семь! Восемь! Девять черномазых. Черным-черно! Черно, как в заднице.
Кто-то засмеялся. Всегда найдется человек, особо восприимчивый к юмору.
- Не понимаю, как этим придуркам удается выжить в негритянском квартале, - сказал я.
- У меня на этот счет имеется своя теория, - сказал Дэвин. Томми тем временем поставил перед ним три кружки пива и стакан с виски. Он не успел еще обслужить нас с Энджи, как виски исчезло в пасти Дэвина, который тотчас вслед за тем облапил запотевшую кружку и ополовинил ее. - Холодное. Так вот, теория следующая. Имеется два пути: либо перебить их, либо махнуть на них рукой - пусть живут, все равно не переделаешь. Мне представляется, что местные жители просто уже устали их убивать. - Он вылил в глотку вторую половину кружки. Его сигарета не догорела еще до половины, а двух третей заказа как не бывало.
Когда приходится пить с Дэвином, я неизменно чувствую себя как «Чиветт» со спущенной покрышкой, пытающийся догнать «Порше». Томми поставил по кружке перед Энджи и мной, налил Дэвину еще порцию виски.
- Мой отец любил захаживать сюда, - сказала Энджи.
Дэвин, что называется - в мгновение ока, опростал стакан.
- Почему перестал? - осведомился он.
- Умер. Дэвин кивнул:
- Тогда конечно, - и взялся за вторую кружку. - Кензи, а твой героический отец посещал подобные заведения?
- Он пил исключительно у Воуна на Дот-авеню. Больше нигде не бывал. И еще любил повторять: «Мужчина, который не хранит верность своему бару, ничем не лучше бабы».
- Тонко подмечено, - сказала Энджи.
- Никогда его живьем не видал, - сказал Дэвин. - Только на фотографии. Ну, где он вытаскивает двоих детей с десятого этажа горящего дома. - Присвистнув, он прикончил пинтовую кружку. - Я тебе так скажу, Кензи: если ты унаследовал хотя бы половину его мужества, то сумеешь отбиться.
На дальнем конце стойки грянул хохот. Рой, пьяно подпрыгивая на коленях, тыкал пальцем в экран, приговаривая: «Ниггер, ниггер, ниггер, ниггер». Скоро пойдут в ход шуточки насчет СПИДа.
Поразмыслив над словами Дэвина, я сказал: - Тронут твоей заботой.
Скорчив гримасу, он отправил третью кружку по тому же адресу, что и первые две. Потом опустил ее на стойку, утер губы салфеткой для коктейлей. Потом промолвил: «Томми», - и широко, молодецки взмахнул рукой. Бармен сейчас же поставил перед ним еще две пинты пива и порцию виски и, когда она исчезла, налил следующую. Дэвин кивнул, и Томми удалился.
- Заботой? - переспросил детектив, развернувшись ко мне на табурете. Прозвучавший в это мгновение смех принято, кажется, называть сатанинским. - Много ли проку от моей заботы? Не знаешь? Так я тебе скажу - никакого. Меня заботит, что Бостон нынешним летом расколется надвое и никакими силами этого не предотвратить. Меня заботит, что слишком много людей гибнет в слишком юном возрасте за пару кроссовок, шляпу и пятерку, на которые еле-еле купишь дозу самого паршивого кокаина. И что? А ничего. Они продолжают гибнуть. Меня заботит, что этим придуркам - большим пальцем он показал на посетителей бара - позволили в свое время произвести на свет себе подобных, таких же точно безмозглых кретинов, которым, впрочем, их кретинизм не мешает плодиться как кроликам. - Он залпом выпил виски, и я понял, что везти его домой придется мне. Дэвин все чаще затягивался сигаретой и, опираясь о стойку, явно больше доверял правому локтю, нежели левому. - Мне сорок три года, - проговорил он, и Энджи кротко вздохнула. - Сорок три! У меня есть ствол, есть значок, я каждый вечер бываю в зонах действия разных банд и прикидываюсь перед самим собой, будто что-то делаю. Однако моя озабоченность никак не влияет на то обстоятельство, что я ничего не делаю. Я вхожу в дома, и в меня стреляют, и дети плачут, и их матери поднимают крик, и кого-то убивают, а других арестовывают. А потом отправляюсь домой, в свою поганую маленькую квартирку, грею себе еду в микроволновке и ложусь спать, чтобы утром все начать сначала. И вот, - сказал он, - моя жизнь.
Я сделал Энджи знак бровями, и она слегка улыбнулась - мы оба помнили, как вчера в часовне она мне сказала: «И это - моя жизнь?» Что-то больно много народу решило в эти дни призадуматься над своей жизнью. Судя по Дэвину и Энджи, решение не самое блистательное.
- Поглядите только, как летит этот черномазый, - сказал кто-то на другом конце стойки.
- Чего ж ему не лететь, - отозвался Рой. - Он небось с двух лет привык от полиции улепетывать. Может, он и сейчас думает, что у него в руках не мяч, а краденый приемник.
Снова раздался смех. Бездна остроумия.
Дэвин теперь рассматривал их сквозь завесу дыма, поднимавшуюся от его сигареты. Он глубоко затянулся, порядочный столбик пепла упал на стойку. Дэвин словно и не заметил его, хотя половина пришлась ему на руку. Он допил пиво, снова воззрился на Роя и его соседей, и взгляд этот вселил в меня стойкое предчувствие того, что заведению сейчас будет нанесен материальный ущерб. Раздавил в пепельнице сигарету, выкуренную до половины, и встал.
- Дэвин, - сказал я и вытянул руку, почти коснувшись его запястья.
Он откинул ее в сторону, словно турникет на входе в подземку, и двинулся вдоль стойки. Энджи, развернувшись на винтовом табурете, провожала его глазами.
- Насыщенное событиями утро.
Дэвин дошел до противоположного конца бара. Один за другим посетители бара оборачивались, ощутив за спиной его присутствие. Он стоял, слегка расставив ноги, прочно упершись ими в пол, опущенные вдоль тела руки чуть покачивались, а кисти описывали небольшие круги.
- Прекрати, сержант. Только не здесь, - сказал Томми.
- Подойди сюда, Рой, - негромко произнес Дэвин.
- Ты мне? - спросил тот, слезая со стойки.
Дэвин кивнул.
Рой стал проталкиваться через толпу своих дружков, на ходу оправляя рубашку, но через секунду та, открывая живот, упрямо лезла вверх, словно незакрепленная портьера.
- Ну?
Прежде чем кто-либо заметил взмах и удар, рука Дэвина уже вернулась в первоначальное положение и снова повисла вдоль туловища. Голова Роя откинулась назад, ноги подкосились, и в следующий миг он уже лежал на полу, и кровь, заливая ему лицо, хлестала из разбитого носа небольшим фонтаном.
Дэвин поглядел на него и легонько потыкал носком башмака.
- Рой, - сказал он и ткнул чуть сильней. - Рой, я к тебе обращаюсь.
Застонав, тот попытался приподнять голову.
- Один мой черномазый друг просил передать тебе это. Сказал, ты поймешь, - сказал Дэвин.
Он вернулся на свое место, уничтожил еще одну пинту пива и снова закурил.
- Ты как считаешь? Теперь Рой озаботился?

Глава 19

Мы покинули бар час спустя. Дружки Роя уже вынесли его наружу и, кажется, отправили в госпиталь «Скорой помощи». Проволакивая его к дверям, они с весьма мужественным вызовом взирали на нас с Энджи, но одновременно отводили глаза от Дэвина, словно перед ними был антихрист.
Чтобы компенсировать Томми отток посетителей, Дэвин напил у него на лишние двадцать долларов.
- Широкая у тебя натура, сержант, - сказал тот. - Отныне так и будет? В неудачные для бизнеса дни я смогу рассчитывать на тебя?
- Можешь, - прохрипел Дэвин, и его мотнуло к дверям.
Мы с Энджи догнали его на улице.
- Давай-ка я тебя отвезу домой, - предложил я.
Дэвин неверными шагами пер к парковке.
- Очень тебе благодарен, Кензи, но я не хочу растерять навыков вождения.
- Не понимаю, - сказал я.
- Если мне вновь случится сесть за руль поднабравшись, я вспомню, как я это делал сегодня. - Он повернулся и двинулся к машине, пятясь задом.
Вопреки моим ожиданиям не свалившись, он добрался до своего ржавого «Камаро» и выудил из кармана ключи.
- Дэвин, - сказал я и шагнул к нему, намереваясь перехватить его.
Ухватив меня за ворот рубашки так, что костяшки пальцев уперлись мне в кадык, он сделал вместе со мной несколько шагов. Потом сказал: «Кензи... Кензи...» - и повалил меня спиной на капот. Другой рукой слегка потрепал меня по щеке. Ручищи у этого Дэвина - как грабли.
- Кензи, - повторил он, и взгляд его стал жёсток. Он медленно повел головой из стороны в сторону. - За руль сяду я. Хорошо?
Он разжал кулак и разгладил мою смятую рубаху. Улыбнулся без тени сердечности. Повернулся к своей машине и кивнул Энджи. Открыл дверцу, взгромоздился на сиденье. Со второго поворота стартера мотор заработал, машина рявкнула, обдав нас облаком выхлопных газов, и выпрыгнула на улицу. Дэвин влился в поток, подрезал «Вольво» и исчез за углом. Я поднял брови и присвистнул. Энджи пожала плечами.
Мы отправились в центр города и, отдав деньги, сопоставимые с платой за обучение на медицинском факультете, вывели со стоянки наш служебный драндулет. Энджи отконвоировала меня в гараж и, после того как «Порше» вновь обрел отчий дом, подвинулась на сиденье, уступая мне место. Я сел за руль и погнал эту кучу металлолома на колесах в сторону Кембридж-стрит.
Мы ехали по городу. Миновали то место, где Кембридж переходит в Тремонт, и площадь, где так недавно под ярким утренним солнышком валялась сломанной куклой Дженна, и останки старой Комбат-зоун, медленно, но верно умирающей от рук прогресса и расцвета порновидеопродукции. В самом деле, зачем дрочить в зале кинотеатра, если можно делать это в уюте собственной гостиной?!
Потом мы покатили по Южному Бостону, который все, кроме туристов или тех, кто поселился у нас недавно, называют просто «Юг». Мимо тянулись ряды обшарпанных трехэтажных домов, стоявших плотно, как фанаты на рок-концерте. Юг меня потрясает. Большая его часть - бедная, тесная, беспокойная и неприглядная - ничем, пожалуй, не уступит пресловутому нью-йоркскому Бронксу - грязному, скверно и скудно освещенному, заполненному злобными панками с бейсбольными битами в руках. Однажды на шествии в День святого Патрика некий очень типичный ирландский паренек с трилистником на майке повстречал кучку других ирландских юнцов с точно такими же трилистниками. Вся разница была лишь в том, что у него на майке зеленые буквы складывались в слово «Дорчестер», а у них - в слово «Юг». Разница оказалась для него роковой - его сбросили с крыши.
Мы въехали в Дорчестер, покрутились по периметру Коламбия-парка, и я затормозил у церкви. Еще на лестнице были слышны телефонные звонки. Что за день такой? На десятом звонке я успел схватить трубку:
- Кензи - Дженнаро.
Энджи хлопнулась в свое кресло, а неизвестный голос произнес:
- Не вешайте трубку. С вами будут говорить.
Я обошел стол кругом, уселся, в ответ на вопросительный взгляд Энджи пожал плечами. В этот момент трубка ожила:
- Мистер Кензи?
- Я за него.
- Я говорю с Патриком Кензи? - Мой собеседник явно не привык общаться с такими вот умниками.
- Допустим. А с кем имею честь?
- Значит, ты и есть Кензи, - произнес голос. - Как дышится?
Я глубоко, со всхлипом, вдохнул воздух и шумно выдохнул:
- Замечательно, особенно с тех пор, как я бросил курить.
- Угу-у. - Слова моего собеседника падали медленно, как кленовые листья. - Лучше бы тебе не привыкать к этому занятию. Не то втянешься - жалко будет бросать. А придется. - В его интонациях все еще ощущались тягуче-ленивые южные нотки, не уничтоженные долгими годами житья на севере.
- Ты всегда так говоришь, Сосия, или только сегодня потянуло на иносказания?
Энджи выпрямилась в кресле и подалась вперед.
- Ты еще коптишь небо, Кензи, по одной-единственной причине: нам надо с тобой обсудить кое-что. Но я могу послать кого-нибудь, и тебе сломают хребет. Важно только, чтобы ты мог шевелить языком.
Я поскреб неожиданно зачесавшуюся поясницу.
- Что же, Сосия, присылай. Проведу еще пару-тройку ампутаций. Скоро вся твоя банда останется без рук без ног.
- Легко храбриться, сидя в офисе - светло, тепло и безопасно.
- Ничего не попишешь, Марион, дела надо делать.
- Ты сидишь? - спросил он.
- Угадал.
- Сидишь в кресле возле кассетника?
Все нутро мне внезапно обжег ледяной холод.
- Ну, сиди-сиди. Только не вставай, если не хочешь увидеть, как твоя оторванная задница вылетит в окно. - Сосия хихикнул. - Счастливо оставаться, Кензи. - Он повесил трубку.
- Не шевелись, - сказал я Энджи, хотя она-то как раз могла шевелиться сколько влезет.
- Что? - Она поднялась на ноги.
В комнате ничего не взорвалась, но я все-таки здорово перетрусил. Что ж, по крайней мере, теперь мы могли быть уверены, что Сосия не заложил бомбу и под ее кресло - так, для смеху.
- Сосия сообщил, что под моим креслом - бомба.
Энджи застыла как в столбняке, превратилась в восковую фигуру, не успев опустить поднятую ногу. При слове «бомба» такое иногда случается.
- Позвонить в полицию? - выговорила она после глубокого вздоха.
Я же старался не дышать. Существует возможность, внушал я себе, что кислород, попав ко мне в легкие, усилит давление на нижние конечности и тем самым приведет к детонации. Однако не исключен иной, не менее чудовищный замысел - взрывное устройство сработает, когда давление не увеличится, а уменьшится, то есть когда я выдохну. Так или иначе, я не дышал.
- Позвони, - сказал я, и сам удивился тому, как потешно звучит голос, когда говорящий задерживает дыхание: натуральный утенок Дональд, больной простудой. Потом закрыл глаза и добавил: - Нет, постой. Сперва посмотри под креслом.
Это было старое деревянное кресло. Учительское кресло.
Энджи положила трубку. Опустилась на колени возле кресла. Все это заняло у нее довольно много времени - никому ведь не хочется оказаться нос к носу со взрывным устройством. Она засунула голову под кресло, и я услышал, как она шумно выдохнула:
- Ничего не видно.
Я снова начал было дышать, но тут же прекратил. Может быть, взрывчатка заложена в дерево.
- Посмотри, - прокрякал я. - Рама не повреждена?
- Что? - спросила Энджи. - Я не понимаю.
Зажмурившись, я выдохнул и повторил вопрос. Энджи обследовала кресло часов шесть или семь - так мне, по крайней мере, показалось - и наконец сообщила:
- Нет. - Она выползла из-под кресла и уселась на полу. - Под креслом нет бомбы, Патрик.
- Это замечательно, - улыбнулся я.
- Ну?
- Что «ну»?
- Вставать собираешься?
Я представил свой зад, проносящийся у меня над головой.
- Что за спешка?
- Никакой спешки. Так встанешь или нет?
- Может, мне здесь нравится.
- Вставай, - сказала она и сама поднялась с пола. Протянула ко мне руки. - Вставай. Иди ко мне.
И я послушался. Оперся о подлокотники и сделал попытку встать. Ничего не вышло. Мозг отдавал приказы, но тело выполнять их не желало. Насколько профессионально работают люди Сосии? В силах ли они заложить взрывчатку в кресло, не повредив его? Разумеется, нет. Много есть на свете способов умерщвлять людей, но чтобы в тонкой деревянной раме оказалась абсолютно незаметная бомба... Первый раз слышу. Не исключено, конечно, что мне будет оказана честь стать первопроходцем.
- Юз...
- Что?
- Готов? Давай!
- Ладно. Вообще-то...
Энджи схватила меня за руки и выдернула из кресла. Я упал на нее, и мы повалились на стол. Взрыва не последовало. Энджи рассмеялась так, будто в ней самой что-то взорвалось, и я понял, что она не вполне была уверена в успехе нашей операции. И все же она помогла мне выбраться с проклятого кресла.
Я тоже рассмеялся. Так смеется человек, неделю не смыкавший глаз, человек, идущий по лезвию бритвы. Я стоял вплотную к Энджи, крепко обхватив ее талию, и чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь. Нас обоих пробила испарина, но глаза ее мерцали, зрачки расширились, будто мгновение, так и не ставшее для нас последним, опьянило ее.
В это мгновение я и поцеловал Энджи. Она вернула мне поцелуй. Внезапно все обрело особую резкую отчетливость - и донесшийся снизу звук автомобильного клаксона, и аромат свежего летнего воздуха, перемешанного с весенней пылью, осевшей между стеклами, и солоноватый вкус испарины, выступившей на лбу, и легкая боль, которую я ощущал на не до конца еще заживших губах, и горьковатая свежесть светлого пива, выпитого час назад, но все еще холодившего язык и зубы Энджи.
Но тут зазвонил телефон.
Энджи откинулась назад, упершись ладонями мне в грудь, потом, скользнув вдоль стола, высвободилась из моих объятий. Она продолжала улыбаться, но теперь в этой улыбке сквозило недоверие, а в глазах появилось странное выражение - нечто среднее между сожалением и страхом. Один бог знает, какое лицо было в эту минуту у меня.
- Алло, - хрипло ответил я.
- Все еще сидишь?
- Уже не сижу. Смотрю в окно на свой улетающий зад.
- Ага. Ладно, Кензи, считай, что тебя предупредили.
- Чем могу служить, Марион?
- Приходи, повидаемся, побеседуем.
- Достоин ли я такой чести?
- Вполне. - Сосия мягко засмеялся.
- Видишь ли, Марион, у меня до самого октября все расписано по минутам. Дел невпротык. Попробуй позвонить мне перед Днем всех святых.
На это он сказал лишь:
- Хоу-стрит, дом номер двести пять.
Это был адрес Энджи.
- Где и когда? - спросил я.
Вответ он снова негромко засмеялся. Сосия видел меня насквозь, знал это и знал, что я тоже это знаю.
- Встретимся где-нибудь в людном месте, чтобы у тебя возникла иллюзия безопасности.
- Предложение сделало бы честь белому человеку.
- На Кроссинге. В два часа. Перед «Барнс энд Ноубл». И ты уж, будь добр, приходи один, а не то мне придется нанести визит по упомянутому мною адресу.
- Даунтаун-Кроссинг, - повторил я.
- В два часа.
- Ладно. Я буду чувствовать себя в безопасности.
И снова он засмеялся. Теперь я понял, что это его манера.
- Давай, - сказал он. - Чувствуй. - И дал отбой.
Я повесил трубку и взглянул на Энджи. Комната все еще хранила память о соприкосновении наших губ, о моей руке, касавшейся ее волос, о ее груди, вздымавшейся и опадавшей у моей груди.
Энджи сидела в своем кресле, отвернувшись к окну.
- Я не стану говорить, что мне это не понравилось, потому что мне понравилось, - сказала она, не поворачиваясь. - И винить тебя не стану, потому что сама виновата не меньше. Но больше этого не будет.
Вот и найди брешь в этой стене.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art