Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ : Гл. 9-12

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ:Гл. 9-12

 Глава 9

- Симона, сядь, прошу тебя. - Все, что Дженна произносила, звучало усталой мольбой.
Мы приехали минут десять назад, и все это время пытались совладать со своенравием Симоны. Она уже успела дважды пихнуть меня, проходя мимо, а сейчас направлялась к телефону.
- Мало того, что вломился в мой дом, так еще будет мне указывать, что можно, а чего нельзя, - сказала она сестре, а потом посмотрела на Энджи. - И пусть не вздумает устроить стрельбу, соседи наверху услышат. - Ей, наверно, показалось, что на этот раз она сумеет добраться до телефона.
- Симона, - спросил я, - вы кому собрались звонить? В полицию? Отлично.
- Положи трубку, Симона, - снова взмолилась Дженна. - Пожалуйста.
Энджи выказывала явные признаки раздражения. Терпение не входило в число ее основных добродетелей. Поднявшись, она вырвала телефонный шнур из стены.
Я закрыл глаза, потом открыл глаза и сказал так:
- Дженна, я частный детектив. Перед тем как кто-либо из нас решится что-либо предпринять, мне надо поговорить с вами.
Симона взглянула на телефон, на нас с Энджи, наконец, на сестру и сказала:
- Приляг, девочка моя, твоя кроватка ждет тебя, - и опустилась на диван.
Энджи уселась рядом:
- У вас здесь очень мило.
Что правда, то правда. Квартира была маленькая, и не могла похвастать удачным расположением, и вид из окна наводил тоску, но Симона, без сомнения, была наделена отличным вкусом и редкостной чистоплотностью. На полу ни соринки, светлая мебель сверкает полировкой. Кушетка, на которой сидели Симона и Энджи, была светло-кремового цвета. Гигантскую подушку в наволочке под цвет покрывала Энджи подтянула к себе, намереваясь по своему обыкновению положить ее на колени и обхватить руками. Дженна устроилась в кресле красного дерева справа от дивана, а я - в таком же слева. В четырех футах от окон пол был немного выше, так что получалось нечто вроде подиума, где стояли журнальный столик, деревянная подставка с телефоном и сверху спускалось какое-то вьющееся растение. За спиной Дженны полстены занимали книжные полки, и я увидел на них стихи Никки Джованни, Майи Анжелу, Элис Уолкер, романы Болдуина, Райта, Гарсия Маркеса, Тони Моррисон, Пета Декстера, Уолкера Перси и Чарльза Джонсона.
Я поглядел на Симону:
- В какой школе вы учились?
- Таскеджи, - ответила она, слегка удивившись.
- Хорошая школа, - сказал я. Один мой приятель играл там в мяч примерно год, пока не обнаружил, что не создан для этого. - И библиотека у вас хорошая.
- Вы хотите сказать: черномазая, а туда же - книжки читает...
- Да, Симона, именно это я хочу сказать, - ответил я со вздохом и повернулся к Дженне: - Почему вы ушли со службы?
- Тысячи людей ежедневно увольняются.
- Это верно, но я хочу знать, что побудило именно вас?
- Потому что не хотела больше горбатить на них. Взяла и бросила.
- А перед тем как взять и бросить, взяли еще кое-какие документики.
Дженна растерялась. И Симона тоже. Может быть, обе вовсе не притворялись, но если Дженна и в самом деле взяла документы, то с полуслова понять, о чем я говорю, не самая мудрая тактика.
- О чем вы? - спросила Симона.
Дженна пытливо и пристально взглянула на меня, разглаживая ладонями юбку. Она раздумывала о чем-то и на миг появившееся в глазах осмысленное выражение смыло измученное безразличие, подобно тому, как волна смывает мусор с палубы. Но вот волна отхлынула, и глаза снова потухли.
- Симона, - сказала она. - Мне надо поговорить с этим человеком наедине.
Симоне это не понравилось, но, помедлив минуту, они с Энджи поднялись и вышли на кухню. Я слышал доносившиеся оттуда голоса - Симона говорила громко и раздраженно. Впрочем, Энджи прошла в этом смысле хорошую школу. И немудрено - когда живешь с человеком, склонным к внезапным вспышкам ярости, к ни на чем не основанным приступам ревности, к взятым с потолка обвинениям, то поневоле научишься обращаться с любым враждебно настроенным к тебе собеседником, который оказался с тобой наедине в замкнутом пространстве. И когда ей приходится иметь дело с людьми, считающими себя жертвой мирового заговора, направленного против них лично, или с личностями непредсказуемыми, или, наоборот, с теми, чей гнев можно объяснить и предвидеть, Энджи каменеет наподобие статуи, а взгляд ее обретает такую силу, что под его воздействием беснующийся человек очень скоро выдыхается и слабеет. Дальше одно из двух: либо подчиниться его бестрепетной ясности, сникнуть перед его пугающей проницательностью - либо разъяриться еще больше (это и происходит с Филом) и потерять человеческий облик. Мне ли не знать - я сам раз или два оказывался под прицелом этого взгляда.
...Дженна сидела, неотрывно уставившись в пол, и продолжала тереть ткань юбки, так что еще немного - и протерла бы на коленях дыру.
- Может быть, все-таки скажете, зачем вы явились за мной? - наконец произнесла она.
Я и сам подумывал об этом. Мне случалось ошибаться в людях. Бывало такое. Обычно я исхожу из того, что каждый человек полон дерьма, пока не доказано обратное, и подобный подход уже сослужил мне хорошую службу. Однако бывает, что, когда я думаю - обратное доказано, обнаруживается все то же дерьмо, разве что обнаруживается оно чуть погодя, и узнавать такое обидно до боли. Мне не показалось, что Дженна - лгунья.
- У вас находятся некоторые документы, - сказал я. - Меня наняли, чтобы я вернул их по принадлежности. - Я развел руками, повернув их ладонями вверх. - Вот и все.
- Документы?! - не сказала, а выплюнула она. - Документы?! - Поднявшись на ноги, она принялась расхаживать по комнате, и в эту минуту показалась существом куда более сильным и решительным, чем ее сестра Симона. Теперь она смело встречала мой взгляд, не отводя покрасневших, пристальных глаз, и я в очередной раз убедился, что измученными и запуганными люди не рождаются, а становятся. - Позвольте вам заметить, мистер Кензи, - она наставила на меня указательный палец, - что это чушь собачья! Документы! - Вновь опустив голову так, что в поле ее зрения попадали только шашки паркета, она заметалась взад-вперед в тесном пространстве комнаты. - Документы! - повторила она. - Ладно, можете и так их назвать. Пожалуйста! Называйте как хотите.
- Ну а вы как их назовете, миссис Анджелайн?
- Никакая я не «миссис».
- Хорошо. Как вы их назовете, мисс Анджелайн?
Она подняла голову, поглядела на меня, содрогаясь от ярости всем телом. Глаза еще сильнее налились кровью, подбородок вздернулся.
- Всю жизнь я никому не была нужна. Ясно?
Я неопределенно промычал.
- Не нужна! - повторила она. - Никому в целом свете! Нет, разумеется, меня используют, но это совсем другое дело. Мне говорят: «Дженна, вымой кабинет номер сто пять». Или «Дженна, сходи в магазин!» Или даже совсем ласково: «Дженна, милочка, приляг вот здесь со мной!» Но, сделав свое дело, они вновь относятся ко мне как к мебели. Есть я - хорошо, нет меня - еще лучше. Другая найдется мыть и чистить, бегать в магазин или ложиться. - Подойдя к стулу, она принялась шарить в сумке, покуда не выудила оттуда пачку сигарет. - Десять лет назад бросила, а теперь вот опять. - Она закурила, затянулась и выпустила такое облако дыма, что оно заволокло маленькую комнату. - Нет у меня никаких документов, мистер Кензи! Ясно вам? Документов - нет!
- А что ж тогда есть? - спросил я, подавшись вперед и вертя головой влево-вправо, как на Уимблдонском турнире, потому что Дженна стремительно вышагивала из угла в угол.
- Но вдруг, мистер Кензи, - продолжала она, словно не слыша, - вдруг я делаюсь всем нужна и необходима, нанимают людей вроде вас или еще похуже, ищут Дженну, выслеживают Дженну, хотят поговорить с Дженной, выцарапать у Дженны то, что у нее есть. Вдруг, в мгновение ока я всем стала нужна! - Крепко сцепив челюсти, она подошла почти вплотную, сигарета нависла надо мной, как нож гильотины. - Никто не получит этого, мистер Кензи. Слышите? Никто! Никому не отдам. А если отдам, то сама буду решать кому. Сама! Я получила то, что мне надо. Поживу для себя! Пусть другие теперь бегают для меня за покупками! Пусть теперь они поработают на меня - для разнообразия! Пусть они превращаются в мебель, как только надобность в них минет! Теперь я буду их использовать! - Она ткнула сигаретой вперед, чуть не попав мне в глаз. - Отныне я решаю, я, Дженна Анджелайн! - Она жадно затянулась. - То, что у меня есть, не продается.
- Зачем тогда?..
- Для справедливости, - донеслось до меня вместе с новым клубом дыма. - И от этой справедливости очень многим не поздоровится, мистер Кензи.
Я видел ее руку, которая тряслась так, что сигарета плясала в пальцах, словно плот на волнах.
Я слышал страдание в ее глухом, надтреснутом голосе. Ей крепко досталось. Дженна Анджелайн была испугана, обозлена, измучена, но, в отличие от многих и многих других, оказавшихся в подобной ситуации, еще и опасна. Потому что в ее распоряжение попало нечто такое - так ей, по крайней мере, казалось, - что сможет защитить ее в этом мире. Мир, однако, устроен несколько иначе, и люди, подобные Дженне, похожи на бомбу с часовым механизмом: они не могут отправить в преисподнюю кого бы то ни было, не погибнув при этом сами. Я вовсе не хотел, чтобы с ней случилась какая-нибудь беда, но еще меньше мне хотелось, чтобы меня пристукнуло осколком, когда эта бомба взорвется.
- Вот в чем сложность, Дженна, - заговорил я. - Мы называем дела такого рода «найди-и-позвони», ибо платят мне только за то, чтобы я вас отыскал и оповестил клиента. Прочее меня не касается. Повесив трубку, я немедленно выхожу из игры. Клиент волен подать в суд, заявить в полицию или как-нибудь решать свои проблемы с вами собственными средствами. Я в это вмешиваться не стану. Я...
- Вы - ищейка, - перебила она. - Бегаете, уткнув нос в землю, обнюхиваете кусты и кучки свежего дерьма, пока не обнаружите лисицу. Потом отскакиваете назад, не мешая охотникам застрелить ее. - Она смяла сигарету в пепельнице.
Нельзя сказать, чтобы эта аналогия пришлась мне по вкусу, но вне зависимости от этого Дженна была не слишком далека от истины. Она уселась напротив, глядя на меня, и я стойко выдержал ее взгляд. В темных глазах причудливо перемешались давний, застарелый страх и неистребимая храбрость кошки, загнанной в угол; так смотрят люди, которые хоть и не до конца уверены, что приняли верное решение, но убедили себя в том, что им остается один выход - идти напролом. Такой взгляд появляется у человека, когда у него душа разодрана в клочья, когда он собирает все силы для последнего отчаянного броска. В глазах Стерлинга Малкерна, Джима Вернана или Брайана Полсона ничего подобного не увидишь. На лице Героя, или президента компании, или «капитана индустрии» такого выражения не встретишь. Что же касается почти всех остальных, всех, кто не принадлежит к их числу... Бывает, бывает.
- Скажите мне, Дженна, как, по-вашему, я должен поступить?
- Кто вас нанял?
Я покачал головой.
- Ну и не надо, я и так знаю. Это либо сенатор Малкерн, либо Сосия. Но тот захотел бы, чтоб вы пришили меня на месте... Значит, сенатор.
Что это еще за Сосия?
- Этот Сосия имеет какое-нибудь отношение к Роланду?
Если бы я попал ей в лоб кегельным шаром, эффект вряд ли получился бы более ошеломительным. Она на мгновение закрыла глаза и просто окаменела.
- Что вам известно о Роланде?
- Ничего хорошего.
- Постарайтесь ему не попадаться, - сказала она. - Вы слышите? Держитесь от него подальше.
- Мне только это и говорят.
- Вы слышали, что я сказала.
- Кто он такой?
Теперь головой покачала она.
- Ладно, а что собой представляет Сосия?
Она снова покачала головой.
- Я же не смогу помочь вам, Дженна...
- А я и не прошу, чтобы мне помогали.
- Ну что ж... - Я поднялся, подошел к телефону, включил его в сеть и начал набирать номер.
- Куда вы звоните? - спросила она.
- Клиенту. Сможете с ним поговорить. Я свое дело сделал.
- Погодите.
- Стерлинга Малкерна, пожалуйста.
Электронный голос на том конце только начал сообщать мне точное время, когда Дженна снова вырвала штекер из розетки. Я обернулся и посмотрел на нее:
- Ну и что? Я ведь могу оставить вас здесь, пойти на улицу и позвонить из первого попавшегося автомата.
- А что, если...
- Что «если»? - перебил я. - Дорогая моя, вы вправду полагаете, что я не найду более увлекательного занятия, чем торчать тут с вами? У вас на руках карты? Откройте их.
- Какого рода документы вы хотите найти?
Нимало не покривив душой, я ответил:
- Материалы к готовящемуся законопроекту.
- Да ну? В этом случае, мистер Кензи, вас обманули. То, что есть у меня, не имеет никакого отношения к законопроектам, к политике и вообще к нашему сенату.
В этом городе все имеет отношение к политике, но я предпочел не уточнять.
- А к чему они... ладно, черт с ними! Что у вас за бумаги, мисс Анджелайн?
- Я храню их в сейфе в Бостоне. Если хотите знать, что именно там лежит, вам завтра придется съездить туда к открытию. Вот тогда мы и поймем, из чего вы сделаны.
- С какой это стати мне с вами ехать в Бостон? Вот возьму и позвоню своему клиенту прямо сейчас...
- Я разбираюсь в людях, мистер Кензи. Я бедная негритянка, иными талантами не блистаю, но этот - при мне. А вы... Вам, может, и не претит становиться чьей-то ищейкой, но в мальчики на побегушках вы явно не годитесь.

Глава 10

- Ты рехнулся окончательно? - свистящим шепотом осведомилась Энджи. Мы с ней сидели у окна, глядя на улицу. Дженна и Симона были на кухне, где шел, вероятно, точно такой же разговор.
- Не нравится идея?
- Нет, не нравится.
- Плюс-минус двенадцать часов погоды не делают.
- Какую чушь ты несешь, Патрик! Нас наняли найти ее и сообщить Малкерну. Отлично. Мы нашли ее. Теперь остается позвонить и ехать домой.
- Не думаю.
- Ах, ты не думаешь?! - прошипела она. - А тебе не приходило в голову, что у меня тоже есть право голоса?! Мы равноправные партнеры.
- Я знаю...
- Что-то не похоже! У меня тоже есть лицензия, ты что, забыл об этом? Да, это ты основал наше агентство, но в этом улье есть капля и моего меда! В меня стреляли, меня били, я сутками не смыкала глаз, когда надо было выследить подозреваемого.
Я буквально вытрясла из окружного прокурор решение возбудить обвинение против Бобби Ройса. Так что у меня тоже есть право голоса.
- И что же говорит твой голос?
- Что это идиотская затея. Что мы должны выполнить заказ и ехать домой.
- А я тебе на это скажу... - начал я и осекся. - А я тебя прошу довериться мне и дать мне время до утра. Черт возьми, Энджи, нам все равно придется ждать. Ты считаешь, что Малкерн вскочит посреди ночи с кровати и помчится в Уикхэм? Сомневаюсь.
Она призадумалась над моими словами. Ее оливковая кожа в слабом свете лампочки казалась почти кофейной, пухлые губы плотно сжались.
- Может быть, может быть, - проговорила она.
- Ну, так в чем же дело, - сказал я и стал подниматься.
Она придержала меня за руку:
- Больно ты шустрый. Логика у тебя безупречна, но вот насчет мотивов я сомневаюсь.
- Каких еще мотивов?
- Тебя надо спросить каких.
Я со вздохом опустился на стул и поглядел на Энджи самым своим чистым и искренним взглядом:
- Мотив тут один-единственный: отчего бы нам не разузнать все, что сумеем, раз уж представилась такая возможность?
Она медленно покачала головой, рассматривая меня внимательно и не без сожаления. Потом провела рукой по волосам, взъерошив свою челку.
- Патрик, пойми, Дженна - это не кошка под дождем. Она взрослая женщина, совершившая преступление.
- Не уверен.
- В любом случае нас с тобой это не касается. Мы же не социальные работники.
- К чему ты клонишь, Энджи? - спросил я, внезапно почувствовав ужасную усталость.
- Ты лукавишь с самим собой. Или со мной. - Она встала. - Ладно, будь по-твоему. Действительно, не все ли равно? Но вспомни кое-что...
- Да?
- Вспомни, что, когда Джим Вернан спросил, беремся ли мы за это дело, я очень хотела отказаться. И не ты ли сказал мне тогда, что с Малкерном и его прихлебателями проблем не возникнет?
- Сказал и готов повторить сейчас.
- Очень на это надеюсь, Патрик. Потому что дела наши не столь блестящи, чтобы можно было позволить себе провалить такой заказ.
С этими словами она вышла из гостиной и направилась на кухню.
Я увидел в оконном стекле свое отражение. Кажется, оно тоже было мной недовольно.
Я поставил машину напротив дома - так, чтобы она была видна из окна. Пока ничего не разбили, не попытались вскрыть или угнать, и я вознес хвалу небесному покровителю автомобилистов.
Энджи вышла из кухни и позвонила мужу, чтобы предупредить - ночевать не приедет. Вполне предсказуемая реакция не заставила себя ждать - отчетливо слышный голос Фила забубнил о том, что у него, мать вашу так и так, тоже есть потребности. На лице Энджи появилось безразличное, отсутствующее выражение, она опустила трубку на колени и на миг прикрыла глаза. Потом повернулась ко мне:
- Обойдешься без меня?
Я кивнул:
- Вполне. Приезжай завтра в офис часам к десяти.
Она вновь прижала трубку к уху и произнесла несколько слов - так неясно и мягко, что меня затошнило. Потом положила трубку и исчезла.
Я убедился, что других телефонных аппаратов в доме нет, и забаррикадировал дверь черного хода - бесшумно войти никому бы не удалось. Потом я присел у окна и прислушался. Сквозь стену до меня донеслись голоса из спальни - это Дженна все еще пыталась объяснить сестре, что происходит.
До этого Симона прокудахтала что-то насчет похищения и взятия в заложники, вывалив на меня кучу обвинений в нарушениях федерального законодательства. Похоже, слова вроде «насильственное удержание» и прочая чушь произносились сквозь слезы. Когда мне это надоело, я объяснил ей, что существует единственная альтернатива моему вмешательству - дела Дженны будут незамедлительно и в полном согласии с законом решены Стерлингом Малкерном и компанией. Только после этого Симона заткнулась.
Голоса в спальне смолкли, и спустя несколько минут я услышал скрип открываемой двери, а потом в оконном стекле чуть выше моего плеча возникло отражение Дженны. На ней была просторная майка поверх старых серых штанов, и ни капли косметики на лице. В руке она держала две жестянки с пивом и, когда я повернулся, протянула мне одну.
- Я поклялась Симоне, что возмещу эту недостачу, - сказала она.
- Ну, разумеется.
Улыбнувшись, она присела у окна напротив меня.
- Еще она велела передать, чтоб вы не смели лазить в ее холодильник. Она не желает, чтобы вы прикасались к ее припасам.
- Законное требование, - сказал я, вскрывая банку. - Ничего, вот вы обе ляжете спать, а я передвину всю мебель, только чтобы насолить вашей Симоне.
Дженна отхлебнула пива.
- Симона хорошая, просто озлобилась немножко.
- На кого же она злится?
- Как вам сказать? На весь мир вообще, а на белых мужчин в особенности.
- Полагаю, я мало способствовал тому, чтобы ее отношение к белым мужчинам изменилось.
- Правильно полагаете.
Сейчас, сидя у окна, с банкой пива на коленях, Дженна, откинувшая голову на спинку кресла, казалась почти безмятежно спокойной. Ненакрашенная, она выглядела моложе и не такой измученной. «Когда-то, наверно, была недурна собой», - подумал бы какой-нибудь встречный прохожий, выйди она сейчас на улицу. Я попытался представить себе юную Дженну Анджелайн, лицо которой сияло доверием к миру, потому что она была молода и полна иллюзий и свято верила, будто молодость и красота дают ей лишние шансы. Попытался - и не смог. Время слишком тяжко прошлось по ней.
- Вашей спутнице, кажется, все это не слишком нравится.
- Совсем не нравится. Она считала, что следует ограничиться телефонным звонком клиенту да ехать спать.
Дженна кивнула и сделала еще глоток пива, потом чуть качнула головой:
- Порой я не понимаю свою сестру.
- Чего именно вы не понимаете? - спросил я.
- Не понимаю, откуда в ней столько ненависти.
- В нашем мире есть что ненавидеть.
- Знаю, - сказала она. - Можете мне поверить. Уж чего-чего, а этого в избытке... Выбирай себе по вкусу любое - и упивайся своей ненавистью. Но Симона как будто ненавидит все. А иногда...
- Что?
- Иногда мне кажется, что, не будь этой ненависти, она не знала бы, куда себя девать. У меня, скажем, есть веские причины ненавидеть то, что я ненавижу. А вот Симона... я не уверена, что...
- Что она заработала себе право на ненависть?
- Именно, - кивнула она.
Я задумался над этим. Спорить тут не приходилось. С тех пор как я начал заниматься своим делом, я узнал о способности ненавидеть больше, чем о чем-нибудь другом.
Дженна сделала еще глоток.
- И еще мне кажется, мир заботится о том, чтобы ненависть наша не угасала. Но давать отпор, еще не успев подумать и понять, как скверно все это может обернуться и что именно мир способен сделать с тобой, когда возьмется за тебя всерьез... по-моему, это просто глупо.
- Верные ваши слова, - сказал я и взялся за пиво.
Дженна чуть заметно улыбнулась и приподняла свою банку, словно чокаясь. Тут я понял то, что некоей частью души знал с самого начала, с той минуты, как мне показали ее фотографию, - Дженна мне нравится.
Минуту-две спустя она допила пиво и отправилась в спальню, а на пороге, не оборачиваясь, слегка помахала мне рукой.
Ночи, казалось, не будет конца, я ерзал в своем кресле, пытаясь устроиться поудобнее, расхаживал по комнате, разглядывал из окна машину. Энджи уже дома, уже исполняет свою партию в том уродском и мучительном спектакле, который она именует супружеством. Горькие слова, одна-две оплеухи, выкрикнутые попреки - и в кровать. Любовь, понимаешь. Я снова стал ломать голову над тем, почему все-таки она остается с Филом, какие же чувства должны обуревать шикарную и умную бабу, чтобы она покорно барахталась в дерьме столько лет, но, прежде чем я окончательно соскользнул в глубины фарисейства, моя ладонь легла на живот, ощутив лоскут шершавой кожи, неизменно напоминавший мне, какую цену порой приходится платить за любовь - пусть даже совсем не самую возвышенную.
Спасибо, отец.
Здесь, в тишине и темноте гостиной, я припомнил заодно и собственный брак, длившийся, если не ошибаюсь, минуты полторы. Энджи и Фил, по крайней мере, преданы своей изломанной любви, или хоть памяти о ней, а у нас с Рени не было и этого. Если мой брак чему-нибудь и научил меня в отношении любви, то лишь тому, что любовь проходит. И я, глядя из окна гостиной Симоны Анджелайн на пустынную улицу, подумал: не потому ли мне удается добиваться успеха в своем деле, что в три часа ночи, когда весь мир спит, я все еще на ногах и делаю свою работу, ибо никаких более увлекательных вариантов времяпрепровождения у меня нет.
Я разложил пасьянс и попытался внушить себе что вовсе не голоден. Потом решил было совершить налет на Симонин холодильник, но поостерегся - хозяйка вполне могла подстроить ловушку: полезешь, например, за горчицей, заденешь проводок - и получишь стрелу меж глаз.
Бледно-золотистая полоска, приподняв черный купол ночи, возвестила о наступлении рассвета, потом за стеной зазвонил будильник, и вскоре я услышал, как зашумела в ванной льющаяся вода. Потягиваясь, пока хруст костей и суставов не удовлетворил меня, я начал обычную утреннюю разминку: пятьдесят раз присел, пятьдесят - отжался. К тому времени, когда я завершил свой комплекс, обе сестры, уже одетые и готовые к выходу, стояли в дверях гостиной.
- Вы ничего не брали из холодильника? - осведомилась Симона.
- Брать не брал, - сказал я. - Но не исключено, что я перепутал его с туалетом. Я, знаете ли, чертовски устал вчера, так что ничего удивительного. Помнится, там были какие-то овощи...
Симона опрометью кинулась на кухню. Дженна, поглядев на меня, покачала головой:
- Вы, наверно, считались самым остроумным в классе.
- Настоящий юмор с годами не тускнеет.
Симоне надо было на службу, и я всю ночь дебатировал сам с собой вопрос: можно ли отпускать ее из дому? В конце концов я пришел к выводу, что она не обнаруживает тенденции к сестроубийству, а потому можно надеяться, что язык у нее будет за зубами.
Глядя вслед ее отъезжающей машине, я спросил Дженну:
- А этот самый Сосия знает о Симоне?
Дженна, облаченная в кардиган, хотя столбик термометра неуклонно подползал к тридцати и не собирался останавливаться, ответила:
- Да, они встречались. Давным-давно. В Алабаме.
- Когда она перебралась на север?
- Месяца два назад.
- И вы можете поручиться, что Сосии это неизвестно?
Она поглядела на меня, как на чокнутого:
- Будь ему это известно, нас бы обеих уже на свете не было.
Когда мы подошли к моему автомобилю и я отпер дверцу, Дженна спросила:
- Все никак не повзрослеете, да, Кензи?
А я-то предполагал, что от «Порше» окружающие будут в восторге.

***

Путь обратно был столь же утомителен, как и туда. Гремела музыка, и если Дженне она была не по вкусу, она ничем этого не обнаруживала. Она вообще говорила мало - просто смотрела на дорогу, и когда не держала в пальцах сигарету, то разглаживала подол своего кардигана.
Когда мы уже подъезжали и на бледно-голубом фоне приветственно обрисовались очертания небоскребов Хэнкок и Пруденшал, она вдруг сказала:
- Кензи.
- Да?
- Вы когда-нибудь чувствовали, что нужны кому-нибудь?
Вопрос не застал меня врасплох.
- Случалось.
- Кому?
- Моей компаньонке и напарнице. Энджи.
- А вам она нужна?
- Бывает, - кивнул я. - Тьфу, черт, конечно нужна!
Она поглядела в окно и произнесла:
- Если так, то держите ее крепче.

***

Когда мы свернули с 93-й улицы на Хаймаркет, был уже самый час пик, и путь до Тремонт-стрит занял полчаса, хотя там всего-то миля.
Сейф, который абонировала Дженна, находился в Бэнк оф Бостон на углу Парк-стрит и Тремонт-стрит. Перед ним на бетонной эспланаде, зажатой двумя приземистыми домами, словно своеобразные створки ворот, ведущими на Парк-стрит, толпятся уличные музыканты, продавцы газет и всякой всячины, нищие и попрошайки, а мимо них торопливо проходят бизнесмены, дамы, политики, направляясь по тротуарам туда, где Коммон вновь обретает свой зеленый цвет и полого поднимается к Бикон-стрит, над которой горделиво высится золотой купол Капитолия.
На Тремонт-стрит ни припарковаться, ни остановиться дольше чем на тридцать секунд невозможно - улицу патрулирует взвод девиц из гитлерюгенд, вывезенных к нам после падения Берлина. Они высовывают свои бульдожьи морды из-за пожарных гидрантов, карауля дурачка, которому вздумалось бы застопорить движение на их улице. Пожелайте кому-нибудь из них удачи - и она тотчас вызовет эвакуатор, чтоб не больно-то воображали. И потому я свернул на Гамильтон-плэйс, проехал перед фасадом театра «Орфей» и поставил машину в зоне разгрузки фургонов. Два квартала до банка мы прошли пешком. Я хотел было войти с Дженной внутрь, но она остановила меня:
- Пожилая чернокожая леди является в банк с большим белым мальчиком. Что о нас подумают?
- Что я у вас на содержании?
- Нет, что вы переодетый полицейский, который конвоирует негритянку, схваченную с поличным. В очередной раз.
- Ладно, останусь здесь, - кивнул я.
- Я не затем согласилась пройти через все это, чтобы сейчас смыться от вас, Кензи. Если уж на то пошло, нынче ночью я могла выпрыгнуть из окна. Так что подождите лучше на той стороне.
Что ж, иногда людям надо доверять.
Она зашла в банк одна, а я пересек Тремонт-стрит и занял позицию у входа на станцию подземки, в самом центре этого бетонного пятачка, и тень от белого шпиля церкви легла на мое лицо.
Дженна вскоре появилась в дверях. Дождавшись, когда обмелеет поток машин, перешла улицу. Она широко шагала, держа в руке туго набитую сумку, глаза ее сверкали, как коричневый мрамор с искорками по центру, и выглядела она сейчас гораздо моложе, чем на фотографии, лежащей у меня в кармане.
- Это лишь малая часть, - сказала она, подойдя ко мне вплотную.
- Дженна...
- Нет-нет, - перебила она, - это тоже кое-что, поверьте мне! Сами увидите. - Она обернулась на Капитолий, потом вновь посмотрела на меня. - Вот когда докажете, что готовы помогать мне, когда я увижу, на чьей вы стороне, тогда и получите остальное... Получите... - Глаза ее вдруг потухли, голос дрогнул. - Получите... остальное... - с трудом выговорила она.
Я знал эту женщину всего-навсего часов двадцать, но этого оказалось достаточно, чтобы понять - «остальное» не сулит ей ничего доброго и навсегда отделит ее от всех.
Но тут она улыбнулась мило и мягко и прикоснулась ладонью к моей щеке:
- Думаю, Кензи, мы все сумеем наладить. Может быть, взявшись за это вдвоем, мы добьемся правды. - Последнее слово она произнесла так, словно хотела распробовать, каково оно на вкус.
- Посмотрим, Дженна, - сказал я.
Тогда она полезла в сумку и протянула мне большой конверт из плотной коричневой бумаги.
Я вскрыл его и извлек черно-белую фотографию 8x11, слегка зернистую, словно переснятую с другой, поменьше, но вполне отчетливую. Я увидел на ней двоих мужчин - держа в руках стаканы, они стояли у дешевого зеркального шкафа. Негр и белый. Чернокожего я не знал. У белого, одетого в так называемые боксерские трусы и черные носки, были темно-русые волосы, которые лишь через несколько лет подернутся оловянным налетом седины. Он устало улыбался, и, хотя фотография была сделана достаточно давно, запечатленный на ней человек мог быть только конгрессменом Полсоном.
- А кто второй? - спросил я.
Дженна взглянула на меня, и я понял, что значит выражение «смерить взглядом». Ей нужно было решить для самой себя, может ли она доверять мне. Мне казалось, что какой-то непроницаемый экран отделил нас с ней от толпы спешащих мимо прохожих, которые мелькали как персонажи старого немого кино.
- Это вас нужно будет спросить, - сказала она.
Пока я раздумывал над ответом, что-то очень знакомое стало надвигаться на нас, проламывая экран, и, словно сквозь толщу воды, я увидел синюю бейсболку с золотыми буквами.
- На землю! - крикнул я, схватив Дженну за плечо.
В это мгновение в утренний воздух ввинтился дробный металлический стук. Первая очередь, разворотив грудь Дженны, прошла у меня над головой, и я инстинктивно пригнулся, все еще пытаясь повалить ее на землю, хотя грудь ее уже была прошита пулями по всем направлениям. Синяя Бейсболка не снимал пальца со спускового крючка, и поток свинца хлестал по телу Дженны и крошил бетон, описывая вокруг меня дугу. Люди на пятачке в панике бросились кто куда, и в ту минуту, когда я вытащил наконец пистолет, кто-то наступил мне на ногу. Дженна лежала, придавив меня всей своей тяжестью, цементная крошка летела в лицо. Киллер, сузив радиус, вел теперь огонь более методично, стараясь достать меня. Еще через секунду он снова даст очередь по Дженне, и пули, пробив, как папье-маше, ее тело, изрешетят мое.
Кровь заливала мне глаза, но все же я увидел, как он, вскинув «узи» над головой, опускает под углом ствол, сейчас же пыхнувший длинным белым пламенем. Цепочка пуль, идущая прямо мне в лоб, зазвенела по цементу, но вдруг остановилась в белом облаке цементной пыли. На мостовую полетел пустой магазин, и, прежде чем он успел коснуться земли, его место занял снаряженный. Киллер передернул затвор. В эту минуту я выбрался из-под Дженны и выстрелил.
«Магнум» грохнул отрывисто и резко, и нападавшего подкинуло в воздух, словно сбоку на него налетел грузовик. Потом, задергавшись, он рухнул наземь, выпустив из рук автомат. Я перевалил назад безжизненное тело Дженны, вытер со лба ее кровь, заливавшую мне глаза, и увидел, что убийца, судорожно извиваясь, пытается дотянуться до «узи». Автомат отлетел метра на два с лишним, и одолеть это расстояние было непросто, если учесть, что его левая нога ниже колена превратилась в какую-то кровавую кашу.
Подойдя, я с размаха пнул его ногой в лицо. Он глухо вскрикнул, и я ударил еще раз. Тогда он затих.
Я вернулся к Дженне, опустился на мостовую, прямо в разливающуюся все шире лужу ее крови. Потом приподнял убитую. Грудной клетки со всем содержимым у нее больше не было, как не было и самой Дженны. Никаких тебе последних слов - просто труп, сломанной куклой валяющийся у станции «Бостон Коммон» в самом начале нового дня. Теперь, когда стихла стрельба, уже стали подтягиваться зеваки.
Я вытянул ее ноги - подогнутые, с расставленными в разные стороны ступнями - и положил их поровней. Поглядел ей в лицо. Оно ничего мне не сказало. Еще одна смерть. Чем чаще я с ней встречаюсь, тем меньше понимаю.
Дженна Анджелайн больше никому была не нужна.

Глава 11

Так же как в свое время Герой, я появился на первых полосах обеих городских газет. В толпе оказался фотограф, и, когда все было кончено, он вернулся на место происшествия - не успел, наверно, даже штаны просушить.
Этот малый щелкнул меня в ту минуту, когда я, подняв с земли и перекинув через плечо «узи», склонился над Синей Бейсболкой. Я даже и не видел фотографа. На одном снимке я оказался на фоне Капитолия - голова опущена, в руке «магнум». На переднем плане, в крайнем нижнем углу еле-еле можно различить тело Дженны - оно не в фокусе.
«Трибьюн» поместила фотографию внизу слева на первой странице, зато «Ньюс» размахнулась на всю первую полосу да еще дала ликующий заголовок, пришедшийся как раз на Капитолий: «ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ВЫХОДИТ ПОБЕДИТЕЛЕМ В ПЕРЕСТРЕЛКЕ, РАЗГОРЕВШЕЙСЯ СЕГОДНЯ УТРОМ». Как можно было употреблять слово «победитель», если здесь же распростерта убитая женщина, остается за пределами моего разумения. Впрочем, и журналистов можно понять: шапка «В ПЕРЕСТРЕЛКЕ, РАЗГОРЕВШЕЙСЯ СЕГОДНЯ УТРОМ, ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ПРОИГРАЛ ВЧИСТУЮ» смотрелась бы не так эффектно.
Примерно в это же время появилась на поле битвы полиция. Фотографа прогнали за торопливо натянутое оцепление, у меня забрали «узи» и мой пистолет, дали мне кофе, и мы начали разбираться. Начали, но не кончили.
Через час я оказался в управлении полиции штата на Беркли-стрит, где начальство решало, сажать меня до выяснения обстоятельств или нет. Пока оно думало, мне по-английски и по-испански зачитывали мои права.
Среди полицейских у меня знакомых не много, и никто из них вроде бы не принимал участия в этом расследовании. Тех двоих, кто занимался мной, я мысленно окрестил «Саймон и Гарфанкел для бедных». Одного звали детектив Гейл-стон: он был маленький и разряженный как попугай - вишневые брючки в складку, голубенькая рубашечка «оксфорд», кремовые подтяжки крест-накрест, темно-красный галстук в тонкую синюю полоску. У него, наверно, имелись жена, дети и кое-какие сбережения в банке. Это был добрый следователь.
Роль злого отвели тому, кого я про себя прозвал Гарфанкел, а все прочие называли «детектив Ферри». Долговязый, сухопарый, в плотном коричневом костюме; брюки и рукава явно коротковаты. Под пиджаком - неглаженая белая сорочка и темно-коричневый дешевенький галстучек. Одним словом, воплощенная элегантность. У него были соломенно-желтые волосы - говорю «были», потому что теперь на голове сияла плешь и лишь по бокам что-то еще кустилось.
На месте происшествия оба вели себя довольно дружелюбно - протягивали мне стаканчики с кофе, советовали не торопиться, опомниться, но по мере того, как на каждый новый вопрос я отвечал неизменным: «Не знаю», Ферри начал раздражаться все сильней. Когда же я отказался сообщить, кто меня нанял и чем именно мы с Дженной были заняты непосредственно перед тем, как началась стрельба, он просто взбесился. Я понимал, что произойдет в том случае, если я сдамся, - начнется допрос по всем правилам, под протокол, всплывут некоторые сомнительные подробности из личной жизни сенатора Полсона. А может быть, и ничего не произойдет. Но совершенно определенно - и в том и в другом случаях не будет ни арестов, ни правосудия, и гибель чернокожей уборщицы, которая всего лишь хотела быть нужной, не получит огласки.
Частному детективу с полицейскими ссориться - себе дороже. Время от времени они оказывают услуги ему, а он - им, и так вот устанавливаются полезные контакты, и бизнес его не хиреет и не чахнет. Но я плохо переношу враждебный тон, особенно когда моя одежда пропитана кровью застреленной женщины, а сам я сутки не ел и не спал. Ферри, упершись ногой в перекладину стула, на котором я сидел, нависал надо мной и рассказывал, что произойдет с моей лицензией в том случае, если я не перестану «валять дурака».
- Вечно одно и то же, ребята. Ей-богу, надоело, - сказал я. - Придумали бы что-нибудь новенькое. Ну, кто из вас сейчас крикнет: «Эй, кто там?! В камеру его!»?
В тридцатый раз за сегодняшнее утро Ферри глубоко втянул воздух ноздрями и спросил:
- Что вы делали вместе с Дженной Анджелайн?
В пятидесятый раз за сегодняшнее утро я сообщил ему, что ответа не будет. В эту минуту дверь отворилась и в комнату для допросов вошел Чезвик Хартман.
Чезвик воплощает в себе все, чего вы вправе ждать от своего адвоката. Он ошеломительно хорош собой, у него пышная каштановая шевелюра, откинутая со лба, он заказывает себе у Луи костюмы по тысяче восемьсот долларов и редко надевает один и тот же дважды. Голос его густ и бархатист, как виски двенадцатилетней выдержки, а перед тем как погрести оппонента под ворохом латинских фраз и лавиной безупречной риторики, взгляд становится скучающим. Помимо всего этого, у Чезвика громкое имя в юридическом мире.
В обычных обстоятельствах, чтобы залучить такую звезду к себе в адвокаты, я должен был бы крупно выиграть в лотерею. Помог случай: несколько лет назад, в то самое время, когда он должен был стать одним из совладельцев фирмы, где работал, его сестра Элиза - студентка-второкурсница Йэльского университета - влипла в историю. Поначалу она, что называется, баловалась кокаином, а когда это баловство разрослось до восьми доз в день, девица ухнула на него свое годовое содержание, да еще и осталась должна несколько тысяч разным лицам в Коннектикуте. Вместо того чтобы все рассказать брату, который распоряжался ее деньгами, и навлечь на себя его гнев, Элиза предпочла договориться с этими самыми коннектикутскими лицами. Были сделаны кое-какие снимочки.
И в один прекрасный день Чезвику звонят по телефону, подробно описывают сцены, запечатленные на этих фотографиях, и говорят, что если он не выложит нечто пятизначное к концу текущей недели, то в начале следующей, а точнее - в понедельник, снимки лягут на стол старшего партнера фирмы. Чезвик был в панике. Дело было даже не в деньгах - он обладал крупным состоянием, - а в том, как искусно вымогатели воспользовались и пагубным пристрастием Элизы, и его любовью к ней. Чезвик был до такой степени поглощен судьбой сестры, что во время нашей первой встречи я ни разу не почувствовал - он тревожится за свою профессиональную репутацию. И меня это не могло не восхищать.
Встретившись со мной через посредство одного малого, которому он оказывал юридическое содействие, Чезвик вручил мне деньги на расходы и сформулировал задачу - изъять все фотографии вместе с негативами и получить абсолютную гарантию того, что шантаж прекратится немедленно и навсегда. Мне было поручено передать вымогателям, что долг Элизы выплачен полностью.
Зачем-то - а зачем, честное слово, сейчас уже не припомню - с собой в Коннектикут я взял Буббу. После того как мы выяснили, что шантажисты были довольно-таки хилой группой без прикрытия, без реальной силы и без малейшего намека на связи с кем-либо из политиков, мы встретились с двумя из них на двенадцатом этаже Хартфордского небоскреба. Покуда я вел переговоры с одним, Бубба взял другого за ноги и вывесил за окно. К тому времени, когда тот обделался сверху донизу, его товарищ пришел к выводу, что мировое соглашение - это наилучший исход нашей тяжбы, а сумма издержек равняется одному доллару, каковой и был выплачен ему мелочью.
В благодарность Чезвик больше не берет с меня денег за свои услуги.
Сейчас он вскинул брови, заметив мою окровавленную одежду, и очень спокойно произнес:
- Я хотел бы переговорить с моим доверителем наедине.
Ферри скрестил руки на груди и подался ко мне:
- Хотеть не вредно.
- Если вы сию же минуту не уберетесь отсюда, детектив, я вчиню управлению столько исков за необоснованные задержания, аресты с нарушениями процессуальных норм, превышение полномочий, что вы пробудете под судом лет двадцать. - Чезвик перевел взгляд на меня: - Права тебе зачитали?
- Да.
- Конечно зачитали! - воскликнул Ферри.
- Как, вы все еще здесь? - Чезвик потянулся за своим портфелем.
- Пойдем-ка отсюда, - сказал Гейлстон.
- Никуда я не пойду, - огрызнулся Ферри. - Всякий еще будет мне тут...
Чезвик бесстрастно взирал на них, и Гейлстон взял своего напарника за локоть:
- Не связывайся с ним. Пойдем.
- Ваш коллега дал вам дельный совет, - сказал Чезвик.
- Мы еще встретимся, - сказал Ферри голосом профессора Мориарти.
- Когда вас привлекут - без сомнения. Только помните - я дорого беру. Начните откладывать прямо сейчас.
Гейлстон снова потянул Ферри за руку, и они наконец вышли.
- Ну, что ты намеревался мне сказать без посторонних? - спросил я.
- Да ничего. Их просто надо с самого начала поставить на место. Мне так легче будет работать. - Он снова посмотрел на мое залитое кровью лицо и одежду. - Вижу, у тебя сегодня не самый удачный день.
Я медленно покачал головой.
- Тебя-то не задело? - продолжал он уже совсем другим тоном. - Правда не задело? Я ведь толком и не знаю, что там было...
- Чезвик, сейчас я хочу только добраться до дому. Я устал, весь вымазан кровью, голоден и вообще не в лучшем виде...
Он похлопал меня по плечу:
- Это вполне возможно. У меня для тебя хорошие новости от окружного прокурора: пока что им тебе предъявить нечего, ты можешь считать себя свободным, но в интересах следствия не должен без предупреждения и надолго уезжать из города. Ну, и всякое такое, сам знаешь.
- А мой пистолет?
- Вот пистолет, боюсь, они покуда оставят у себя - баллистическая экспертиза, то да се...
Я кивнул:
- Можем идти?
- Уже ушли.
Он вывел меня наружу задним ходом, чтобы избежать встречи с репортерами, а по дороге рассказал про фотографа.
- Я подтвердил капитану, что на снимках изображен именно ты. Этот малый - стрингер и обслуживает обе наши газеты.
Мы прошли на стоянку к его машине. Чезвик не снимал руку с моего плеча - не то ободряя меня, не то демонстрируя окружающим готовность немедленно осуществить юридическую защиту.
- Патрик, - сказал он, - ты и вправду нормально себя чувствуешь? Не заехать ли нам в госпиталь - пусть тебя осмотрят.
- Это ни к чему, я цел и невредим. Так что там с фотографом?
- Ты появишься в экстренном выпуске «Ньюс», который выйдет с минуты на минуту. Я слышал, что и «Триб» тоже купила снимки. Газеты обожают такие происшествия - сегодня утром герой-детектив...
- Я не герой, - ответил я. - Это отец у меня герой.

***

Потом он вез меня по городу в своем «Лексусе». Странно - все занимались своими делами. В глубине души я ожидал, что время остановится и каждый застынет на месте, затаит дыхание, ожидая развития событий. Однако люди сидели за ланчем, звонили по телефону, уточняли время визита к зубному врачу, стриглись, договаривались насчет обеда, работали.
По дороге у нас с Чезвиком возникла дискуссия по поводу того, способен ли я в своем теперешнем состоянии вести машину, и в конце концов он высадил меня на Гамильтон-плэйс и велел, если мне потребуются его услуги, звонить по его личному номеру в любое время дня и ночи. Потом он укатил вверх по Тремонту, а я остался стоять возле своей машины, не обращая внимания на штрафной билетик на ветровом стекле и глядя на здание Коммон.
За прошедшие четыре часа все здесь обрело прежний и обычный вид. Оцепление было снято, вопросы заданы, фамилии и адреса свидетелей записаны. Синюю Бейсболку погрузили на машину «скорой помощи» и увезли, а тело Дженны в пластиковом мешке на «молнии» отправили в морг.
Потом некто прошелся по эспланаде и соскреб кровь с бетона, и все снова стало как было.
Напоследок я еще раз посмотрел на все это и отправился домой.

Глава 12

А доехав, позвонил Энджи, сидевшей в нашей конторе через дорогу.
- Ты уже знаешь?
- Да, - сказала она очень тихо и спокойно. - Это я вызвала Чезвика. Он...
- Был, был. Спасибо тебе. Знаешь, Энджи, я сейчас хочу принять душ, переодеться, поесть. Потом приду. Звонил кто-нибудь?
- Звонят беспрерывно. Патрик, скажи мне, ты в порядке?
- Нет, - ответил я. - Совсем не в порядке, но работаю над собой. Через час увидимся.
Струи обжигающе-горячей воды хлестали меня по затылку, барабанили по темени. Я все же до известной степени католик, пусть и неважный, а потому мои реакции на боль и вину связаны со словами «добела раскаленный», «пекло», «геенна огненная». В моей доморощенной теологии жар равносилен спасению души.
Под душем я стоял минут двадцать, потом медленно вытерся, по-прежнему ощущая в ноздрях и во рту кисловатый запах крови и горький вкус пороховой гари. Где-то здесь, в облаке пара, твердил я себе, таится ответ, облегчение, возможность свернуть за угол и навсегда избавиться от всего случившегося. Но пар улетучился, а мне ничего не осталось, кроме собственной ванной и явственного запаха жареного.
Обвернувшись полотенцем, я вышел на кухню, где обнаружил Энджи, которая доводила отбивную на сковороде до угольной черноты. Энджи, надо отдать ей справедливость, принимается за стряпню не чаще чем раз в четыре года, и успех ей не сопутствует. Будь на то ее воля, она бы вообще не подходила к плите и сделала бы свою кухню местом, где едят, но не готовят.
Бессознательным движением поддернув полотенце так, чтобы оно закрывало мою медузу на животе, я подошел к Энджи и из-за ее спины потянулся к плите, чтобы выключить конфорку. Энджи повернулась ко мне лицом, оказавшись, таким образом, в моих объятиях. То, что я сделал шаг в сторону и стал проверять, какой еще урон нанесен моей плите, с исчерпывающей полнотой показывает, в сколь угнетенном состоянии духа я пребывал.
- Что я сделала не так? - осведомилась Энджи.
- Первая ошибка заключалась в том, что ты вообще включила плиту.
Она дала мне легкий подзатыльник:
- Ладно же. Попросишь меня еще когда-нибудь сготовить тебе.
- А еще говорят, что это только Рождество бывает раз в году, - сказал я и, обернувшись от плиты, поймал на себе ее взгляд. Она смотрела на меня, как смотрят на ребенка, идущего по бортику бассейна. - Но я благодарен тебе за твой порыв. Нет, серьезно - спасибо.
Передернув плечами, она продолжала смотреть на меня своими карамельными глазами - теплыми и чуть влажными, а потом вдруг сказала:
- Обними меня, Патрик.
В ней было все, что случалось в моей жизни хорошего, - первый весенний дождь, и субботний день в десять лет от роду, и ранние летние вечера на берегу моря, когда песок уже остыл, а волны обретают цвет виски. У нее были сильные руки, у нее было крепкое и податливое тело, и сердце ее колотилось у моей голой груди. Я ощущал запах ее шампуня и чувствовал у себя под подбородком ее пушистый затылок.
Я отстранился первым, промямлив:
- Ну...
- Гну... - засмеялась она. - Ты еще весь мокрый, Юз. И моя рубашка теперь тоже мокрая, - и тоже сделала шаг назад.
- Когда принимаешь душ, это случается.
Она отступила еще дальше и опустила голову:
- На автоответчике - мильон сообщений... А я... - Она обошла меня, взяла с плиты сковороду с отбивной и понесла ее к мусорному ведру. - А я... как не умела готовить, так и не научилась.
- Энджи, - сказал я.
Она все еще стояла спиной ко мне.
- Сегодня утром тебя чудом не убили.
- Энджи... - повторил я.
- Мне очень жалко Дженну, но ты чуть было не погиб. А если... - Она осеклась, и я слышал, как она глубоко вдохнула воздух, чтобы справиться с собой. - А если бы это случилось... мне вряд ли удалось бы... сохранить - как это говорится? - душевное равновесие, будь оно проклято... Мне даже думать об этом невыносимо... меня это, знаешь, сильно пристукнуло...
Я вдруг услышал голос Дженны в тот миг, когда я сказал ей, что вот Энджи мне, например, нужна: «В таком случае держите ее крепче». Сделав несколько шагов, я взял Энджи за плечи. Она откинула голову, так, что ее затылок уютно устроился прямо у меня под подбородком.
Казалось, что воздух в кухне стал невероятно плотным и неподвижным. Оба мы затаили дыхание - просто стояли, закрыв глаза, и ждали, когда уйдет страх.
А он не уходил.
Энджи отлепилась от меня и сказала:
- Ладно, надо, чтобы это осталось позади. Надо работать. Наш контракт ведь не расторгнут?
Я отпустил ее плечи:
- Нет, не расторгнут. Сейчас я переоденусь, и мы возьмемся за дело.
Я вышел и спустя несколько минут появился на кухне в балахонистой красной футболке и джинсах. Энджи повернулась ко мне, держа в руках тарелку:
- Особенно мне удались сегодня сэндвичи из магазина деликатесов.
- Надеюсь, ты не пробовала их разогреть или сдобрить чем-нибудь?
Она наградила меня красноречивым взглядом.
Я взял сэндвич, а Энджи уселась напротив и смотрела, как я ем. Сыр и ветчина, горчицы, пожалуй, многовато, но в целом неплохо.
- И кто же звонил? - спросил я.
- Из аппарата сенатора Малкерна - трижды. Из секретариата Джима Вернана. Ричи Колган - дважды. Двенадцать или тринадцать репортеров. И еще Бубба.
- Да? И что же он сказал?
- Тебе это и в самом деле интересно?
Обычно мне это безразлично, но сейчас я чувствовал себя совсем расклеенным и потому кивнул.
- Сказал, чтоб ты, когда в следующий раз соберешься на такое мероприятие, не забыл пригласить и его тоже.
Ох уж этот Бубба! Воевал бы он за Гитлера, Гитлер выиграл бы войну.
- Больше никто?
- Нет. Но помощники Малкерна были взбудоражены до крайности.
Я кивнул, продолжая жевать.
- Скажи-ка, ты намерен объяснить мне толком, во что мы вляпались, или так и будешь изображать из себя жвачное парнокопытное?
Я пожал плечами, откусил еще, но тут Энджи вырвала сэндвич у меня из рук.
- Кажется, меня подвергают репрессиям?
- Это детские игрушки по сравнению с тем, что будет, если не начнешь говорить.
- О-о-о, ты беспощадна, Энджи. Отдай сэндвич. Нет? Ну ладно. Но для рассказа нам потребуется спиртное.
Я налил виски в два стакана. Энджи пригубила и молча вылила свою порцию в раковину, потом достала из холодильника бутылку пива, откинулась на стуле и выжидательно выгнула бровь.
- Так вот, мы вляпались много выше головы.
- Это я уже поняла. А поконкретней?
- Никаких документов у Дженны не было. Малкерн мне наврал.
- Ты, кажется, это предвидел?
- Предвидел, но все же не до такой степени. Не знаю уж, что я себе воображал, но уж, по крайней мере, не это. - И я протянул Энджи фотографию Полсона в неглиже.
- Ну и что тут такого? - медленно проговорила она. - Снимку лет шесть - восемь, на нем запечатлен полуодетый Полсон. Зрелище не слишком привлекательное, но это уж не ново. За такое не убивают.
- Может, и не убивают. Но ты посмотри на того, с кем он снят. По виду этот парень вращается в другом обществе. Как по-твоему?
Энджи снова стала разглядывать фотографию чернокожего, стоящего рядом с сенатором.
Сухощавый, чтоб не сказать - субтильный, одет в синюю футболку с треугольным вырезом и белые брюки. Весь в золоте - и на шее, и на запястьях, - а волосы одновременно и прилизанные и взлохмаченные. В глазах застыла неистовая, уничтожающая ненависть. Лет тридцати пяти.
- Да уж, - согласилась Энджи. - Кто это?
- Может быть, Сосия. Может быть, Роланд. А может быть, ни тот ни другой. Но он решительно не похож на парламентария.
- Он похож на сутенера.
Я ткнул пальцем в дешевенький шкаф и зеркало, где отражались развороченная кровать и угол двери, а на ней - два бумажных прямоугольника. Я не мог разглядеть, что там на них написано, но, судя по всему, это были правила поведения в мотеле и напоминание о времени вселения и выезда. С дверной ручки свисала табличка «Не беспокоить».
- А помещение весьма напоминает...
- Мотель!
- Пра-виль-но, - сказал я. - Вам бы, леди, в частные детективы.
- Вам бы, сэр, прекратить дурака валять, - ответила Энджи и швырнула фотографию на стол. - Ну и что это все значит?
- Это я тебя спрашиваю.
Энджи закурила, отхлебнула пива и погрузилась в размышления, итогом которых стала следующая речь:
- Эти фотографии вполне могут оказаться лишь верхушкой айсберга. Не исключено, что есть другие - такие же и еще похлеще. Кто-то - Сосия, или Роланд, или - осмелюсь ли вымолвить? - человек, причастный к политике, ликвидировал Дженну, потому что знал: она может обнародовать эти снимочки. Таков ход твоих мыслей, Патрик?
- Именно таков.
- Ну, так вот, либо они полные идиоты, либо ты.
- Это почему же?
- Дженна держала фотографии в своем банковском сейфе, верно?
Я кивнул.
- Но в случае насильственной смерти начинается стандартная полицейская процедура - следствие получает разрешение суда вскрыть все шкатулочки и ларчики, которые были у жертвы, и в том числе ее банковский депозит. Я полагаю, они уже сообразили, что банк был последним местом, где побывала Дженна перед...
- Смертью.
- Да. И потому, пока мы с тобой ведем беседы, они вот-вот приступят к вскрытию и изъятию. И каждый, у кого есть хоть капля мозгов, мог бы это предвидеть.
- Но они могли предположить, что она все вынула из сейфа и отдала мне.
- Могли. Но вероятность этого бесконечно мала, как по-твоему? И потом, они каким-то образом были абсолютно уверены в том, что Дженна ничего не оставит в сейфе.
- Откуда же они это узнали?
Энджи передернула плечами:
- Ты же детектив, вот и включи свой детектор.
- Пытаюсь.
- Кто-то еще, - сказала она, садясь и ставя пиво на стол.
- Да говори же, ради бога!
- Каким образом они узнали, что утром ты должен быть на этом месте?
- Синяя Бейсболка! - осенило меня.
Энджи покачала головой:
- Мы потеряли его вчера. Не знаю, как тебе, но мне лично представляется маловероятным, что он все утро болтался где-то между двумя штатами, ожидая, когда ты появишься - да притом на машине, о существовании которой он понятия не имеет. Дождался, да? И проследил тебя до Коммон? Ну-ну. Я в это не верю.
- О том, куда именно направлялись сегодня утром мы с Дженной, знали только двое.
- Истинная правда, - сказала она. - И я - одна из этих двоих.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art