Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ : Гл. 5-8

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ:Гл. 5-8

 Глава 5

Минут через пять и я вышел из церкви. Что мне там было делать? Я прошагал через пустой школьный двор, пиная носком башмака жестянку из-под пива, пролез через дыру в проволочной ограде и пересек проспект по направлению к дому. Я живу прямо напротив церкви, в сине-белом «трехпалубнике», по счастливой случайности избежавшем Божьей кары в виде алюминиевой обшивки, настигшей всех его соседей. Мой хозяин - старый венгр-крестьянин, и, чтобы научиться выговаривать его фамилию, мне потребовался год. День-деньской он мельтешит во дворе и за те пять лет, что я живу у него, сказал мне слов двести пятьдесят. Причем одних и тех же, а особенно часто повторяются два слова: «Когда заплатишь?» Старый сквалыга.
Я прошествовал к себе на третий этаж, сбросил с кофейного столика кипу поджидавших меня счетов. Поклонницы не караулили меня ни у двери, ни за дверью, зато на автоответчике было семь сообщений.
Три оставила Джина-Джакузи, и фоном служили сопение и топот, доносившиеся из студии аэробики, где она работает. Понятно - попрыгаешь, взмокнешь, тут и страсть всколыхнется.
Одно было от моей сестры Эрин из Сиэтла: «Малыш, у тебя ничего не стряслось?» Даже когда у меня будут вставные челюсти и лицо как печеное яблоко, Эрин не перестанет называть меня малышом. Еще одно оставил Бубба Роговски, осведомляясь, не хочу ли я покатать шары под пиво. Голос был пьяный, и это значило, что сегодня вечером кому-то будет устроено кровопускание. Я проигнорировал призыв. Еще кто-то - скорей всего Лорен - обещал мне много всяких неприятностей, и в этих обещаниях фигурировали ржавые ножницы и мои детородные органы. Я начал было вспоминать нашу последнюю встречу, чтобы сообразить, заслуживало ли мое поведение столь крайних мер, но тут в комнату вплыл голос Малкерна, и мне стало не до Лорен.
- Пат, старина, говорит Стерлинг Малкерн. Я понимаю, ты дома не сидишь, а зарабатываешь деньги, и это правильно, но не читал ли ты сегодняшнюю «Триб»? Этот милый мальчуган Ричи Колган опять вцепился мне в глотку. С него сталось бы обвинить и твоего отца - тот, мол, сам устраивал пожары, чтобы потом тушить их. Сущая чума этот Колган. Вот я и думаю: не мог бы ты, Пат, встретиться с ним и попросить - пусть хоть ненадолго оставит старика в покое? Но это так - мысли вслух. Мы заказали столик у «Копли» на субботу, на час дня. Не забудь. - Раздался гудок, и кассета начала перематываться.
Я уставился на автоответчик. Не могу ли я... встретиться... попросить... мысли вслух. И отца моего приплел очень кстати. Героический пожарный. Всеми любимый муниципальный советник.
Все знают, что мы с Колганом дружим. Поэтому люди относятся ко мне раза в полтора более подозрительно, чем могли бы. Мы с ним встретились, когда оба играли за сборную Массачусетского университета «Спэйс инвэйдерз». Сейчас Колган - ведущий обозреватель «Трибьюн» и в самом деле сущая чума для носителей одного из трех зол - лицемерия, фанатизма или же принадлежности к элите. Поскольку Стерлинг Малкерн воплощает в себе все три порока, Ричи раз или два в неделю с людоедским восторгом пляшет на его костях.
От Ричи Колгана все в восторге - до тех пор, пока не увидят его фотографию над статьей. Хорошее ирландское имя. Славный ирландский малый. Бичует зажравшихся, погрязших в коррупции партийных боссов в муниципалитете и Капитолии. И тут взгляд падает на его фотографию, и выясняется, что кожа у него - чернее ночи, чернее, чем душа злодея. Тогда оказывается, что Ричи гоняется за «жареными фактами» и делает из мухи слона. Тем не менее благодаря ему тираж растет. Его излюбленной жертвой всегда был Стерлинг Малкерн, которого он обвешал разнообразными обидными кличками вроде «безразмерного лицемера» или «гиподинамичного гиппопотама». Приходится терпеть - у нас в Бостоне, если хочешь заниматься политикой, нельзя быть чересчур чувствительным.
И вот теперь Малкерн хочет, чтобы я встретился с Ричи и «попросил оставить старика в покое». Что ж, назвался, как говорится, груздем... Но при следующей встрече с сенатором я произнесу небольшую речь, смысл которой будет сводиться к тому, что деньги - это, конечно, хорошо, но все же не главное, а потому нельзя ли не впутывать в наши с ним отношения моего героя отца?
А отец мой, Эдгар Кензи, двадцать лет назад прославился: правда, не слишком широко - в пределах нашего города - и не слишком надолго - минут на пятнадцать. Он покрасовался на первых полосах обеих наших газет и, более того, попал даже на последние страницы «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Фотограф едва не получил Пулитцеровскую премию.
Снимок и вправду был потрясающий - мой отец в черно-желтом скафандре с кислородным ранцем за спиной взбирается на стену десятиэтажного дома по веревке, связанной из простыней. За несколько минут до этого по той же веревке спускалась из горящей квартиры женщина. Спускалась - да не спустилась. На полпути она разжала руки, сорвалась и расшиблась насмерть. В этом краснокирпичном здании в прошлом веке размещалась фабрика, которую потом кто-то додумался перестроить под жилой многоквартирный дом; с тем же успехом перекрытия можно было ставить не из дешевой древесины, а из пропитанных бензином тряпок.
Женщина оставила своих детей в квартире, в панике приказав им лезть по простынному жгуту вниз следом за ней, хотя еще можно было выбраться наружу и по лестнице. Увидев распростертое внизу тело своей матери, похожее на сломанную куклу, они застыли в черном проеме окна, которое все гуще заволакивалось дымом. Под окном была автомобильная стоянка; пожарные не могли поставить выдвижную лестницу, пока не прибудет эвакуатор и не уберет машины. Мой отец тогда без лишних слов надел кислородный ранец, подбежал к свисающим простыням и начал подниматься. Когда он достиг пятого этажа, на уровне его груди лопнуло от жара оконное стекло: есть еще одна, немного смазанная фотография - он болтается в воздухе, а осколки отскакивают от его толстой черной куртки. В конце концов отец добрался до десятого этажа, схватил детей - четырехлетнего мальчика и шестилетнюю девочку - и начал спуск. «Ничего особенного», - говорил он потом, пожимая плечами.
Этот его поступок не забылся и пять лет спустя, когда он ушел на пенсию, - насколько я знаю, до конца дней своих он больше не платил за выпивку. По предложению Стерлинга Малкерна отец стал советником муниципалитета и, беря взятки, жил припеваючи до тех пор, покуда рак, расползшийся по его легким, как дым по кладовке, не сожрал сначала все его деньги, а потом и его самого.
Но Герой у себя дома - это была совсем другая песня. Показывая, что пора подавать на стол или готовить уроки, давая понять, что все должно идти по раз и навсегда заведенному распорядку, он шарахал кулаком по столу. Если же не помогало, в ход шли ремень, затрещины и зуботычины, а однажды даже старая стиральная доска. Мир Эдгара Кензи должен быть упорядочен, чего бы это ни стоило.
Не знаю - а по правде говоря, и не очень-то хочу знать, - может быть, так подействовала на отца его профессия: может быть, это была единственно возможная для него реакция на обугленные, скорчившиеся в позе зародыша тела, которые он находил в раскаленных шкафах или под дымящимися кроватями. Но не исключено, что он таким родился. Сестра уверяет, что не помнит, каким он был до моего появления на свет, но ведь она так же клянется, что не помнит его нещадных побоев, из-за которых нам приходилось пропускать уроки. Не знаю. Мать пережила его только на полгода, так что и ее я спросить не могу. Да и вряд ли бы она мне сказала. Не принято это у ирландцев - обсуждать с детьми слабости и недостатки своих супругов.
Я уселся на диван и вновь задумался о Герое, мысленно твердя себе, что это в последний раз, что призрак ушел. Однако я лгал себе и знал, что лгу. Герой будил меня по ночам, Герой ждал, притаившись во мраке, в темных закоулках, в стерильных глубинах моих снов, в патроннике моего пистолета. Как и при жизни, Герой делал лишь то, что ему заблагорассудится.
Поднявшись, я подошел к телефону. Снаружи за окном, в школьном дворе напротив началось какое-то шевеление: местная шпана обнаружила свое присутствие - ребята, рассевшись в глубоких каменных проемах, покуривали марихуану, потягивали пиво. Почему бы и нет? Когда я был местной шпаной, я делал то же самое. И я, и Фил, и Энджи, и Бубба, и Уолдо, и все прочие.
Я набрал прямой рабочий номер Ричи, надеясь еще застать его в редакции, - он засиживался там допоздна. Первый же гудок был прерван его голосом: «Редакция. Одну минуту», - после чего густым сиропом полилась мелодия из «Великолепной семерки».
Потом, еще не успев толком задать себе вопрос из серии «Что неправильно на этой картинке?», я уже получил ответ. Музыка! Со школьного двора не слышалось музыки. А панки, хоть это и выдает их присутствие, шагу не ступят без своих кассетников - им это, как они выражаются «в лом».
Сквозь неплотно задернутые шторы я рассматривал двор. Все замерло. Ни огоньков сигарет, ни поблескивания бутылок. Я напрягал зрение, вглядываясь в то место, где еще совсем недавно видел то и другое. Двор был Е-образной формы, только без средней перекладины. Боковые стены выдавались на добрых два метра, и в этих углах лежали густые тени. Шевеление было справа от меня.
Я очень надеялся, что там чиркнут спичкой. В кино, когда за детективом следят, идиот преследователь всегда зажигает спичку, чтобы главному герою легче было его обнаружить. Тут до меня дошло, что я валяю дурака и сам с собой разыгрываю шпионский фильм. Может быть, там вообще была кошка.
Тем не менее я продолжал наблюдать.
- Редакция, - отозвался голос Ричи.
- Ты это уже говорил.
- Ми-и-иста Кензи, - с утрированным негритянским выговором сказал он. - Как вы поживаете?
- Замечательно. Слышал, вы сегодня опять с ног до головы обделали сенатора Малкерна?
- Но жить-то чем-то надо?! Бегемоты, притворяющиеся китами, будут загарпунены.
Держу пари, это изречение висело у него над столом.
- Скажи, пожалуйста, - спросил я, - какой самый важный законопроект рассматривался на этой сессии нашего сената?
- Самый важный... - раздумывая, протянул Ричи. - Нет вопроса - законопроект о борьбе с уличным терроризмом.
На школьном дворе снова началось шевеление.
- Да?
- Да. Если он пройдет, все шайки автоматически становятся «уличными террористическими организациями», то есть любого хулигана можно закатать за решетку просто потому, что он член шайки. Проще говоря...
- Вот-вот, говори попроще, и я буду понимать лучше.
- Постараюсь. Так вот, проще говоря, шайки будут рассматриваться как военизированные формирования, чьи интересы входят в прямое противоречие с интересами штата, и следовательно - как вражеская армия, вторгшаяся на нашу территорию. Каждый, кто носит какие-либо знаки отличия, свидетельствующие о его принадлежности к банде, - пусть даже бейсболки с надписью «Рэйдеры», - совершает измену. И прямиком отправляется в тюрьму.
- И что же, примут этот законопроект?
- Скорей всего. Очень большая вероятность, если учесть, до какой степени люди мечтают избавиться от уличной шпаны.
- Ну?
- Вот тебе и «ну»: через полгода он обретет силу закона. Одно дело разглагольствовать: мы, мол, объявляем смертельную войну уличной преступности, каленым железом выжжем, поганой метлой выметем всякую нечисть из нашего города, и плевать нам на гражданские права. И совсем другое - когда все это будет происходить в действительности. Это уже довольно близко к фашизму. Роксбэри и Дорчестер превратятся в зону военных действий, и над головой будут день и ночь сновать вертолеты... А почему тебя это так интересует?
Я мысленно попытался представить, что может быть общего у Малкерна, Полсона или Вернана со всем этим, - и у меня ничего не получилось. Малкерн, дорожа репутацией первого сенатского либерала, никогда в жизни открыто не поддержит ничего в этом роде. С другой стороны, Малкерн как прагматик не станет защищать уличную преступность. Гораздо вероятней, что, когда будет рассматриваться этот билль, он просто возьмет отпуск на недельку.
- Когда планируется рассмотрение?
- В следующий понедельник, третьего июля.
- Больше ничего судьбоносного?
- Да нет, вроде ничего. Еще проведут закон «Семь лет без взаимности».
Об этом я слышал. Семь лет тюрьмы всякому, уличенному в попытках растления малолетних. И никаких условно-досрочных, никаких поручительств, «честных слов» или залогов. Плохо лишь, что не пожизненное, которое приговоренный должен будет отбывать среди широких масс заключенных, таким образом регулярно получая назад то, что любил отдавать.
- Чем вызван столь живой интерес, Патрик? - снова спросил Ричи.
В памяти прокрутилось оставленное Малкерном сообщение, и на кратчайший миг я задумался - не сказать ли об этом Ричи. Будешь знать, Малкерн, как обращаться ко мне с просьбами немного приструнить ретивого журналиста. Но я не сомневался: Ричи без вариантов вставит это в свою следующую колонку и попросит набрать жирным шрифтом, а после того как я, выражаясь высоким стилем, подложу сенатору такую свинью, лучше всего мне будет сесть в ванну и вскрыть себе вены.
- Да раскручиваю я тут одно дельце, - ответил я. - Очень конфиденциальное.
- Когда-нибудь расскажешь.
- Когда-нибудь расскажу.
- Ну и ладно. - Ричи не давит на меня, а я на него. Мы признаем друг за другом право сказать «нет», и это одна из причин того, что мы дружим. - Ну, а как твоя напарница? Еще не снизошла до тебя? - Он фыркнул.
- Она замужем.
- Велика важность. Ты тоже раньше был женат. Сочувствую, Патрик: каждый день, целый день так тесно общаешься с этой красоткой, а она тебе до сих пор не дала... повода. Это ж пытка. Так и спятить недолго.
Ричи порой кажется, что он страшно остроумен.
- Ладно, мне пора, - сказал я. В темном углу двора опять что-то шевельнулось. - Надо бы нам с тобой как-нибудь пивка попить.
- Энджи захватишь? - Я слышал, как он давится от смеха.
- Если соизволит.
- Заметано. Я пришлю тебе материалы по этим законопроектам.
- Gracias.
Он повесил трубку, а я сел у окна и принялся наблюдать за двором через щель в занавеске. Глаза уже привыкли к темноте, и теперь я различал в тени что-то крупное. Куст? Дерево? Камень? Животное? Не знаю, но что-то там было. Я подумал, не позвать ли на подмогу Буббу: он очень хорош для таких вот ситуаций - когда не знаешь, как все обернется и во что вляпаешься. Однако Бубба звонил из бара. Плохая примета. Если даже мне удастся выволочь его из-за стойки, он непременно захочет не исследовать проблему, а ликвидировать ее. Нет, Буббу следует использовать осмотрительно и только в случаях крайней необходимости - как тротил.
И я решил привлечь к этому делу Гарольда. Гарольд - это шестифутовый плюшевый медведь-панда, которого я несколько лет назад выиграл на ярмарке в Маршфилде. Я пытался отдать его Энджи, говоря, что и выиграл-то его для нее. Однако она окинула меня таким взглядом, словно я закурил, держа ее в объятиях. Убийственный взгляд. Почему она не захотела, чтобы ее квартиру украшал шестифутовый медведь-панда в ярко-желтых резиновых штанишках - за пределами моего разумения, но поскольку я не смог найти достаточно вместительного мусорного бака, то пришлось приютить его у себя.
И вот теперь я вытащил Гарольда из спальни на темную кухню, посадил его на стул у окна и, выходя из кухни, щелкнул выключателем. Тот, кто, возможно, наблюдал за окном моей квартиры, запросто принял бы Гарольда за меня, разве что уши у него побольше.
Я прокрался по черному ходу, взял из тайника под дверью свою «итаку» и стал спускаться. Для человека, плохо владеющего огнестрельным оружием, лучше «магнума», может быть только «итака» 12-го калибра с пистолетной рукоятью. Если уж из нее вы не попадете в цель, то, значит, и вправду слепец.
Я вышел во двор своего дома, соображая - а что, если их двое? Один караулит спереди, другой - сзади. Это было маловероятно, но даже самое бредовое предположение требует проверки.
Я отодвинул несколько прутьев в изгороди и выбрался на проспект, спрятав дробовик под своим синим длинным плащом. Церковь я обошел с южной стороны и двинулся по дорожке, идущей за церковью и школой, на север. Мне повстречались несколько знакомых, и я коротко кивал им на ходу, крепко придерживая полу плаща, чтобы они не мучились вопросом: «Куда это он на ночь глядя поперся с ружьем?»
Бесшумно ступая в высоких кроссовках «Авиа», я проскользнул на зады школьного двора и, прижимаясь к стене, вскоре достиг первого угла. Я был у основания Е, а он - в десяти футах от меня, во тьме, окутывавшей противоположный угол. «Как же туда добраться?» - соображал я. Поначалу решил просто и быстро пойти на него, но отклонил этот вариант, поскольку был реальный шанс не дойти. Подползти, как это делают в кино? От этого тоже пришлось отказаться, ибо я не был уверен, что там вообще кто-то есть, а если я наползу на кошку или на парочку подростков, прилипших друг к другу в поцелуе, то от срама месяц не смогу показаться на улице.
Все решили без меня и за меня.
Это была не кошка и не влюбленная парочка, а мужчина, причем с автоматом «узи» в руках. Он выступил из-за угла прямо передо мной, держа свое жуткое оружие на уровне моей груди, и я на миг разучился дышать.
Он стоял в темноте, и на голове у него была темно-синяя бейсбольная шапочка вроде тех, какие носят на флоте, с золотыми листьями по козырьку и с золотыми буквами на тулье. Что там было написано, я не разобрал, - вероятно, с перепугу мне было трудно сосредоточиться.
Кроме того, он был в темных очках - таких сплошных, вроде обруча. Это не самое лучшее, что можно придумать, если собираешься застрелить кого-нибудь в темноте, но с такого расстояния и с таким автоматом даже Рей Чарльз отправил бы меня в могилу.
Он был чернокожий и весь в черном - вот и все, что я могу сказать о нем.
Я начал было говорить, что после захода солнца в нашем квартале людей с более темным цветом кожи могут подстерегать разные неприятности, но в этот миг что-то твердое ударило меня в зубы и почти одновременно - в висок. Помню, перед тем, как потерять сознание, я успел подумать: «Оплошал медвежонок Гарольд. Не сумел обдурить, как обычно».

Глава 6

Покуда я спал мертвым сном, меня снова навестил Герой. Он был в полной пожарной амуниции и под мышками держал детей. Лицо было покрыто копотью, плечи дымились. Дети плакали, а Герой смеялся. Он глядел на меня и смеялся, смеялся, смеялся. Потом смех сменился воем, а изо рта повалил бурый дым. Тут я очнулся.
Я лежал на коврике - только это я и осознал. Рядом со мной преклонил колени некто в белых одеждах. Одно из двух - либо я уже находился в Царствии Небесном, либо это был парамедик. Под рукой у него был чемоданчик, а на груди висел стетоскоп. Значит, все же парамедик. Или ангел небесный.
- Тошнит? - осведомился он.
Я потряс головой и не замедлил с утвердительным ответом: меня вывернуло прямо на этот коврик.
Тут кто-то пронзительно и тонко заверещал, причем я сначала не мог разобрать ни единого слова. Потом понял, что верещат по-гэльски. Еще через миг верещавшая сообразила, в какой стране она находится, и перешла на ломаный английский. Проку от этого было немного, но, по крайней мере, стало ясно, где я.
Это дом приходского священника, пастора Драммонда. А верещит его экономка Делия. Но вот парамедик сказал: «Отец...», и пастор выволок ее из комнаты. «Ну, все?» - осведомился парамедик так, словно я его задерживал. Ангел кротости, что тут скажешь. Я кивнул и перекатился на спину, потом сел. «Сел» - это, пожалуй, громко сказано: сцепив руки вокруг коленей, с болтающейся головой, я кое-как приподнялся. Стены комнаты сейчас же повели вокруг меня психоделический хоровод. Во рту был непередаваемый вкус крови и меди.
- Ох, - сказал я.
- У вас легкое сотрясение мозга, выбито несколько зубов, рассечена нижняя губа и прелестная гематома левого глаза, - сообщил парамедик.
Замечательно. Нам с Энджи будет теперь о чем поговорить утром, обменяться впечатлениями. Сладкая парочка.
- Да?
- Да. Я бы предложил вам прокатиться со мной в больницу, - сказал он, укладывая в чемоданчик свой стетоскоп. - Но вы же из Дорчестера, а значит, будете изображать истинного мачо и все равно не поедете.
- М-м-м... Как я тут оказался?
- Это я вас нашел, - прозвучал у меня за спиной голос пастора. Потом Драммонд оказался передо мной с дробовиком и «магнумом» в руках. Он аккуратно положил их на диван, стоявший слева.
- Извините, я вам тут напачкал, - пробормотал я.
- Этому коврику сильно доставалось от отца Габриэля, когда он перебирал, что бывало довольно часто. Если память мне не изменяет, мы потому и выбрали именно этот оттенок и узор. Сейчас Делия приготовит вам постель.
- Спасибо вам, - ответил я. - Но если у меня хватит сил доползти до спальни, то и до собственной квартиры я доберусь, благо это через дорогу.
- Грабитель, может быть, еще не ушел.
Парамедик взял свой чемоданчик, помахал на прощание и вышел в боковую дверь. Я протянул руку, и пастор, ухватив ее, помог мне встать.
- Это был не грабитель.
- Ревнивый муж? - вскинул брови пастор.
- Отец мой, - сказал я. - Вы совершенно превратно толкуете мой образ жизни. Уймите свое нечистое воображение. То, что со мной стряслось, связано с делом, которое я расследую. Скорей всего, - добавил я, ибо и сам не был в этом убежден. - Меня предупредили.
Он сопроводил меня в недальнем путешествии до кушетки. Комната ходила ходуном, как корма «Титаника».
- Вот как? Внятное предупреждение.
Я кивнул и тотчас пожалел об этом - «Титаник» перевернулся, и комната уплыла куда-то в сторону. Рука пастора подтолкнула меня к кушетке.
- Весьма внятное, - согласился я. - Полицию вызвали?
Он поглядел на меня озадаченно:
- Знаете, я об этом как-то не подумал...
- Ну и хорошо. А то пришлось бы всю ночь подписывать протоколы.
- Может быть, Анжела позвонила.
- Вы дали ей знать?
- Разумеется, пастор дал мне знать. - В дверях стояла Энджи. Взлохмаченные спутанные волосы лезли ей в глаза, что делало ее еще притягательней - вид у нее был такой, словно она только что вскочила с постели. Черный кожаный жакет поверх винно-красной рубашки «поло» навыпуск, серые лосины, белые гетры для аэробики. Она прошагала к дивану, по дороге швырнув на пол сумку, в которой уместилась бы средних размеров латиноамериканская страна. - Боже, ну и разукрасили тебя. - Ее рука медленно скользила от моего подбородка вверх. - Патрик, ты что, нарвался на ревнивого мужа?
Пастор Драммонд прыснул. Шестидесятилетний настоятель церкви хихикает в кулак. Что ж это за день такой выдался?!
- Я полагаю, это был родич Майка Тайсона.
- А ты что - маленький?
Я отвел ее руку:
- У него был автомат, Энджи. Им, судя по всему, он меня и саданул.
- Извини, - сказала она. - Я слегка не в себе... - Поглядев на рассеченную губу, она добавила: - Нет, это не «узи». Висок - может быть. А губа - нет. Больше похоже на перчатку велогонщика.
Энджи у нас крупный специалист по телесным повреждениям.
Она склонилась ко мне и шепнула:
- Ты узнал его?
- Нет, - так же тихо ответил я.
- И никогда раньше не видел?
- Нет.
- Ты уверен?
- Энджи, если бы я хотел этого, то вызвал бы полицию.
Она подняла руки:
- Ладно, ладно! - Потом перевела взгляд на Драммонда: - Вы не возражаете, отец мой, если я отведу его домой?
- Делия будет счастлива, - ответил пастор.
- Спасибо, отец мой, - сказал я.
Тот молитвенно сложил руки:
- Что ж, теперь вы под охраной, - и подмигнул.
Не будь он особой духовного звания, я бы ему вмазал.
Энджи одной рукой сгребла с кушетки оружие, другую протянула мне, помогая подняться.
- Спокойной ночи, - с усилием выговорил я, обращаясь к Драммонду.
- Благослови вас Бог, - сказал он на пороге.
Когда мы спускались по лестнице на школьный двор, Энджи сказала:
- Ты ведь знаешь, отчего это случилось?
- Отчего?
- Оттого, что ты больше не ходишь в церковь.
- Ха, - ответил я.

***

Она вела меня по улице, а потом по ступеням моей лестницы, я чувствовал веющее от Энджи тепло, ток ее крови и мало-помалу приходил в себя.
Когда мы уселись на кухне, я сшиб Гарольда с кресла, а Энджи налила нам по стакану апельсинового сока и фыркнула перед тем, как отпить.
- А что ты сказала Филу?
- Он был так счастлив узнать, что тебя наконец отдубасили, что отпустил бы меня даже в Атлантик-Сити, причем со всеми нашими семейными сбережениями.
- Ну что же, значит, нет худа без добра.
Она опустила ладонь на мою руку:
- Так что же все-таки случилось?
Я изложил ей весь ход событий с того момента, как она вышла из конторы.
- Ты сможешь узнать его?
- Смогу, наверно, А может, и нет.
Одну ногу она согнула в колене, поставив ступню на сиденье стула, другую поджала под себя. Долго смотрела на меня и наконец произнесла:
- Патрик.
Она невесело улыбнулась и покачала головой:
- В ближайшее время на успех у женщин можешь не рассчитывать.

Глава 7

На следующий день, около двенадцати, мы совсем было уж собрались позвонить Билли Хоукинсу, но тут он сам явился к нам. Билли, как и большинство служащих «Вестерн юнион», выглядит так, словно сию минуту вышел из реанимации. Тощий, изможденный, лицо землистого цвета, свидетельствующее, что человек на воздухе бывает мало и большую часть времени сидит в накуренном помещении. Узкие джинсы и обтягивающие рубашки еще больше подчеркивают его худобу, а короткие рукава он любит закатывать к самым плечам, демонстрируя несуществующие бицепсы. Черные волосы причесаны словно бы не гребешком, а гвоздодером, под носом у него усики ala мексиканский бандит - таких усиков никто, включая среднестатистического мексиканского бандита, уже давно не носит. Билли не заметил, что в мире с 1979 года кое-что изменилось. Вальяжно развалясь в кресле перед моим столом, он сказал:
- Когда, черт побери, вы наконец переберетесь в нормальное помещение?
- Когда колокол найду, - сказал я.
Билли заморгал и промычал в ответ:
- Ну, ладно.
- Как твои дела, Билли? - спросила Энджи с таким видом, словно ее и впрямь интересуют его дела.
Билли перевел на нее взгляд и покраснел:
- Дела?.. Дела... гм... нормально дела. Все нормально, Энджи.
- Это хорошо, когда нормально. Я рада за тебя, - продолжала она.
Билли посмотрел на меня:
- Что это с тобой?
- Одной монашке дорогу не уступил.
- А я думал - грузовику, - сказал Билли и посмотрел на Энджи.
Та хихикнула, а я принялся размышлять, кого из них мне хочется выбросить в окно первым.
- Ты нашел квитанцию, о которой я тебя просил?
- Что за вопрос! Конечно нашел! Это было весьма и весьма непросто, но я все сделал. Ты передо мной в неоплатном долгу, Патрик.
Я поднял брови:
- Билли, помнишь ли ты, с кем разговариваешь?
Билли призадумался. Наверно, представил, как отсиживал бы свои десять лет в Уолпольской тюрьме в тесной близости с каким-нибудь Рольфом-зверюгой, если бы мы не спасли его. Желтоватое лицо побелело, и он сказал:
- Извини, Патрик. Ты прав. Прав на все сто. - Потом полез в задний карман джинсов и положил на мой стол засаленный мятый листок бумаги.
- Что это такое, Билли?
- Это формуляр Дженны Анджелайн. Получен из нашего офиса на Ямайка-плэйн. Во вторник она получала там перевод.
Да, засаленный и мятый листок бумаги был для нас истинной драгоценностью. Дженна заполнила четыре графы. В графе «Место работы» она мелко и неряшливо - как курица лапой - написала «Работаю по договорам». В графе «Близкие родственники» упомянула четырех сестер. Трое жили в Алабаме, в самом Мобайле или в его окрестностях. Одна - ее звали Симона Анджелайн - в Уикхэме, штат Массачусетс, Мерримак-авеню, 1254.
Билли вручил мне еще одну бумажку - ксерокопию чека, по которому Дженна получила деньги. Чек был подписан Симоной. Будь Билли чуть более привлекателен, клянусь, я бы его расцеловал.

***

После того как дверь за ним закрылась, я наконец набрался храбрости и взглянул на себя в зеркало - вчера вечером и сегодня утром я этого всячески избегал. Стригусь я коротко, так что причесываться мне особенно не надо, и утром после душа я всего лишь пригладил волосы ладонями. От бритья я также уклонился, а что касается щетины, то пусть думают, что, может, так и было задумано, тем более что легкая небритость вошла в моду.
Но теперь я пересек наш офис и вошел в крошечную клетушечку, которая некогда именовалась «туалет». Там и вправду имелся унитаз, но настолько миниатюрный, что всякий раз, когда я усаживался на него и колени мои прижимались к груди, я чувствовал себя так, будто ненароком забрел в детский сад. Я запер дверь, поднял голову и поглядел в зеркало над раковиной, рассчитанной на карлика.
Не будь я точно уверен, что это я, то никогда бы себя не узнал. Губы стали примерно вдвое толще - создавалось впечатление, что я взасос поцеловался с горячим утюгом. Левый глаз окружала густая темно-коричневая кайма, роговицу покрывали алые кровоподтеки, кожа на виске была прорвана мушкой автомата, и, пока я валялся в беспамятстве, закинув голову, кровь затекла в волосы и запеклась. Правая сторона лба была содрана и ссажена - полагаю, что, падая, я еще навернулся о стену. Лишь профессиональная выдержка помогла мне не разрыдаться над этой картиной.
Суетность - это порок. Знаю. Суетность ставит нас в зависимость от нашей наружности, вынуждает обращать внимание не на истинную суть человека, а на то, какое впечатление он производит. Знаю, знаю. Однако у меня на животе уже имеется шрам, абрисом и фактурой напоминающий средней величины медузу, и вы бы очень удивились, узнав, как меняется самоощущение человека, который на пляже не может раздеться. В более интимные моменты я стягиваю с себя рубашку, твердя себе, что это не имеет значения, но еще не было случая, чтобы женщина, ощутив под пальцами этот шрам, не вскинулась с подушки и не спросила: «Что это?» Я торопливо предоставляю им объяснения, захлопывая двери в прошлое, как только они приоткрываются, и ни разу - даже Энджи - я не сказал правды. Суетность - это порок, и ложь - это порок, но и то и другое - наипервейшие формы защиты.
Герой, заставая меня у зеркала, неизменно отвешивал мне подзатыльник, говоря при этом: «Люди придумали это, чтобы бабам было чем заняться». Не просто Герой, а еще и философ. Ну просто человек Возрождения.
В шестнадцать лет у меня были бездонные голубые глаза и чарующая улыбка и, если верить Герою, практически больше ничего такого, чему следовало бы доверять. Если бы мне по-прежнему было шестнадцать и я, собрав все свое мужество, глядел на свое отражение, клянясь самому себе, что сегодня вечером смогу наконец оказать сопротивление Герою, то, конечно, полностью бы пал духом.
Но сейчас, черт возьми, я распутывал настоящее дело, у меня была Дженна Анджелайн, которую предстояло найти, нетерпеливая напарница по ту сторону двери, пистолет в плечевой кобуре, лицензия частного детектива в бумажнике и... физиономия, сделавшая бы честь какому-нибудь персонажу Фланнери О'Коннор. О суетность человеческая!

***

Когда я открыл дверь, Энджи рылась у себя в сумке. Не знаю, что она искала - пропавшую микроволновку или старый автомобиль. Она вскинула на меня глаза:
- Готов?
- Готов.
Тут она наконец вытащила из сумки короткоствольный револьвер.
- Как все-таки выглядел нападавший?
- Вчера вечером на нем была синяя бейсболка и темные очки в виде обруча. Но я не уверен, что ему присвоена эта форма одежды. Брось, Энджи, оружие тебе не понадобится. Заметишь его - виду не подавай. Нам всего лишь предстоит выяснить, не ошивается ли он где-нибудь поблизости.
Энджи посмотрела на револьвер:
- Да это не для него, а для меня. Вдруг мне понадобится что-нибудь взбадривающее в этой глухомани.
Уикхэм - в шестидесяти милях от Бостона, вот Энджи и считает, что там пока еще нет даже телефонов.
Энджи на минуту задержалась в церкви, дав мне выйти на улицу и зорко оглядывая ее через застекленную дверь.
Я же пересек улицу, направляясь к нашей, как мы ее называем, «служебной машине» - темно-зеленому «Воларё» 1979 года выпуска. Она отвратительно выглядит, издает непристойные звуки, скверно ездит и потому замечательна для тех мест, где мне приходится бывать. Я отпер дверцу, ожидая, что вот-вот у меня за спиной затопают чьи-то шаги, а затем на затылок обрушится рукоятка пистолета или автоматный приклад. Вот она, психология жертвы - достаточно хоть раз влипнуть в передрягу, как начинаешь ждать неприятностей постоянно, все становится подозрительным, мир тускнеет и выцветает, погружаясь во мрак. Ты свыкаешься с ощущением своей уязвимости, и это здорово изводит.
Однако на этот раз обошлось. Разворачиваясь и выезжая на автостраду, я поглядел в зеркало заднего вида и не обнаружил Синей Бейсболки. Да вообще-то, хоть ему, без сомнения, понравилась наша последняя встреча, я и не думал, что сейчас снова увижу его, - просто обязан был предусмотреть и этот вариант. Я поехал вниз по проспекту, потом свернул на развязку, ведущую к шоссе I-93.
Через двадцать минут я был уже на Сторроу-драйв, и справа от меня посверкивала медью река Чарльз. На лужайке завтракали двое сестер из массачусетского госпиталя, по пешеходному мостику бежал рысцой какой-то господин с исполинским шоколадным чау на поводке. Не завести ли и мне такого? Он сумел бы защитить меня так, как это и не снилось Гарольду-панде. А впрочем, зачем мне бойцовый пес, если у меня есть Бубба?! У лодочной станции я заметил кучку студентов, застрявших летом в городе, - они пускали по кругу бутылку вина. Ай да ребятишки! Уверен, что в их рюкзаках нашлись бы и крекеры, и сыр бри.
Я поколесил по улицам, сворачивая то налево, то направо, потом выбрался на Ревер-стрит и покатил по ее брусчатке мимо Чарльз-стрит и вверх по Бикон-Хилл. Слежки не было.
Я заехал на Миртл-стрит, узенькую, как нитка, и высокие здания колониальной эпохи стиснули меня с обеих сторон. Да уж, здесь скрытное преследование решительно невозможно - дома здесь построили до появления автомобилей и, боюсь, до того, как на свете появились рослые и тучные люди.
Были, вероятно, легендарные времена, когда Бостон населяли исключительно изящные преподавательницы аэробики, и в ту пору Бикон-Хилл мог показаться достаточно просторным. Но теперь его тесные узкие кварталы слишком напоминают старинный провинциальный городок где-нибудь во Франции: он радует глаз, но в смысле функциональности - беда. Один-единственный фургон, разгружающийся на Бикон-Хилл, способен создать пробку длиной в целую милю. Едешь по улице с односторонним движением на север, а через два-три квартала - бац! - начинается одностороннее движение на юг. Нормальный водитель от такого произвола шалеет и сворачивает на еще более узкую улочку, где его поджидают те же неприятности, и он, не успев опомниться, уже оказывается внизу - на Кембридж-стрит, на Чарльз-стрит или на Бикон-стрит - и растерянно крутит головой, недоумевая, как это его опять сюда занесло. У иных возникает стойкое, хоть и иррациональное ощущение, что Бикон-Хилл сам швырнул их к своему подножию.
Снобам здесь раздолье. Здесь дома сложены из дивного красного кирпича; парковки охраняет бостонская полиция; владельцы маленьких кафе и магазинов надуты спесью и захлопнут дверь перед носом посетителя, если он не имеет чести быть с ними знакомым. И никто никогда не раздобудет ваш адрес, если только вы сами, приглашая человека в гости, не начертите ему план.
Проползая по склону - впереди сквозь кружевную железную решетку, которой был обнесен сад на крыше, блестел золотой купол Капитолия, - я взглянул в зеркало и заметил позади себя медленно двигавшуюся машину: водитель вертел головой влево-вправо, словно отыскивал незнакомый дом.
Я свернул на Джой-стрит и поехал в сторону Кембридж-стрит. Когда зажегся зеленый и я миновал перекресток, то увидел, что позади едет все та же машина. На самой верхушке Джой-стрит в эту минуту появился еще один автомобиль - пикап со сломанным багажником на крыше. Кто сидел за рулем, я не видел, но был уверен, что это Энджи: в одно прекрасное утро она раскурочила багажник молотком, воображая, вероятно, что это череп Фила.
Я снова повернул налево, на Кембридж-стрит, и проехал несколько кварталов по направлению к «Чарльз Плаза», въехал на стоянку, получил у ворот билетик - всего три доллара за полчаса стоянки, почти даром! - и оказался перед отелем «Холидей Инн», куда и вошел с деловым видом. У стойки портье свернул направо, вскочил в лифт и вознесся на третий этаж. Там двинулся по коридору и вскоре нашел подходящее окно, откуда мне открывался вид на стоянку.
На этот раз вместо синей бейсболки на голове у него была велосипедная шапочка, низко надвинутая на лоб. Однако темные очки-обруч по-прежнему сидели на носу. Белая майка «Найк», черные штаны. Он стоял у своей машины - белой «Ниссан-Пульсар» с черными гоночными полосами на боках, - облокотясь на открытую дверцу, и размышлял, наверно, идти ему за мной следом или нет. С третьего этажа я не различал номера и лишь приблизительно мог установить его возраст - лет двадцать - двадцать пять. Рослый малый - примерно шесть футов два дюйма, - и выглядит весьма уверенным в себе.
На Кембридж-стрит колымагу Энджи между тем «заперли».
Я снова поглядел на преследователя. Торчать в отеле бессмысленно. Пойдет ли он за мной или останется снаружи, дожидаясь, - один черт.
Я по лестнице спустился в цокольный этаж, открыл дверь в служебный коридор, пахнувший отработанными газами, соскочил на погрузочную платформу, потом, пройдя мимо мусорного контейнера, откуда шел смрад томящихся под крышкой фруктов, выбрался на Блосом-стрит. Я не слишком спешил, но, прежде чем вы успели бы выговорить «на дворе трава, на траве дрова», я уже снова был на Кембридж-стрит.
По всему Бостону, причем в самых неожиданных местах, имеются гаражи. Это не слишком-то большое подспорье для города, где приткнуть машину не проще, чем достать в Москве туалетную бумагу, но зато городской бюджет пополняется головокружительными суммами за аренду. Я юркнул в проем между парикмахерской и цветочным магазином и пошел вдоль гаража, пока не добрался до бокса номер 18, где и сдернул чехол со своего любимца. У каждого свои игрушки. У меня это темно-синий «Порше-родстер» 1959 года выпуска. Верх откидывается, рулевое колесо отделано деревом, обтекаемый фюзеляж. Да, я понимаю, что фюзеляж бывает у самолета, но как разгонишь мою зверюгу миль этак до ста сорока, и дорожные указатели зарябят в глазах, сливаясь воедино, возникает полное ощущение того, что сейчас оторвешься от земли. Салон обит мягкой белой кожей, рычаг переключения скоростей блещет как полированный спортивный кубок. Я не столько ездил на «Порше», сколько облизывал и отлаживал его по выходным, чистил и полировал. Горжусь, что не дошел до того, чтобы дать ему собственное имя, но Энджи утверждает - это всего лишь по недостатку воображения.
С первым же поворотом ключа стартер заурчал как камышовый кот. Я вытащил из-под сиденья бейсбольную шапочку, снял пиджак, надел темные очки и выкатился из гаража.
Энджи по-прежнему сидела в машине перед Плазой, и это означало, что преследователь все еще ждет на стоянке у отеля. Я помахал ей и проехал по Кембридж-стрит по направлению к реке. Когда я добрался до Сторроу-драйв, машина Энджи следовала за мной, но, выкрутившись на автостраду I-93, я оставил ее в клубах пыли далеко позади. Я сделал это всего лишь потому, что мощь моего мотора позволила мне это. Или всего лишь потому, что такой уж я незрелый человек. Одно из двух.

Глава 8

Ехать в Уикхэм - не большое удовольствие. Примерно через каждые три мили приходится сворачивать, а если пропустишь хоть одну развязку, тебя занесет в Нью-Гемпшир, а там будешь до посинения уточнять маршрут с придурками из восточных штатов, не понимающими нашего американского языка. К тому же по дороге не на что смотреть, кроме как на унылый индустриальный пейзаж, да потом, когда приблизишься к поясу городков, лежащих вдоль реки Мерримак, - на реку Мерримак. Зрелище не из приятных. Такую бурую и мутную воду, как в ней, обычно можно найти лишь в канализационном коллекторе. Большой привет текстильной промышленности, которой столь многим обязаны Нью-Гемпшир и Массачусетс. Следующее, что ты видишь в этом крае, - это сами фабрики, и тут ты понимаешь, что выражение «коптить небо» имеет буквальный смысл.
Но меня всю дорогу развлекала музыка, так что до красот природы, а вернее - до их отсутствия, мне особенного дела не было. Когда я добрался до Мерримак-авеню, меня заботило только, что машину придется оставить без присмотра.
Никак нельзя сказать, что Уикхэм меняется к лучшему стремительно и бурно. Он сер и закопчен, как и подобает фабричному городу, улицы здесь подошвенного цвета, а вся разница между барами и жилыми помещениями только в том, что у первых в окнах светятся неоном какие-то письмена. Тротуары и мостовые здесь неровные, асфальт белесый и растрескавшийся. У большинства прохожих - а особенно у работяг, возвращающихся в полутьме со своих фабрик, - вид такой, словно они давным-давно смирились с тем, что все их забыли. В подобном захолустье лишь смена времен года напоминает людям, что время все же движется.
Мерримак-авеню - главная улица Уикхэма. Симона Анджелайн жила далеко от центра города: целых пять миль летели за стеклом бары, заправочные станции, стены текстильных и швейных фабрик, прежде чем я оказался у цели. В зеркало я видел Энджи: она держалась за мной, а потом, когда я свернул в боковую улочку и припарковал машину, проехала вперед. Я заблокировал ручник, вынул из гнезда и взял с собой приемник. Бросил прощальный взгляд на «Порше», надеясь, что поиски Дженны будут недолгими. Хотелось бы.
Дело в том, что машину свою я не в карты выиграл и не в подарок от безмерно щедрого клиента получил. Я копил и откладывал, откладывал и копил и наконец, увидев объявление, отправился в банк за ссудой. Мне пришлось пройти мучительное собеседование с клерком, который едва снисходил до меня, - с занудой из тех, кто всю свою взрослую жизнь стремится отплатить окружающим за все обиды, вынесенные в отрочестве. По счастью, круг моих клиентов расширялся, гонорары росли, так что вскоре мне удалось наплевать на факт его существования. Однако я продолжаю расплачиваться тем, что постоянно тревожусь о судьбе единственной материальной ценности, находящейся в моем владении.
Я проскользнул в машину Энджи и уселся в правое кресло. Она взяла меня за руку:
- Не хнычь, крошка, я обещаю, что твоей гордости и радости ничего не угрожает.
- Ладно, ладно, - ответил я, - По крайней мере, твой драндулет здесь не вызовет подозрений.
- Умница, - сказала Энджи. - Не пора ли нам закусить?
Так мы и поступили.
К шести часам нам стало невтерпеж от сидения в машине, друг от друга, а еще больше - от наблюдения за домом № 1254 по Мерримак-авеню, некогда розовым, а ныне безнадежно облезлым. Час назад в подъезд вошло пуэрто-риканское семейство, и минуту спустя в окнах квартиры на третьем этаже вспыхнул свет. Вторая банка «пепси», когда я вскрыл ее, дала пенный фонтан, заливший всю приборную доску. Иных развлечений за четыре часа судьба нам не даровала.
Я перебирал валявшуюся на полу груду кассет из коллекции Энджи, пытаясь найти группу, которую бы мне захотелось послушать, как вдруг моя напарница сказала:
- Внимание.
Чернокожая женщина, державшаяся очень прямо и даже величаво, вышла из «Хонды-сивик». Правой рукой она несла продуктовую сумку, поддерживая ее отставленным бедром. Она была как две капли воды похожа на Дженну, только помоложе на добрых семь-восемь лет и выглядела гораздо энергичней, чем изнуренная жизнью сестра, чью фотографию мы видели. Сильным и одновременно плавным движением свободного от поклажи бедра - Грецки отдыхает! - она толкнула дверцу, и та захлопнулась. Женщина прошла к подъезду, всунула ключ в замок и скрылась за дверью. Еще через несколько минут на фоне освещенного окна возник ее силуэт - в руке она держала телефонную трубку.
- Как ты намерен действовать? - осведомилась Энджи.
- Погоди, - сказал я.
Она заерзала на сиденье.
- Так и знала, что ты скажешь «погоди». - Энджи повела головой из стороны в сторону, разминая затекшую шею. - Ты не думаешь, что Дженна там, в квартире?
- Нет, не думаю. С момента своего исчезновения она ведет себя довольно осмотрительно. Дженна не может не понимать, что квартира будет под наблюдением. И, знаешь, побои, которые я получил в школьном дворе, подсказывают, что она, вероятно, замешана кое в чем покрупнее банальной кражи документов. Дженна знает, какого сорта люди отправлены по ее следу - взять хоть того же Роланда, - и потому я не думаю, что она решит отсидеться у сестры.
Энджи в свойственной ей манере не то кивнула, не то пожала плечами, закурила, высунула руку с сигаретой в окно, и облако серого дыма сначала заволокло зеркало заднего вида, а потом расслоилось и вытянулось наружу.
- Если мы с тобой смекнули, где она может быть, почему бы и другим не догадаться? Вряд ли только нам известно, что у нее есть сестра.
Я подумал об этом и понял, что она рассуждает верно. Кто бы ни были эти «другие», но если они взяли в проследку меня, надеясь, что я выведу их на Дженну, отчего бы им не пустить хвост и за Симоной?
- Черт возьми, ты права.
- Ну и как же ты намерен поступать в свете новооткрывшихся обстоятельств?
- Погоди, - повторил я, и Энджи застонала. - Мы двинемся за Симоной, когда она пойдет куда-нибудь...
- Если пойдет.
- Сударыня, ваш скепсис меня обескураживает. Так вот, когда она пойдет куда-нибудь, мы двинемся следом, но сначала проверим, не желает ли кто составить нам компанию.
- А если уже составили? Вот мы сейчас с тобой говорим, а они наблюдают за нами и рассуждают в точности, как мы. Что тогда?
Я совладал с искушением обернуться посмотреть, не торчат ли где-нибудь поблизости в машине двое неподвижных субъектов, пристально глядящих в нашу сторону.
- Там видно будет, - ответил я.
Энджи фыркнула:
- Ты всегда так говоришь, когда у тебя нет четкого плана действий.
События начали разворачиваться в семь пятнадцать.
Симона в темно-синей рубашке поверх белой майки, в вылинявших джинсах и в кроссовках цвета устрицы решительно вышла из подъезда, направилась к своей машине и столь же решительно отперла дверцу. Интересно, она все делает с таким же видом? Может быть, выражение «черт с вами со всеми» остается у нее на лице, даже когда она спит?
Она двинулась по Мерримак-авеню, а мы дали ей отъехать на несколько сот метров, чтобы проверить, не появились ли на сцене новые действующие лица. Похоже, что нет, но, даже если даже я ошибся, все равно главную роль им не уступлю. Энджи тронулась с места, я бросил прощальный взгляд на тридцать семь тысяч долларов, приткнувшихся у обочины, - именно на столько был застрахован мой «Порше», - и мы поползли следом за Симоной по Уикхэму. Она проехала через центр и свернула на автостраду I-495. Мне до ужаса осточертело сидеть в машине, и потому я молился про себя, чтобы она не назначила Дженне свидание где-нибудь в Канаде. Молитва моя была услышана - проехав еще сколько-то миль, Симона повернула с автострады в сторону Лансингтона.
А Лансингтон еще гаже Уикхэма, если это только возможно, но чем именно гаже - определить невозможно: по многим параметрам они идут вровень, разве что Лансингтон кажется более назойливым. Мы стояли в плотном потоке машин у светофора неподалеку от центра города, но вот зажегся зеленый, а Симона не тронулась с места. Я почувствовал, что сердце у меня словно стиснуто двумя холодными железками.
- А-а, зараза, - пробормотала Энджи, - неужели засекла?
- Ну-ка, погуди, - сказал я.
Энджи нажала на клаксон, и Симона помахала рукой - извините, мол, только сейчас заметила, что светофор переключился. С той минуты, как я впервые увидел ее, это была ее первая заминка, и она вселяла надежду на то, что мы близки к цели.
А вокруг нас со всех сторон стояли приплюснутые двухэтажные деревянные дома, выстроенные в начале прошлого века. Деревьев было наперечет, и те какие-то кривые да узловатые. А светофоров таких - без надписей «Идите/Стойте» и без неоновых человечков, призванных облегчить задачу неграмотным, - давно уже не выпускают.
Переключались они с клацаньем, и, двигаясь по двухрядному шоссе, я чувствовал себя так, словно нас занесло в глушь Джорджии или Западной Виргинии.
Симона между тем включила левую мигалку и через долю секунды свернула с дороги на маленькую грязную стоянку, заполненную грузовиками, парочкой американских спортивных машин и двумя «Эль Каминос» - монументами детройтскому дурновкусию. Этот автомобиль при рождении никак не мог решить, кем ему быть - трейлером или легковушкой, и в результате остался каким-то зловещим гибридом.
Энджи проехала еще полмили до разворота, и мы вернулись назад. Парковка принадлежала бару. В точности как в Уикхэме, нипочем нельзя было догадаться, что это бар, если бы не маленькие неоновые надписи в окнах, - приземистый двухэтажный домик, разве что стоял ярдов на десять глубже остальных зданий. Изнутри доносился звон посуды, взрывы хохота, гул голосов и музыка - из виктролы гремела песня Бона Джови. Впрочем, это мог быть и стереоприемник, и посетители слушали Бона Джови задарма. Я еще раз поглядел на бар и на припаркованные возле него пикапы, и на душе у меня стало кисловато.
- Здесь, что ли, будем ждать? - спросила Энджи.
- Нет. Зайдем.
- Боже милостивый, - сказала она, - хвала тебе, что ниспослал мне лицензию на право ношения огнестрельного оружия, - и проверила, дослан ли патрон в ствол ее пистолета.
- Первым делом расстреляй приемник, - сказал я, вылезая из машины.

***

Симоны нигде не было. Определить это не составило никакого труда, потому что, когда мы переступили порог, всякое движение в баре прекратилось.
На мне были джинсы, джинсовая рубашка и бейсболка. Физиономия выглядела так, словно я всерьез повздорил с питбулем, а сильно потертая куртка армейского образца, прикрывавшая кобуру «магнума», вылиняла от бесчисленных стирок. Словом, я отлично вписывался в антураж.
Энджи вырядилась в темно-синий футбольный свитер с белыми кожаными рукавами и черные леггинсы, над которыми развевалась белая рубашка навыпуск.
Угадайте, на кого уставились посетители. Я тоже поглядел на Энджи. Нью-Бедфорд не так уж далеко отсюда. В Нью-Бедфорде есть бар некоего Большого Дэна. В этом баре несколько парней разложили девицу на бильярдном столе и развлеклись на свой лад и за ее счет, причем остальные завсегдатаи только пили за их здоровье и желали им удачи. Я обвел взглядом здешних - поденщики из восточных штатов, еще какая-то белая шваль, работяги-текстильщики, только недавно перебравшиеся к нам из третьего мира, португалец, кучка чернокожей молодежи, - общество подобралось малоимущее, враждебное и весьма расположенное стравить немного пара. Может, «Большой Дэн» закрылся и они перебрались сюда? Я снова покосился на Энджи, хоть и беспокоился не за нее, а за свой бизнес. Воображаю, как пойдут дела, если станет известно, что моя напарница ухлопала сколько-то подонков в переполненном лансингтонском баре! Не уверен, конечно, но есть сильные опасения, что нашу гнездящуюся на колокольне лавочку придется прикрыть.
Помещение было больше, чем казалось снаружи. Слева от меня к самой стойке вела узкая деревянная лестница - бар находился чуть ниже, по диагонали от него, у темной фанерной перегородки стояло несколько столиков на двоих, а позади виднелись телевизоры с видеомагнитофонами и угол бильярдного стола. Да-с, бильярдного стола. Ужасно.
Толкотни особой не было. Посетители все до одного - даже те, кого при известной фантазии можно было счесть женщинами, - носили бейсболки, кое-кто пил коктейль, но основная масса явно тяготела к пиву «Будвайзер».
Мы спустились по ступенькам, местное население вернулось к своим занятиям. Или сделало вид.
За стойкой стоял белобрысенький такой, смазливый паренек, однако можно было поручиться, что он далеко не безобиден, если работает в таком месте. Мне он улыбнулся слегка, а обратясь к Энджи, наоборот, растянул рот до ушей:
- Приветствую вас. Чем могу?
- Два пива, - сказала Энджи.
- Сделайте одолжение, - сказал Блондинчик.
- Охотно, - Энджи улыбнулась.
Вот она все время так - вертит хвостом перед всеми, кроме меня. Не будь я так неколебимо уверен в себе, то, пожалуй, огорчился бы.
Впрочем, сегодня вечером должно было повезти и мне. Я почувствовал это в тот миг, когда Бон Джови замолк. Пока Блондинчик ходил за пивом, я поглядел наверх. На мгновение стало тихо, и я услышал в баре какое-то движение.
Когда бармен поставил заказ на стойку перед Энджи, я спросил:
- Черный ход в вашем заведении имеется?
Он медленно повернул ко мне голову, глядя на меня с таким видом, словно я, влезая в автобус, пнул его в коленку.
- Имеется, - ответил он и мотнул головой в сторону бильярдной. Сквозь густую завесу табачного дыма я увидел дверь. Переведя взгляд на Энджи, он процедил: - А что? Намереваетесь слинять?
- Нет, - сказал я и принялся перебирать все визитки у себя в бумажнике, пока не нашел нужную. - Я намереваюсь привлечь вас к ответственности за нарушение правил эксплуатации зданий. И нарушений этих целая гроздь. - Я швырнул на стойку карточку, где было написано: «Льюис Прайн, инспектор строительного управления». Льюис дал маху, как-то раз оставив меня в своем кабинете одного.
Блондинчик отвел глаза от Энджи, что далось ему, как я заметил, нелегко, чуть отступил и посмотрел на визитку:
- А удостоверений или там значка у вас нет?
Как не быть, найдется. Отличная вещь эти бляхи - если глаз не наметан, они все выглядят одинаково, и потому мне нет необходимости таскать с собой пятьдесят видов. Я повертел одной у него перед носом и вновь сунул в карман.
- Итак, у вас только одна задняя дверь?
- Ну, одна, - заметно нервничая, ответил он. - А в чем дело-то?
- В чем дело? Вы еще спрашиваете, в чем дело? Где владелец?
- Чего?
- Владелец, говорю, владелец заведения где?
- Боб? Домой пошел.
Нет, сегодня действительно удачный вечер.
- Сынок, сколько тут этажей?
Он воззрился на меня так, словно я спросил, какое атмосферное давление сейчас на Плутоне.
- Этажей? Два. Наверху у нас номера.
- Ах, два?! - голос мой должен был зазвенеть от негодования. - Этажей два, а запасной выход только один, да и тот внизу?
- Да, - ответил он.
- А случись пожар? Как постояльцам эвакуироваться из здания?
- Через окно? - предположил Блондинчик.
- Через окно. Так. - Я покачал головой. - А вот я сейчас отведу тебя наверх, заставлю выпрыгнуть из окна и посмотрю, что с тобой будет. Через окно! Боже правый!
Энджи, сидя нога на ногу, цедила пиво, наслаждаясь всем происходящим.
- Ну... - начал было Блондинчик.
- Что «ну»! - гаркнул я, одновременно посылая Энджи взгляд, означавший «приготовься». Она изогнула бровь и допила стакан. - Парень, считай, что ты нарвался на очень крупные неприятности. - Потом подошел к фанерной стене и нажал кнопку пожарной тревоги.
Никто не кинулся к выходу. Скажу больше - никто вообще не двинулся с места. Все просто обернулись и уставились на меня. Похоже, я вверг их в легкую оторопь.
Однако из тех, кто находился на втором этаже, никто не смог бы сказать, горит дом или нет - в барах всегда довольно дымно.
Первыми появились довольно крупная женщина, драпировавшаяся в довольно маленькую простынку, и тощий малый, лишенный и этого прикрытия. Не удостоив нас взглядом, они, как кролики в охотничий сезон, порскнули к выходу.
Следующей неожиданно оказалась Симона. Она явно была очень растеряна и, ища глазами кого-нибудь из администрации, посмотрела сперва на Блондинчика, потом на толпу и, наконец, на меня.
Я тоже взглянул на нее, но затем взгляд мой застыл в некоей точке у нее за плечом.
Я увидел Дженну Анджелайн.
Энджи исчезла за углом. Я выжидал, не сводя глаз с Дженны, и вот наконец наши взгляды встретились. Ее глаза говорили, нет - вопили о том, что она покорно приемлет все. Глаза глубокой старухи. Карие и неподвижные, они уже не в силах были выражать страх. Или радость. Они были безжизненны. Но вот в них словно проскочила какая-то искра, и я понял, что она узнала меня. Нет, не меня лично, а мою, так скажем, функцию. Я был просто одним из воплощений власти, не важно кем - полицейским, налоговым инспектором, домовладельцем или начальником. И появился для того, чтобы решать ее судьбу, не спрашивая, хочет этого Дженна или нет. Она безошибочно определила, кто я такой.
Я оказался в центре внимания и знал, что сейчас придется столкнуться с сопротивлением, причем отнюдь не со стороны сестер Анджелайн. Вся публика в баре, за исключением Дженны и Симоны, Блондинчика и здоровенного, уже отяжелевшего парня, похожего по типу на бывшего футболиста, тихо слиняла под прикрытием дымовой завесы. Верзила подался вперед, а Блондинчик опустил руку под стойку. Что касается сестер, то, чтобы сдвинуть их с места, понадобился бы подъемный кран.
- Дженна, мне надо с вами поговорить, - сказал я и сам удивился, как громко и хрипло прозвучал мой голос.
Симона схватила сестру за руку и, приговаривая «Пойдем, пойдем, Дженна», повлекла к дверям.
Покачав головой, я загородил выход, одновременно сунув руку под куртку, поскольку Верзила качнулся в мою сторону. Еще один герой. Может быть, даже служит во вспомогательной пожарной команде. Правая рука потянулась к моему плечу, рот открылся, и грубый голос произнес: «А ну, оставь женщину!» Но, прежде чем он дотянулся до меня, я уже высвободил руку, отбил его лапищу и сунул ствол «магнума» ему под нос.
- Простите? - сказал я, сильнее прижимая мушку к его верхней губе.
Он скосил глаза на пистолет. Он ничего не ответил.
Не поворачивая головы, я держал в поле зрения весь бар, глядя прямо в глаза каждому, с кем встречался взглядом. За плечом я ощущал присутствие Энджи, слышал ее ровное дыхание и знал, что ее 38-й готов к действиям.
- Дженна, Симона, - произнесла она. - Пожалуйста, выйдите отсюда, сядьте в машину и поезжайте к себе в Уикхэм. Мы будем следовать за вами. Не пытайтесь оторваться, мы все равно догоним, и беседа продолжится в кювете.
- Симона, - добавил я. - Если бы я желал вам зла, вас бы уже не было в живых.
Вероятно, она подала какой-то незаметный и понятный только Дженне знак, потому что та взяла ее за руку:
- Симона, сделаем то, что они хотят.
Энджи открыла дверь у меня за спиной. Сестры, обогнув меня, прошли мимо и скрылись. Я поглядел на отставного футболиста и стволом отвел его голову подальше, ощущая тяжесть пистолета, от которой заныли мышцы, одеревенела рука и все тело покрылось испариной.
Встретившись глазами с верзилой, я понял, что он опять собрался разыгрывать героя. Чуть выждав, я опять приблизил ствол к его лицу и сказал:
- Ну, давай.
- Не здесь. Пошли, - сказала Энджи, взяв меня за локоть, и мы, попятившись, вышли в темноту.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art