Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ : Гл. 13-16

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ:Гл. 13-16

 Глава 13

Глаза Симоны Анджелайн покраснели от уже пролитых слез и сочились слезами свежими. Всклокоченные волосы сбились на одну сторону и висели вдоль щеки. Казалось, что за ночь она постарела на несколько десятилетий - ей можно было дать не меньше семидесяти. Увидев нас в щель закрытой на цепочку двери, она заскрежетала зубами:
- Немедленно убирайтесь вон!
- Ладно, - ответил я и пнул дверь так, что цепочка отлетела.
Энджи вошла за мной следом, а Симона ринулась к маленькому телефонному столику у окна. Но ей нужен был не телефон, а выдвижной ящик стола. Однако я сумел опередить ее и в тот миг, когда она открыла ящик, опрокинул стол, так что все содержимое ящика - красная телефонная книжка, несколько ручек и пистолет 22-го калибра - посыпалось на пол. Пистолет я ногой отшвырнул под книжный стеллаж, Симону ухватил, что называется, за грудки и перевалил на диван.
Энджи закрыла входную дверь.
Симона плюнула мне в лицо:
- Ты убил мою сестру!
Я прижал ее спиной к дивану, вытер с подбородка плевок и очень медленно произнес:
- Я не сумел защитить ее. Улавливаете разницу? Кто-то другой нажал на спусковой крючок, а оружие ему в руку вложили вы. Разве не так?
Извернувшись, она вцепилась мне в щеки:
- Нет! Это ты ее убил!
Плотней прижав ее к дивану и придавив ее руки коленями, я зашептал ей в самое ухо:
- Пули пронизали грудь Дженны, как будто там ничего не было... ничего, Симона... вообще ничего... Крови было столько, что хватило на двоих: полицейские подумали - я тоже застрелен. Она умерла утром на глазах у толпы зевак, она кричала, она упала, раскинув ноги, а та сволочь, которая нажимала на курок, выпустила в нее целый автоматный магазин, и почти все пули попали в цель.
Извиваясь, насколько это было возможно под 180 фунтами моего веса, придавливавшими ее к дивану, Симона пыталась ударить меня головой:
- Будь ты проклят... ублюдок!
- Это верно, - ответил я, почти касаясь губами ее уха. - Верно, Симона. Я ублюдок. Я держал вашу умирающую сестру на руках и ничем не мог ей помочь, а потому заслуживаю, чтобы меня называли ублюдком. Но вот у вас нет оправдания. Вы определили место казни, а сами оставались в шестидесяти милях и сидели здесь, покуда Дженна испускала дух. Вы сказали им, куда она направляется, и тем самым позволили им убить вашу сестру. Разве не так?
Она заморгала.
- Разве не так все было, я спрашиваю?!
Глаза ее на мгновение закатились под лоб, а потом голова упала и по щекам ручьями хлынули слезы. Я подался назад, потому что от прежней Симоны не оставалось уже ничего. Она рыдала все громче, всхлипывая, задыхаясь, давясь слезами. Скорчившись на диване, подтянув колени к животу, она колотила кулаками по ручке дивана, и рыдания то затихали, то начинали сотрясать ее тело с новой силой, словно всякий раз, когда она делала вдох, что-то пронзало ее легкие невыносимой болью.
Энджи дотронулась до моего локтя, но я отмахнулся. Патрик Кензи, великий сыщик, способный довести женщину до невменяемого состояния. Ай да Патрик! Может быть, для полноты картины пойти домой да изнасиловать монахиню?
Симона перевернулась на бок и заговорила - невнятно, потому что губы ее по-прежнему были прижаты к диванной подушке:
- Вы работаете на них... Я говорила Дженне, что она дура, раз доверилась вам и этим жирным белым политиканам... Никто из них пальцем не пошевелит, чтобы помочь черному... Я подумала, что... раз вы получили от нее то, что вам было надо, то теперь...
- ...избавлюсь от нее, - сказал я.
Она еще плотнее уткнулась лицом в подушку, И снова раздались сдавленные гортанные звуки. Через несколько минут Симона сказала:
- Я позвонила ему, потому что представить себе не могла, что человек...
- Кому? - перебила ее Энджи. - Кому вы позвонили? Сосии? Это был он?!
Она затрясла головой, а потом вдруг кивнула:
- Он сказал, что все уладит... что вправит ей мозги, объяснит что к чему. Вот и все. Я представить себе не могла, что человек может так поступить с собственной женой...
Женой?
Симона посмотрела на меня:
- Она бы никогда не победила... С ними ей было не совладать... Не ей бы с ними бороться... Не ей...
Я сел на пол у дивана и протянул ей снимок:
- Это Сосия?
Она взглянула, кивнула и вновь зарылась лицом в подушку.
- Симона, - спросила Энджи, - где все остальное? В банковском депозитарии, в сейфе Дженны?
Симона покачала головой.
- А где же? - спросил я.
- Она мне не говорила. Всегда повторяла только: «В надежном месте». И еще объяснила, что специально держала одну фотографию в банке, чтоб сбить их со следа.
- А что там было еще, Симона?
- Дженна говорила - «всякая пакость» и в подробности не вдавалась. А если я начинала допытываться - сердилась. Что бы там ни было, каждый раз, когда у нас заходила об этом речь, для нее это всегда была встряска. - Симона подняла голову, посмотрела мне за плечо, словно кто-то стоял в дверях. - Дженна! - сказала она и вновь разразилась рыданиями.
Тело ее содрогалось в конвульсиях так неистово, что я понял - в ней немного осталось. Я нанес ей тяжкую рану, а весь прочий ущерб на много дней и лет вперед причинила себе она сама. И потому я позволил своему гневу уйти, улетучиться, испариться, и, когда он освободил мое тело и душу, я увидел перед собой на диване лишь сотрясающегося от рыданий человека. И, протянув руку, я коснулся ее плеча.
- Не трогайте меня! - отпрянула она.
Я убрал руку.
- Что ты расселся здесь, белая сволочь?! Убирайся из моего дома вместе со своей потаскухой!
Энджи шагнула к ней, но остановилась, на секунду закрыла глаза, потом взглянула на меня и кивнула.
Говорить больше было не о чем, и мы ушли.

Глава 14

Избегая всяческих разговоров о Симоне Анджелайн и о сцене, разыгравшейся у нее в квартире, мы уже одолели половину расстояния до Бостона, когда Энджи выпрямилась и с такой силой ткнула пальцем в кнопку моего плеера, что кассета вылетела из гнезда и упала на пол. И к тому же еще - на середине «Шайн э лайт». Настоящее святотатство.
- Подбери, - сказал я строго.
Она послушалась и швырнула ее в кучу других кассет.
- Неужели ничего, кроме этого старья? - спросила она, роясь в моей фонотеке.
- Поставь Лу Рида, - посоветовал я. - Это в твоем духе.
Она послушала «Нью-Йорк» минут пять и кивнула одобрительно:
- Вот это нормально. Как она к тебе попала? На сдачу дали?
Я свернул к супермаркету, и Энджи вышла купить себе сигарет. Вернулась она с двумя экземплярами «Ньюс» и один вручила мне.
Таким образом, я смог убедиться, что уже второе поколение Кензи до известной степени обрело бессмертие - мой нетленный, хотя и черно-белый образ, запечатленный 30 июня, будет заморожен на вечные времена и доступен моим далеким потомкам на микрофильме. Я сам себе уже не принадлежу в этот миг, я обезличен, хотя, казалось, ничего не может быть более личного - я же помню, как сидел на корточках над Синей Бейсболкой, а за спиной у меня лежало распростертое тело Дженны, в ушах звенело и мозги тщетно пытались стать на место в черепной коробке. Сотни тысяч людей, не имеющих обо мне понятия, уже проглотили эту информацию вместе с завтраком. Напряженнейший момент моей жизни, миг наивысшей, быть может, интенсивности бытия будет всего лишь принят к сведению девицей из бара в Саути или двумя биржевыми брокерами, поднимающимися в лифте в каком-нибудь небоскребе. Действует ненавистный мне Принцип Глобальной Деревни.
Но зато я наконец узнал имя убийцы. Куртис Мур. Сообщалось, что он доставлен в Бостонский городской госпиталь и находится в критическом состоянии, врачи прилагают отчаянные усилия для того, чтобы сохранить ему ногу. Восемнадцать лет, член банды, контролирующей несколько кварталов в Роксбэри, - эти ребята в качестве знаков отличия используют, так сказать, атрибутику бейсбольной команды «Новоорлеанские святые». На третьей странице газета поместила фотографию его матери, державшей в руках его пор трет в рамке, сделанный в десятилетнем возрасте, и привела ее слова: «Мой мальчик не якшался ни с какой бандой и никогда не делал ничего плохого». Она требовала провести расследование и утверждала, что инцидент имеет «расовую подоплеку». Ей даже удалось увязать его с делом Чарльза Стюарта - тогда и окружной прокурор и все вообще поверили Стюарту, утверждавшему, что чернокожий парень убил его жену. Парня арестовали и, вероятно, законопатили бы надолго, если бы страховой полис, оформленный Стюартом на жену, не заставил кое-кого в суде нахмурить брови. Когда же Стюарт нырнул с моста в Мистик-ривер, это окончательно подтвердило то, что для большинства было очевидно с самого начала. Случай Куртиса Мура имел со случаем Чарльза Стюарта столько же общего, сколько штат Джорджия - с советской Грузией <В подлиннике обыгрывается английское название Грузии - Georgia, идентичное названию американского штата.>, но в данную минуту я решительно ничего не мог предпринять по этому поводу.
Энджи громко фыркнула, и я увидел, что она читает ту же страницу.
- Все понятно, - сказал я. - Столкновение на расовой почве.
Она кивнула:
- Зачем же ты, гад такой, сунул бедному мальчику автомат в руки и заставил нажать на спуск?
- Сам не знаю - находит на меня временами.
- Да разве так можно, Патрик? Надо было попробовать поговорить с ним, сказать, что, мол, понимаю - не от хорошей, ох, не от хорошей жизни взялся он за оружие...
- Не сообразил, - ответил я, швырнул газету на заднее сиденье и сел за руль.
Энджи продолжала читать, время от времени шумно втягивая воздух ноздрями. Наконец она скомкала газету и бросила ее под ноги.
- Как они смотрят на себя в зеркало?!
- Кто?
- Ну, те... кто пишет такую ахинею. «Расовая подоплека»! «Никогда не делал ничего плохого»! - Она продолжила, обращаясь к фотографии куртисовской мамаши: - А по ночам, леди, он, вероятно, псалмы поет?!
Я похлопал ее по плечу:
- Остынь.
- Но это же чушь собачья!
- Мать скажет все что угодно, чтобы выгородить сына. Ее нельзя осуждать.
- Ах, нельзя осуждать?! Так зачем припутывать сюда расовую неприязнь, если она хочет всего лишь спасти своего ребенка?! Скоро заявят, что и в гибели Дженны тоже виноваты белые!
Энджи еще долго распространялась на эту тему. В последнее время мне часто приходится слышать такое - да еще и не такое. Я и сам иногда впадаю в ярость, которой подвержены прежде всего люди белые, бедные и трудящиеся. Она охватывает их, когда безмозглые социологи принимаются объяснять нападения в Центральном парке «вспышкой неконтролируемых эмоций» и оправдывать действия зверья, твердя, что это реакция на многолетнее угнетение со стороны белых. А случись вам заикнуться о том, что это милое, породистое зверье (появившееся на свет с черной кожей) сумело бы, вероятно, проконтролировать свои эмоции и реакции, если бы белую женщину, занимавшуюся на аллеях джоггингом, сопровождала охрана, - вам мигом прилепят ярлык расиста. Эта ярость охватывает их, когда в газетах и по телевидению начинают муссировать и мусолить тему расы; когда группа белых, преисполненных, надо думать, самых лучших намерений, собирается вместе и разглагольствует о неискоренимых расовых различиях, завершая фразу неизменным: «Я, поверьте, не расист, но...»; когда судьи, силком внедрившие программу десегрегации школ, собственных деток учат все-таки в частных колледжах; когда недавно один окружной жрец Фемиды заявил, что у него нет оснований считать, будто уличные банды представляют собой большую опасность, нежели профсоюзы.
Эта ярость возникает, когда политики, живущие в Хайаннис-Порт, Бикон-Хилл или Уэллсли, принимают решения, оскорбляющие жителей Дорчестера, Роксбэри, Ямайка-плэйн, а потом идут на попятную, заявляя, что все же войны-то нет.
А война между тем идет. Но идет она не в оздоровительных центрах, а на спортивных площадках, не на лужайках, а на цементе, и воюют обрезками труб и бутылками, а в последнее время - и автоматическим оружием. Но пока она не прорвалась сквозь тяжелые дубовые двери, за которыми обсуждаются проблемы дошкольного образования и устраиваются ланчи с двумя порциями мартини, ее вроде бы и не существует.
Южные кварталы Лос-Анджелеса пылают десятилетиями, но большинство людей почувствуют запах дыма не раньше, чем пламя перекинется на Родео-драйв.
Пора определиться. Прямо сейчас. Ехать через все это в автомобиле вместе с Энджи до тех пор, пока четко не определим свое место в этой войне, пока точно не узнаем, где мы, пока не сможем, заглянув себе в душу, почувствовать удовлетворение от того, что там увидим. Однако в моей жизни все идет по кругу и возвращается ко мне нерешенным.
- Полагается спросить: «Что ты собираешься делать?», не так ли? - сказал я, тормозя перед домом Энджи.
Она взглянула на первую полосу газеты, на снимок с убитой Дженной.
- Я могу сказать Филу, что у нас срочная ночная работа.
- Да я в порядке.
- Боюсь, что нет.
- Правильно боишься. Но ты ведь не в силах проникнуть в мои сны и защитить меня там. Да и потом, я справлюсь...
Она уже вылезла из машины, но вдруг наклонилась и поцеловала меня в щеку:
- Держись, Юз.
Я смотрел, как она поднимается по ступенькам, бренча ключами, как отпирает дверь. Прежде чем она вошла, зажегся свет в гостиной и слегка разъехались шторы. Я помахал Филу, и шторы снова сдвинулись.
Энджи закрыла за собой дверь, свет в подъезде погас. Я завел машину и отъехал.

***

На колокольне горел свет. Я остановился перед фасадом церкви и обошел ее кругом - к боковому входу, терзаясь тем обстоятельством, что мой «магнум» лежит в сейфе полицейского управления как вещественное доказательство. Войдя, я прочел на полу: «Не стреляй. Двое чернокожих за один день - это чересчур. Подумай о своей репутации».
Ричи.
Со стаканом в руке он сидел, задрав ноги на мой стол, где стояла бутылка «Гленливета». Из моего магнитофона гремел Питер Габриэль.
- Это моя бутылка? - осведомился я.
Ричи поглядел на нее:
- Скорей всего.
- Ну что ж, угощайся.
- Благодарю вас, сэр, - сказал он и плеснул себе еще виски. - Тебе нужен лед.
Я отыскал в ящике стакан, налил двойную порцию.
- Видел? - спросил я, показывая ему газету.
- Я это дерьмо не читаю, - сказал он и добавил: - Видел.
Ричи не похож на голливудских негров, у которых кожа цвета кофе с каплей молока и газельи глаза. Он черен, черен, как нефтяная лужа, и его никак нельзя назвать красавцем - толстый, сутулый, а одежду ему покупает жена, причем она явно не чурается смелых экспериментов. Сегодня вечером, например, на нем были бежевые брюки, легкая синяя рубашка и галстучек, изображавший, казалось, взрыв на маковом поле, залитом ромом.
- Шерилинн опять ходила за покупками?
- Шерилинн опять ходила за покупками, - вздохнул он.
- Галстучек-то не в Майами брал?
Он приподнял краешек и поднес его к глазам для более пристального изучения.
- Скажи лучше, где твоя партнерша?
- Дома, с мужем.
Ричи понимающе кивнул, и мы произнесли в унисон:
- Дерьмо.
- Соберется она когда-нибудь пристрелить эту тварь? - спросил он.
- Дай-то бог.
- Когда это случится, позвони мне. Я припас для такого случая бутылку французского шампанского.
- А пока выпьем за то, чтобы это все же случилось. - Мы чокнулись, и я сказал: - Расскажи мне про Куртиса Мура.
- Слезы на глаза наворачиваются от всего, что мы пишем о нем. - Он откинулся на спинку. - Но ты все же имей в виду - его дружки наверняка захотят свести с тобой счеты.
- Большая банда эти «Рэйвенские святые»?
- По меркам Лос-Анджелеса - не очень. Но мы ведь не в Лос-Анджелесе. Человек семьдесят пять - костяк, и еще шестьдесят могут быть призваны, так сказать, из запаса.
- Иными словами, мне предстоит иметь дело с полутора сотнями чернокожих отморозков.
- Не стоит делать акцент на слове «чернокожие», Кензи.
- Мои друзья обычно зовут меня Патриком.
- А мои друзья не произносят такой мерзости, как ты сейчас.
Я был зол, я дьявольски устал, и мне нужно было на ком-нибудь выместить злость и усталость, от которых меня трясло не хуже, чем от малярии. Мне, что называется, вожжа под хвост попала, и я сказал:
- Когда узнаю, что по городу бегает с автоматами банда белых, я буду опасаться и белых тоже, Ричи. Но до тех пор...
Ричи шарахнул кулаком по столу:
- А эта сволочь, именуемая «мафия»? А? - Он поднялся, жилы на шее вздулись, как, наверно, и у меня. - Как насчет нью-йоркских «Уэстиз»? Эти милые ребятишки, ирландцы не хуже тебя, специализируются на убийствах и пытках. Они-то, по-твоему, какого цвета кожи? Ты, может быть, еще и сообщишь мне, что Каин был негром? Теперь и ты, Кензи, заводишь эту песню?!
Для такого маленького помещения наши остервенелые голоса звучали слишком громко. Я попытался снизить тон, но не тут-то было: голос меня не слушался, более того - я его не узнавал.
- Ричи, когда шайка юных дебилов, возомнивших себя нацистами, гонится на машине за одним-единственным чернокожим мальчуганом в Говард-Бич и сбивает его, это воспринимается как национальная трагедия. Да так оно и есть - это и вправду национальная трагедия. Но когда в Фенвее белому пареньку его ровесники-негры нанесли восемнадцать ножевых ран, никто даже и не заикнулся о расизме. Газеты сообщили об этом и назавтра забыли, а дело квалифицировали как обычное убийство. Никакой «расовой ненависти». Вот и скажи мне, Ричи, что это такое?
Пристально глядя на меня, он вытянул руку вперед, потом поднял к голове, помассировал себе затылок, потом опустил на стол, рассматривая так, словно не знал, что с ней делать. Он несколько раз принимался говорить и сбивался, но вот наконец спокойно, еле слышно произнес:
- Как ты полагаешь, троим чернокожим юнцам, зарезавшим белого парня, крепко достанется? Ну, отвечай! Отвечай как на духу!
- Ну, разумеется, им солоно придется. Даже если найдут хорошего адвоката, то все равно...
- Нет. Об адвокатах сейчас речи нет. Если они попадут под суд присяжных, их признают виновными? Дадут в самом лучшем случае лет по двадцать?
- Дадут. Можно не сомневаться.
- А если белые мальчики убьют чернокожего парня, и этот случай не будет назван «инцидентом на расовой почве», и газеты не раструбят о национальной трагедии, что с ними сделают?
Я кивнул.
- Я спрашиваю: что с ними сделают?
- Вероятней всего, отпустят на все четыре.
- Именно так! - Он плюхнулся на стул.
- Видишь ли, Ричи, - сказал я. - Эта логика не имеет отношения к обывателю, к среднестатистическому прохожему на улице, и тебе это известно не хуже меня. Некий Джо из южных штатов видит, что гибель черного превращается в трагедию, а гибель при аналогичных обстоятельствах белого представлена как заурядное убийство. И он говорит себе: «Э-э, это неправильно. Это лицемерие. Налицо двойной стандарт». Можешь ли ты осуждать его за это?
Ричи со вздохом провел ладонью по волосам:
- Черт побери, Патрик... Не знаю. Нет! Я не могу осуждать его за это! Но в чем же альтернатива? Неужели следует ликвидировать квоты на рабочие места для представителей меньшинств, всякие там льготы и привилегии для них же?
Я налил себе и показал ему бутылку. Ричи протянул мне свой стакан.
- Нет, - ответил я, наливая ему. - А впрочем... Нет, не знаю...
Криво улыбнувшись, он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Питер Габриэль допел и теперь лишь время от времени слышался рев пролетавших внизу машин. Повеяло прохладой, и, когда в комнату залетел ветерок, я почувствовал, что атмосфера несколько разрядилась. Не совсем, конечно, но все же.
- Знаешь, что значит «действовать по-американски»? - спросил Ричи. По-прежнему глядя в окно, он взбалтывал виски в стакане, так и не поднеся его ко рту.
Да, я ощущал, что, чем выше был уровень алкоголя в крови, тем меньше становилось злобы. Виски словно растворяло ее.
- Нет, Рич, не знаю. Расскажи.
- Действовать по-американски - значит найти кого-нибудь и обвинить его в своих бедах. Работаешь, предположим, на стройке и роняешь себе молоток на ногу? Подавай в суд на компанию. Вполне можешь слупить с нее десять тысяч. Ты белый и не можешь устроиться на работу? Обвиняй квоты для нацменьшинств. Черный - вали все на белых. Или на корейцев. Или на японцев - японцев только ленивый не винит. Целая страна несчастных, невезучих, сбитых с толку людей, и ни у одного не хватает мозгов, чтобы честно разобраться в своей ситуации. И еще твердят, что прежде, до того как появились СПИД и крэк, уличные банды и средства массовых коммуникаций, спутниковое телевидение, самолеты и глобальное потепление, было проще и легче, - как будто можно вернуться в те времена! И не в силах понять, отчего они по уши сидят в дерьме, эти люди начинают обвинять кого-нибудь, все равно кого - евреев, белых, черных, арабов, русских, сторонников абортов, противников абортов.
Я ничего не ответил. Трудно спорить с очевидными фактами.
Ричи поднялся и начал прохаживаться по комнате не слишком уверенными шагами.
- Белые обвиняют таких, как я, потому что свое место якобы я получил по квоте. Половина из них читает по складам, но уверена, что вполне справится с моей работой. Политики-сволочи, развалясь в кожаных креслах в квартирах с видом на реку Чарльз, внушают своим олухам избирателям, будто все проблемы проистекают оттого, что я лишаю их детей куска хлеба. Чернокожие твердят, что я им больше не брат, ибо живу на «белой» улице в практически «белом» квартале, и что я пытаюсь протыриться в средний класс. Вот именно - протыриться! Как будто если ты черный, то должен до гробовой доски оставаться на Гумбольдт-авеню, среди тех, кто, получая пособие, немедля тратит его на крэк. Протыриться! - снова воскликнул он. - Гетеросексуалы ненавидят педерастов, а те в последнее время уверяют, что готовы дать им... не что-нибудь, а отпор, хотя сам черт не знает, что они при этом имеют в виду. Лесбиянки ненавидят мужчин, мужчины - женщин, белые - черных, черные - белых, и каждый ищет, кого бы обвинить в своих бедах и неудачах. И в самом деле, на кой дьявол смотреть на себя в зеркало, если ты непреложно уверен: вокруг толпами бродят те, которые - ты в этом непреложно уверен - тебе в подметки не годятся?! - Он взглянул на меня. - Ты понимаешь, о чем я, или это пустое сотрясение воздуха?
Я пожал плечами:
- Каждому по той или иной причине надо кого-нибудь ненавидеть.
- Этот каждый слишком глуп, - сказал он.
- И слишком зол, - добавил я.
Мы помолчали, потом, все так же, не произнося ни слова, налили еще и выпили - на этот раз помедленней. Минут через пять Ричи спросил:
- Как ты, кстати, чувствуешь себя после сегодняшней передряги?
Сговорились они все, что ли?
- Нормально, - отвечал я.
- Правда?
- Правда. По крайней мере, мне так кажется. - Я поглядел на него, и мне почему-то захотелось, чтобы наши взгляды встретились. - Дженна была хорошим человеком. Порядочным человеком. И всего-то навсего... ей захотелось - раз в жизни, - чтобы об нее не вытирали ноги.
Ричи посмотрел на меня и, перегнувшись через стол, протянул стакан:
- Ты заставишь их заплатить за ее смерть, Патрик?
Я подался к нему. Мы чокнулись.
- С большими процентами. И пусть не обижаются.

Глава 15

Ричи ушел в первом часу ночи, а я вместе с бутылкой перебрался из офиса в квартиру. Не обращая внимания на моргающую красную лампочку автоответчика, включил телевизор, рухнул в свое кожаное кресло и, потягивая из горлышка, стал смотреть Леттермэна, но каждый раз, когда в кадре возникал приспущенный флаг, передо мной представала дергающаяся в пляске смерти Дженна. Обычно я не злоупотребляю горячительными, но на этот раз высосал «Гленливет» до донышка. Мне хотелось отрубиться и обойтись без снов.
Ричи сказал, что имя Сосия ему откуда-то знакомо, но - не более того. Я прикинул, что же мне известно. Куртис Мур - член шайки «Рэйвенские святые», Дженну он убил, вероятней всего, выполняя чье-то поручение, и поручение это дал ему Сосия, муж - или бывший муж - Дженны. Сосия состоял с сенатором Брайаном Полсоном в столь дружеских отношениях, что они фотографировались вместе. При нашей первой встрече сенатор шарахнул по столу кулаком, прибавив: «Это не шутки, Кензи!» Да уж, какие тут шутки. Дженну расстреляли. Больше - и значительно больше - сотни уличных головорезов, смерти не боящихся точат на меня зубы. Хороши шутки. Завтра предстоит ланч с Малкерном и его командой. Здорово я набрался. Дженна убита, Куртис Мур остался без ноги. Я пьян. Призрак в пожарной каске склубился из тьмы в углу за телевизором, экран стал расплываться перед глазами. Бутылка была пуста.
Герой ударил меня пожарным топором по голове, я вздрогнул и выпрямился в кресле. Тускло мерцал экран. Я осоловело поглядел на часы - четверть пятого утра. Жидкий огонь разливался где-то на уровне диафрагмы. Топор, снеся мне полчерепа, оголил нервы. Я выбрался из кресла и побрел в ванную, где меня долго выворачивало. Я спустил воду в унитазе и лег на холодный кафель пола. Комната насквозь провоняла «Гленливетом», страхом, смертью. Второй раз за трое суток меня тошнит. Может, это булимия?
Накатила очередная волна рвоты. Потом полчаса примерно я чистил зубы, потом шагнул под душ, потом сообразил, что забыл раздеться, и исправил это упущение. Когда все это кончилось, уже рассвело. Три таблетки тайленола - и я рухнул в постель, надеясь, что вместе с рвотой из меня вышло и все то, что томило меня страхом и не давало уснуть.
Следующие три часа я то проваливался в забытье, то выныривал из него, и, слава богу, никто не пришел ко мне в гости - ни Дженна, ни Герой, ни нога Куртиса Мура. Иногда и повезет.
- Ненавижу, - сказала Энджи. - Я... это... ненавижу.
- И зря. Тебе очень идет.
Она послала мне свой знаменитый взгляд и снова яростно заерзала по сиденью такси, оправляя юбку.
Дело в том, что Энджи надевает юбку примерно так же часто, как принимается за стряпню, но первое приносит мне гораздо меньше разочарования. И как бы она ни шипела, для нее, я думаю, все это вовсе не такая уж пытка, как она старается изобразить. Ее туалет - настолько обдуманный, чтобы при виде его невольно вылетало восторженное «ах!» - состоял из темно-клюквенной шелковой блузки и черной замшевой юбки. Волосы, откинутые со лба, она заколола над левым ухом, распустив их вдоль правой щеки, причем одна прядь завивалась как раз под глазом. В результате взгляд становился просто смертоносным. Юбка была ужасно узкая, и Энджи все время обдергивала подол и вертелась на сиденье, пристраиваясь поудобнее. Картина в целом получалась не слишком безотрадная.
На мне был серый двубортный костюм в «елочку» с едва заметной черной полоской. Пиджак обтягивал мне бедра, как того требовала нынешняя мода, но все же ее создатели к мужчинам обычно снисходительнее, чем к женщинам, а потому, садясь, я мог расстегнуться.
- Замечательно выглядишь, - сказал я.
- Сама знаю, что замечательно выгляжу, - сварливо отвечала мне Энджи. - Я мечтаю повстречать того, кто придумал покрой этой юбки - уверена, что это мужчина! - и натянуть ее на него: пусть попробует в ней сесть или сделать шаг.
Такси высадило нас на углу, напротив церкви Троицы.
Со словами "милости просим в отель «Копли-Плаза» швейцар распахнул перед нами дверь, и мы вошли. «Копли» - это нечто подобное «Ритцу»: тот и другой вознеслись задолго до моего рождения, тот и другой переживут меня намного. А если челядь в «Копли» не столь расторопна, как в «Ритце», то это, надо думать, оттого, что надобности нет - «Копли» все еще отчаянно пытается избавиться от своего статуса самого забытого отеля. Несмотря на многие миллионы, потраченные на ремонт, перепланировку и отделку, должно пройти еще много времени, прежде чем из нашей памяти изгладятся его темные коридоры и затхлая атмосфера. Начали владельцы с бара, и правильно сделали. Теперь я всегда ожидаю встретить там не Джорджа Ривза и не Боджи, а Берта Ланкастера в роли Хансекера, устраивающего прием при дворе, и прихорашивающегося Тони Кёртиса у его ног. Я сказал об этом Энджи.
- В чьей роли Ланкастер? - переспросила она.
- "Пьянящий аромат успеха", фильм такой был, невежда.
На этот раз Джим Вернан не встал при моем появлении. Вместе со Стерлингом Малкерном они сидели под темно-коричневой сенью дубовых панелей, призванных ограждать их взоры от окружающей банальности. Они заметили нас лишь в тот миг, когда мы приблизились к их уютному уголку. Джим начал было приподниматься, но я остановил его, и он просто подвинулся, давая нам место за столом. Ни верным псам, ни любящим супругам сравниться с конгрессменом не дано.
- Джим, - сказал я, - ты знаком с Энджи. Сенатор Малкерн, познакомьтесь с моим компаньоном Анджелой Дженнаро.
- Рада познакомиться, сенатор, - сказала она, протягивая ему руку.
Малкерн руку эту взял, поцеловал и, не выпуская из своей, подвинулся на диване, увлекая Энджи за собой.
- Нет, мисс Дженнаро, это я рад, - сказал он. Воплощенная обходительность. Энджи уселась рядом с ним, и лишь после этого он отпустил ее руку. Потом, вскинув бровь, взглянул на меня: - Компаньон, говоришь? - и хихикнул.
Джим, разумеется, подхватил. По моему мнению, следовало бы ограничиться легкой полуулыбкой.
- Где же сенатор Полсон? - осведомился я.
Малкерн, продолжая улыбаться Энджи, отхлебнул виски и сказал:
- С такой сослуживицей со службы за уши не оттащишь, а? Где же это Пат вас прятал?
В ответ Энджи улыбнулась совсем уж ослепительно - на все, как говорится, тридцать два зуба:
- В ящике.
- Да ну? - Малкерн сделал еще глоток. - Она мне нравится, Пат! Ей-богу, нравится!
- Не вам одному, сенатор.
Приблизился официант, принял заказ и, бесшумно ступая по толстому ковру, удалился. Малкерн вроде бы приглашал нас на ланч, но на столе были только стаканы. Может, здесь все подают в жидком виде? Джим прикоснулся к моему плечу:
- У тебя вчера выдался жаркий денек.
- В отца пошел! - воскликнул Малкерн, потрясая утренней «Триб». - Такой же герой! Читал? - Он ткнул пальцем в заголовок.
- Ничего, кроме комиксов, в руки не беру.
- Очень лестно о тебе отзываются. Знаешь... для твоего бизнеса это просто замечательно.
- А для Дженны Анджелайн - нет.
- Сам знаешь: «Взявший меч...» - пожал он плечами.
- Дженна была уборщицей, - сказал я. - Из того, что она брала в руки, ближе всего к мечу был нож, которым вскрывают конверты.
Малкерн снова пожал плечами, давая понять, что мнения своего не переменил. Такие, как он, не склонны осмысливать и толковать факты - пусть этим занимаются другие, - он эти факты создает.
- Мы с Патриком желали бы знать, означает ли гибель миссис Анджелайн, что наша работа окончена, - сказала Энджи.
- Боюсь, что нет, моя дорогая, - ответил он. - То есть совершенно определенно - нет.
Я обратился к услугам Пата - и вашим, разумеется, - чтобы найти некоторые документы. Пока они не окажутся передо мной на столе, вы по-прежнему работаете на меня.
Энджи улыбнулась:
- Мы с Патриком работаем на себя, сенатор.
Джим взглянул на меня, потом опустил глаза и принялся рассматривать свой стакан. Лицо Малкерна на миг окаменело, затем он с веселым недоумением поднял брови и спросил:
- Да? Отчего же в таком случае я подписал и отправил в ваше агентство чек?
Но Энджи нелегко было сбить с толку:
- Считайте это накладными расходами, сенатор. - Она поглядела на приближавшегося официанта. - Ага, вот и напитки. Благодарю вас.
Я готов был расцеловать ее.
- Скажи-ка, Пат, ты согласен с такой постановкой вопроса? - осведомился Малкерн.
- В весьма значительной степени, - ответил я и хлебнул пива.
- Да, кстати. - Малкерн откинулся на спинку дивана. - Она всегда ведет все ваши переговоры? И вообще, насколько я понимаю, играет первую скрипку?
- Первая скрипка не любит, когда о ней говорят в третьем лице, - сказала Энджи.
- Богат ли ассортимент напитков, сенатор? - спросил я.
- Ради бога, джентльмены, - сказал Джим и вскинул руку.
Если бы дело происходило на Диком Западе, в этот миг послышался бы грохот пятидесяти отодвигаемых стульев и салун мгновенно опустел бы. Но мы сидели в баре фешенебельного бостонского отеля, и Малкерну вряд ли бы подошел пояс с патронташем и двумя шестизарядными кольтами - слишком обширное у него было брюхо. И револьвер в Бостоне никак не может тягаться с подписью или даже с кляксой, поставленной в нужном месте и в нужное время.
Черные глаза Малкерна уставились на меня из-под нависших бровей - это был взгляд змеи, потревоженной в своем гнезде, взгляд пьяного и буйного забулдыги, нарывающегося на мордобой. - Патрик Кензи, - сказал он и подался вперед, ко мне. От него так разило виски, что сенатор был просто огнеопасен. - Патрик Кензи, - повторил он. - Послушай-ка теперь меня. Никогда, ни при каких обстоятельствах я не позволю, чтобы со мной в таком тоне говорил сын одного из моих лакеев. Твой отец, милый мой мальчик, служил мне... вот как собачки служат. И тебе, если хочешь чего-нибудь добиться в нашем городе, придется идти по его стопам. Потому что, - он перегнулся через стол и вдруг крепко ухватил меня за руку, - потому что, если ты мне будешь хамить, клиентов в твоей конторе будет не больше, чем на собрании «Анонимных алкоголиков» в день Святого Патрика. Одно мое слово - и тебе конец. Что же до твоей подружки, то, поверь мне, таска, которую устраивает ей ее измочаленный муженек, покажется ей детскими игрушками.
Энджи готова была выцарапать сенатору глаза, но я успокаивающе положил руку ей на колено. Потом полез во внутренний карман и достал ксерокопию того самого фотоснимка. Я держал ее так, чтобы он был вне пределов досягаемости Малкерна или Вернана, и улыбался едва заметно, холодно, ни на миг не отводя глаз от сенатора. Чуть подавшись назад, чтобы не угореть от перегара виски, я сказал:
- Сенатор, мой отец был одним из ваших лакеев. Вам видней. Однако сообщаю для вашего сведения, что до сих пор ненавижу эту сволочь, хоть его давно и нет в живых. А потому не старайтесь пробудить во мне сыновние чувства. Моя семья - это Энджи. Не он. И не вы. - Я рывком высвободил запястье из его цепких пальцев и в свою очередь стиснул его руку. - И вот еще что, сенатор... Если вы снова вздумаете угрожать мне, я очень сильно осложню вам жизнь... - и с этими словами шлепнул фотографию на стол перед ним.
Если Малкерн и узнал тех, кто на ней запечатлен, то виду не подал. Он все так же не сводил с меня сузившихся глаз - даже зрачки стали размером с булавочную головку. Концентрированный заряд ненависти исходил из них.
Поглядев на Энджи, я отпустил кисть сенатора и поднялся:
- Благодарю за внимание. - Потом потрепал Джима по плечу: - Всегда рад встрече с тобой, старина.
- Счастливо, Джим, - сказала Энджи.
Мы двинулись прочь.
Если бы мы дошли до дверей, уже осенью я сидел бы на пособии для неимущих. Если бы мы дошли до дверей, мне вскоре пришлось бы перебираться в Монтану, в Канзас, или в Айову, или в подобное же захолустье, где, по моим понятиям, царит такая тоска, что никому не хочется вводить эти штаты в сферу своего политического влияния. Если бы мы дошли до дверей, Бостон был бы для нас закрыт.
Мы были в четырех-пяти метрах от выхода, когда за спиной раздалось: «Патрик», - и я понял, что все же немного разбираюсь в природе человеческой. Энджи стиснула мою руку, и мы обернулись с таким видом, словно делали окликнувшему нас Джиму Вернану большое одолжение.
- Пожалуйста, вернитесь и сядьте.
Мы подошли к столу. Малкерн протянул руку:
- С утра я всегда малость не в духе. И потом - у меня слишком своеобразный юмор: не все понимают.
Я пожал ему руку:
- Бывает.
Он повернулся к Энджи:
- Мисс Дженнаро, уж вы простите старого брюзгу.
- Все забыто, сенатор.
- Называйте меня просто «Стерлинг», - с задушевной улыбкой он похлопал ее по руке. Просто воплощение искренней благожелательности и непритворной задушевности.
- Откуда это у тебя? - спросил Джим, кивнув на снимок.
- От Дженны Анджелайн.
- Но это ксерокопия.
- Именно.
- А оригинал? - спросил Малкерн.
- У меня.
- Пат, - сказал он, явно сдерживаясь, но продолжая улыбаться. - А ведь мы тебя наняли, чтобы ты нам документы вернул, а не копии.
- Пока я не разыщу остальные, этот побудет у меня.
- С какой стати? - спросил Джим.
Я ткнул пальцем в первую полосу газеты:
- Очень уж грязно становится. Не люблю. А ты, Энджи?
- И я не люблю.
Я поглядел на Малкерна и Вернана:
- Вот видите - мы не любим грязи. Оригинал останется у нас, и это нам поможет не вляпаться, не изгваздаться. А там видно будет.
- Помощь нужна, Патрик?
- Разумеется. Расскажите мне про Полсона и про Сосию.
- Неосмотрительно со стороны Брайана, - сказал Малкерн.
- В самом деле? - спросила Энджи.
- Идиотская неосмотрительность. То, что может себе позволить рядовой гражданин, непростительно публичному политику. - Он кивнул Джиму.
Тот сцепил пальцы в замок.
- Шесть лет тому назад сенатор Полсон развлекся... хм-м... с одной из проституток мистера Сосии. Это был, скажем так, кутеж. В данных обстоятельствах я вряд ли способен описать его более подробно, но вся эта увеселительная затея вылилась в нечто большее, нежели вечер с вином и женщинами.
- Ни одну из которых не звали миссис Полсон, - вставила Энджи.
Малкерн покачал головой:
- Да это в данном случае не важно. Она жена политического деятеля и понимает, чего от нее ждут в подобных ситуациях. Неприятности возникнут в том случае, если достоянием гласности станут документальные свидетельства этой веселой ночки. Брайан в настоящее время очень громко, хоть и молча, ратует за законопроект о борьбе с уличным терроризмом. Малейшее упоминание о связи с людьми такого сорта, как этот... мистер Сосия, - пиши пропало. Крах.
Мне ужасно хотелось спросить, как это можно ратовать «громко, хоть и молча», но я остерегся, опасаясь, что мой вопрос обнаружит дремучее политическое невежество. Вместо этого я осведомился:
- Как зовут Сосию?
- Марион, - ответил Джим.
Малкерн посмотрел на него.
- Марион, - повторил я. - А каким образом на сцену вышла Дженна? Как она получила эти фотографии?
Перед тем как ответить, Джим вопросительно взглянул на Малкерна и, получив некое телепатическое дозволение, сказал:
- Мы пришли к выводу, что, скорей всего, Сосия попытался его шантажировать, для чего и прислал ему эти снимки. Сами можете судить, до какой степени Брайан напился в ту ночь. Он, что называется, отключился в своем кресле, оставив фотографии у себя на столе. Потом пришла Дженна для обычной уборки, и мы полагаем...
- Минутку, - перебила его Энджи. - Вы хотите сказать, что Дженна была так возмущена снимками, что забрала их? Забрала, сознавая, что в этом случае за ее жизнь никто не даст и ломаного гроша? - В голосе ее звучало явное недоверие.
Джим пожал плечами.
- Поди пойми этот сброд, - сказал Малкерн.
- Но зачем же Сосии было убивать ее? - спросил я. - Мне кажется, он вряд ли хотел, чтобы фотографии, где Полсон снят с каким-то наркоманом, стали, как вы выражаетесь, достоянием гласности.
Малкерн рта еще не успел открыть, а я уже наперед знал, что он скажет. Хотелось бы знать, зачем я вылез с этим вопросом, наперед зная ответ.
- Поди пойми этот сброд, - повторил он.

Глава 16

Остаток дня мы провели в праздности.
Мы вернулись в офис, я флиртовал с Энджи, а она сказала мне, что я мало-помалу оживаю, и телефон молчал, и никого не занесло на нашу колокольню. Из соседней забегаловки нам принесли пиццу, мы выпили несколько банок пива, и попутно я продолжал вспоминать, как смотрелась на заднем сиденье такси ерзающая в черной замшевой юбке Энджи. Поглядев на меня, она угадала ход моих мыслей и обозвала извращенцем. Между прочим, именно в этот раз у меня в голове крутилась совершенно невинная мысль об оплате счетов за междугородные разговоры, но на фоне всех прочих и весьма многочисленных разов мысль эта, конечно, померкла.
У Энджи всегда складывались совершенно особые отношения с окном, возле которого стоял ее стол. Половину рабочего времени она проводила, уставясь в него и покусывая нижнюю губу или постукивая карандашом по нижним зубам. Было очевидно, что мысли ее при этом витают где-то очень далеко. Но сегодня создавалось впечатление будто для нее одной в окне крутят увлекательное кино. Когда я спрашивал ее о чем-нибудь, она неизменно отвечала: «М-м?», и казалось, что находится вообще в другом полушарии. Я догадался, что подобная рассеянность связана с Филом, и особенно не приставал.
Мой пистолет по-прежнему лежал в полицейском управлении, и я не собирался ходить по городу, имея при себе из оружия только детородный орган и надежду на благополучный исход встречи с «Рэйвенскими святыми», которые, вероятно, меня ищут. Нет, нужен был ствол, причем совершенно чистый, поскольку в нашем штате закон очень косо смотрит на тех, кто носит незарегистрированное оружие. Энджи на тот случай, если нам в какой-либо ситуации придется выступать в паре, тоже требовалось нечто огнестрельное. И потому я позвонил Буббе Роговски и попросил его добыть два «непаленых» пистолета. «Без проблем, - ответил он. - К пяти получишь». Как будто я пиццу заказал.
Затем я позвонил Дэвину Эмронклину. Он служит в оперативном подразделении по борьбе с бандитизмом - недавно созданном и находящемся под патронажем мэра. Дэвин, несмотря на малый рост, человек очень могучий, и те, кто пытается сделать ему бобо, только навлекают на себя его гнев. Если все его рубцы и шрамы вытянуть в линию, выйдет, наверно, целая миля. Незаменимый человек практически во всех ситуациях, кроме разве что коктейль-парти на Бикон-Хилл.
- Рад был бы с тобой потолковать, - сказал он. - Но у меня чертова уйма неотложных дел. Давай-ка завтра встретимся на похоронах. И не слушай этого засранца Ферри, ты молодец, что завалил Куртиса.
Я повесил трубку, чувствуя, как в груди, словно после доброго глотка горячительного в сырой вечер, разливается приятное тепло: если Бубба будет прикрывать мне тыл, а Дэвин - фланги, я могу чувствовать себя в большей безопасности, чем презерватив на конгрессе кастратов. Но сейчас же меня осенило: если кто-то по-настоящему хочет убить тебя - уповай только на счастливый случай. Не на Господа Бога, не на армию и уж подавно не на себя самого. Я должен надеяться, что, когда дело дойдет до мести, мои враги окажутся слишком глупы или нерасчетливы. Это единственное, что способно меня спасти.
- Эй, красотка, как наши дела? - окликнул я Энджи.
- А? - вздрогнула она.
- Я спрашиваю, как дела, красотка?
Карандаш забарабанил по зубам. Энджи, не снимая задранных на подоконник ног, чуть развернула свое кресло в мою сторону.
- Эй, - сказала она.
- Что?
- Больше так не делай, ладно?
- Чего «не делай»?
Она повернула ко мне голову, и наши глаза встретились.
- Больше не обращайся ко мне так. Никогда. Или хотя бы - не сейчас.
- Прости, мамочка, я больше не буду.
Энджи развернулась лицом ко мне, и ноги ее оказались на полу.
- И этого тоже не надо. Не строй из себя невинного младенца. Ты - не невинный. - Она посмотрела в окно и вновь перевела взгляд на меня. - Знаешь, Патрик, ты временами бываешь ужасной скотиной. Ты знаешь об этом?
Я поставил банку с пивом на край стола:
- Неужели?
- Да вот представь себе, - отвечала она. - Ты думаешь, мне это легко?.. Легко?.. Приходить сюда каждый день из моего дома... будь он проклят... И работать с тобой, а ты называешь меня красоткой, и заигрываешь со мной, и пялишься на меня, у тебя уж прямо рефлекс, черт бы взял его и тебя! И я... больше этого не... желаю! - Она яростно потерла лицо обеими руками и с глухим стоном запустила их в волосы.
- Энджи... - сказал я.
- Ну что «Энджи», «Энджи»! - Она пнула нижний ящик своего стола. - Ей-богу, Патрик, между этим жирным похабником Малкерном, Филом и тобой... я... я просто не знаю.
В горле у меня стоял ком величиной с небольшую собачку, но все же я сумел выговорить:
- Чего ты не знаешь?
- Ничего не знаю! - Она закрыла лицо ладонями, потом отняла их и взглянула на меня. - Я вообще больше ничего не знаю! - Она вскочила так резко, что вертящееся кресло совершило полный оборот и повернулось к входной двери. - И меня тошнит от идиотских вопросов!
Энджи выбежала из комнаты. Каблуки ее защелкали по ступеням как пули. Перед глазами у меня плавала какая-то пелена. Звук шагов замер. Я выглянул в окно, но никого не увидел. В свете уличного фонаря тускло поблескивала исцарапанная светло-коричневая крыша ее автомобиля.
Прыгая в темноте через три ступеньки, я бросился по вьющейся и обрывающейся в черную пустоту винтовой лестнице. Энджи стояла в нескольких шагах от нижней ступеньки, привалившись к стенке исповедальни. Во рту торчала дымящаяся сигарета, в сумку она прятала зажигалку.
Я встал как вкопанный.
- Ну? - сказала она.
- Что «ну»? Ради бога, Энджи, не начинай все сначала. Для меня все это - как гром среди ясного неба. - Я осекся, переводя дыхание, а она смотрела на меня потемневшими непроницаемыми глазами, и в них я прочел, что вызов брошен и следует поскорее сообразить, что делать дальше. - Я понял, Энджи, понял, в чем беда... У тебя слишком много мужчин-сволочей - Малкерн, Фил, я...
- Не все они - мои мужчины.
- Ну, я неправильно выразился. Но все же, Энджи, что стряслось?
Передернув плечами, она стряхнула пепел на мраморный пол.
- Гореть мне в аду за это.
Я ждал.
- Ничего не стряслось, Патрик, и все плохо. Все Вчера, когда я думала об этой истории, в которой ты чудом - просто чудом! - уцелел, множество всяких других мыслей пришло мне в голову. Господи Боже, и это - моя жизнь? Фил? Дорчестер? - Она обвела рукой церковь. - Это вот? Я прихожу на работу, пикируюсь и перешучиваюсь с тобой, развлекаю тебя, потом иду домой, где меня раз или два в месяц избивают, сплю с этим подонком - иногда в ту же ночь - и... И все? Так кто же я такая?
- Кто сказал, что это должно продолжаться вечно?
- Да-да, Патрик, ты прав. Завтра с утра пораньше пойду в нейрохирурги.
- Я могу...
- Не можешь. - Она уронила окурок и раздавила его подошвой. - Для тебя все это игра, забава. Ты спрашиваешь себя: «Ну, а какова она в постели?» А потом, когда получишь ответ на свой вопрос, отвалишь в сторонку. - Она покачала головой. - А ведь это моя жизнь. Не игра.
Я кивнул.
Она улыбнулась - жалобно так, и в неверном свете, лившемся справа сквозь зеленое витражное окно, я заметил, что глаза ее увлажнились.
- Кто бы мог подумать, а? Смешно, правда?
- Нет, - ответил я. - Не смешно.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art