Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ : Гл. 1-4

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Деннис ЛИХЭЙН - ГЛОТОК ПЕРЕД БИТВОЙ:Гл. 1-4

 Глава 1

Бар в отеле «Ритц-Карлтон» выходит на Паблик-Гарденс, и без галстука туда не пускают. Подумаешь - раньше и я тоже выходил иногда на Паблик-Гарденс, причем без всякого галстука, и нисколько от этого не страдал. Но, быть может, «Ритцу» известно такое, что мне неведомо.
В отношении одежды вкус мой не слишком взыскателен - джинсы да майка, но сейчас я шел на встречу с вероятными клиентами, так что следовало поступать по правилам, а правила не мной установлены. Кроме того, в последнее время мне все никак не удавалось заехать в прачечную, и потому для сегодняшней оказии мои джинсы решительно не годились. По совокупности этих причин я достал из шкафа темно-синий двубортный «Армани» - клиент прислал несколько костюмов в виде гонорара, - выбрал подходящие башмаки, рубашку и галстук и, можно сказать, в мгновение ока приобрел достаточно респектабельный вид.
Переходя Арлингтон-сквер, я полюбовался своим отражением в затемненной витрине бара: шаг упругий, взор сияет, причесан я, что называется, волосок к волоску и отлично вписываюсь в окружающую действительность.
Молоденький швейцар со щечками такими гладкими, словно половая зрелость непостижимым образом его миновала, отворил тяжелую, окованную медью дверь и сказал: «Добро пожаловать в „Ритц-Карлтон“, сэр», и это были не пустые слова - голос его подрагивал от гордости за свой тихий маленький отель, которому я оказал честь своим посещением. Величавым движением швейцар вытянул руку, как будто указывая мне путь на тот случай, если я сам бы не смекнул, куда направить свои стопы, и, прежде чем я успел поблагодарить его, закрыл за мной дверь и уже подзывал для другого счастливца лучшее в мире такси.
С военной отчетливостью застучали по мраморному полу мои каблуки, в сиянии латунных пепельниц отразились острые складки моих брюк. Когда я попадаю в «Ритц», мне всегда кажется, что в холле я сейчас увижу Джорджа Ривза в роли Кларка Кента или встречу покуривающих на пару Боги и Рэймонда Мэсси. «Ритц» - из тех отелей, что ни на йоту не желают поступиться постоянством своего великолепия - здесь нога утопает в мягких и ярких, украшенных восточным орнаментом коврах; стойки портье и консьержа отделаны сверкающими дубовыми панелями; по вестибюлю, который многолюдством не уступит вокзалу, прогуливаются брокеры, нося фьючерсы в кейсах хорошей кожи, кутаются в меха жены магараджей с нетерпеливым выражением лиц и ежедневно обновляемым маникюром, и легионы отельной челяди в темно-синих форменных тужурках прокатывают взад-вперед латунные тележки для багажа, издающие чуть слышный, ласкающий ухо шелест, когда колеса их прокладывают по густому ворсу свою колею. Что бы ни творилось за стенами отеля, можно стоять в этом вестибюле, разглядывать публику и думать: «А Лондон-то все бомбят».
Я обогнул стоявшего у дверей бара швейцара и сам потянул за ручку. Может, он и удивился, но виду не подал. Может, он был живой, но никак этого не обнаруживал. Массивная дверь бесшумно закрылась за мной, а я ступил на плюшевый ковер и сразу заметил в глубине бара тех, кто был мне нужен. Они сидели за столом лицом к Паблик-Гарденс - трое мужчин, обладающих достаточной политической мощью, чтобы не дать нам попасть в двадцать первый век.
Самый младший, Джим Вернан, депутат от нашего округа, увидев меня, поднялся и заулыбался. В три длинных шага пересек затянутый ковром пол и протянул мне руку, а вдогон ей послал улыбку в стиле покойного президента Кеннеди.
- Здравствуй, Джим, - сказал я.
- Патрик! - воскликнул он так, словно целый день не слезал с дозорной вышки, поджидая, когда же я наконец ворочусь из лагеря военнопленных. - Патрик, до чего же я рад, что ты сумел прийти. - Он дотронулся до моего плеча, вглядываясь в меня, как после долгой разлуки, хотя мы виделись с ним накануне. - Отлично выглядишь.
- Свидание выпрашиваешь?
Он засмеялся моей шутке громко и сердечно - гораздо громче и сердечней, чем она того заслуживала, - и подвел меня к столику:
- Познакомьтесь: Патрик Кензи. Сенатор Стерлинг Малкерн. Сенатор Брайан Полсон. - Слово «сенатор» он произносил так же, как иные произносят имя «Хью Хефнер», то есть с еле уловимым благоговением.
Стерлинг Малкерн, человек краснолицый и более чем упитанный, принадлежал к тем, кто тучность свою воспринимает как достоинство, а не как недостаток. Седая голова была таких размеров, что на нее мог бы приземлиться бомбардировщик DC-10, а тиски рукопожатия разжимались как раз вовремя, чтобы вас не хватил паралич. Лидером сенатского большинства в нашем штате он стал, если не ошибаюсь, сразу после открытия Америки и на покой уходить не собирался.
- Патрик, старина, я рад снова с вами встретиться, - сказал он с заметным ирландским выговором, тем более странным, что возрос и возмужал сенатор в Южном Бостоне.
Брайан Полсон был тощий, с прилизанными волосами цвета олова, от его влажного вялого рукопожатия кисть моя взмокла. Он сел лишь после того, как это сделал его спутник. Странно еще, что он не спросил у Малкерна разрешения подать мне руку: ему бы пристало ограничиваться полупоклоном да учтивым прижмуром глаз, свойственным людям, которые лишь на краткий миг выступают из тени на свет. Про него говорили, что он далеко не дурак, хотя ум его несколько увял за долгие годы, в течение которых за него думал и решал Малкерн.
А тот слегка вздернул брови и поглядел на Полсона. Полсон чуть приподнял свои и поглядел на Джима. Джим - на меня. В паузе между двумя ударами сердца я тоже поднял брови, адресуясь ко всей компании сразу:
- Уж не в клуб ли я попал?
Полсон слегка смутился. Джим чуть заметно улыбнулся, а Малкерн произнес:
- Ну, с чего бы нам начать?
- Может быть, выпить? - сказал я, оглянувшись на стойку бара за спиной.
Малкерн издал благодушный смешок, Джим и Полсон подхватили. Теперь я знал, где Джим этому обучился. Странно, что эти двое разом и дружно не отхлопали ладонями на коленях такт.
- Ну, разумеется, - сказал Малкерн. - Разумеется.
Он поднял руку, и до невозможности миловидная юная особа, которую, судя по золотой бирочке на груди, звали Рэйчел, возникла у моего локтя:
- К вашим услугам, сенатор.
- Дайте-ка молодому человеку чего-нибудь выпить. - Это прозвучало как нечто среднее между лаем и смехом.
Улыбка Рэйчел сделалась еще лучезарней. Чуть изогнув стан, она взглянула на меня сверху вниз:
- Конечно, сэр, что предпочитаете?
- Пиво. Пиво-то есть у вас?
Она засмеялась. Политики засмеялись. Я ущипнул себя за ляжку и сохранил серьезность. Боже, в какое блаженное место меня занесло.
- Да, сэр. У нас есть «Хейнекен», «Бек'с», «Молсон», «Сэм Адаме», «Сент-Поли Герл», «Корона», «Лёвенбрау», «Дос Экис»...
- Ну, что ж, «Молсон», пожалуй, сойдет, - прервал я ее, боясь, что перечисление затянется до темноты.
- Патрик, - сказал Джим и, стиснув ладони, подался вперед, показывая тем самым, что шутки кончились, - у нас, видишь ли, вышла небольшая...
- Закавыка, - перебил его Малкерн. - Небольшая закавыка. Нам бы очень хотелось разобраться в ней без лишнего шума, да и с плеч долой.
На некоторое время воцарилось молчание. Как мне показалось, все были потрясены фактом знакомства с человеком, который вот так, запросто, в обыденном разговоре, употребляет редкое слово «закавыка». Я вышел из благоговейного столбняка первым:
- Так в чем же она заключается?
Малкерн откинулся на спинку стула, не сводя с меня взгляда. Появилась Рэйчел, поставила передо мной запотевший стакан и на две трети наполнила его пивом. Цепкие черные глаза Малкерна по-прежнему были неотрывно устремлены на меня.
- На здоровье, - сказала Рэйчел и отошла.
Малкерн смотрел на меня все так же пристально. Вероятно, для того, чтобы он моргнул, потребовалось бы рвануть рядом гранату.
- Я хорошо знал вашего отца, старина, - произнес он наконец. - Я не встречал человека... э-э-э... достойней. Истинный герой.
- Он всегда гордился знакомством с вами, сенатор.
Малкерн кивнул, как бы говоря, что это уж само собой.
- Ужасно, что он так рано умер. Кто бы мог подумать. Казалось, на двести лет задуман, но... - тут сенатор постучал себя кулаками в грудь, - никогда не знаешь, когда мотор забарахлит.
Отца за полгода сглодал рак легкого, но кто может помешать сенатору считать, что причина смерти - инфаркт?
- И вот я сижу с его сыном, - продолжал он. - Совсем взрослым парнем.
- Да, я уже почти большой, - ответил я. - Месяц назад бриться начал.
Джим сидел с таким видом, словно проглотил лягушку. Полсон сощурился.
- Не обижайся, - сказал Малкерн, поняв, что дал маху. - Я тебе так скажу, Пат, доживешь до моих лет, и все тебе покажутся зелеными юнцами.
Я кивнул учтиво и простодушно.
Малкерн покрутил в стакане деревянной палочкой, вынул ее и аккуратно положил на салфетку.
- Мы так понимаем, что отыскивать людей никто не умеет лучше... - рука, повернутая ладонью вверх, качнулась в моем направлении.
Я снова кивнул.
- Вот как? Без ложной скромности?
Я пожал плечами:
- Это моя работа. Пока справляюсь. - Я отхлебнул пива, почувствовал, как обволакивает язык и нёбо сладковатая горечь, и в который уж раз пожалел, что не курю.
- Ну-с, так вот, старина, дело заключается в следующем: на будущей неделе мы должны будем провести один весьма важный законопроект. Оружие у нас, так сказать, тяжелое, однако методы и способы, которые понадобились для того, чтобы его раздобыть, могут быть... хм... неправильно поняты.
- Например?
Малкерн кивнул и улыбнулся, словно говоря: «Молодец!»
- Неправильно поняты, - повторил он.
Я прикинулся непонимающим:
- А где-нибудь на бумажке эти ваши методы и способы зафиксированы? Документы имеются?
- Смекает, - сказал Малкерн, обращаясь к Джиму и Полсону. - На лету схватывает. - Потом взглянул на меня. - В том-то и дело, Пат, что имеются. Имеются документы.
Не стоит ли сказать ему, как меня бесит, когда меня называют «Пат»? Или лучше начать обращаться к нему «Стерл», поглядеть, не вызовет ли это нареканий? Я отхлебнул пива.
- Сенатор, я умею искать людей, а не вещи.
- Если позволите вмешаться, - вмешался Джим, - документы эти находятся у человека, который не так давно исчез. Это...
- Это служащая Капитолия, которая раньше пользовалась нашим полным доверием, - прервал его Малкерн, и тогда я понял, что же это такое - «стальной кулак в бархатной перчатке»: ни словом, ни жестом, ни гримасой сенатор не выразил недовольства, однако Джим сейчас же смутился, словно мучил кошку и был застигнут за этим занятием. Он сделал большой глоток виски и сосредоточенно погнал кубики льда против часовой стрелки. По всему было видно, что больше он в разговор встревать не станет.
Малкерн же поглядел на Полсона, а тот полез в свой кейс, извлек оттуда несколько листков бумаги и протянул их мне.
На первой странице была сильно увеличенная, а потому неважного качества фотокопия служебного удостоверения. Чернокожая женщина средних лет. Потухшие глаза, усталое лицо. Рот полуоткрыт, губы чуть искривлены, словно она собиралась сообщить фотографу, что ей некогда и надоело. Я перевернул страницу и увидел посреди белого листа ксерокопию ее водительских прав. Дженна Анджелайн. Сорок один год, а выглядит на все пятьдесят. Права третьей категории, без ограничений, выданы в Массачусетсе. Глаза карие, рост пять футов шесть дюймов. Адрес - Дорчестер, Кеннет-стрит, 412. Номер страхового свидетельства - 042-5I-6543.
Я посмотрел на троих политиков и почувствовал, как черные глаза Малкерна буквально вбирают в себя мой взгляд.
- И?.. - спросил я.
- Дженна была уборщицей, обслуживала мой офис. И мой, и Брайана. - Он чуть пожал плечами. - Обычная негритянка. - Будь сенатор больше уверен, что найдет у аудитории сочувственный отклик, он наверняка бы употребил слово «черномазая». - Претензий к ней не было до тех пор...
- ...пока...
- ...пока девять дней назад она не исчезла.
- Может, отпуск взяла?
Малкерн глянул на меня так, словно я сморозил несусветную глупость:
- Она взяла не только «отпуск», Пат, но и эти документы.
- Может, ей захотелось почитать перед сном или на пляже что-нибудь легкое?
Полсон стукнул кулаком по столу передо мной. Сильно стукнул. Аи да Полсон.
- Это не шутки, Кензи! Понятно?
Я сонно взглянул на его руку.
- Брайан, - урезонил его Малкерн.
Полсон убрал руку и стал рассматривать оставшийся на ней след.
Я все так же сонно - Энджи называет это «взгляд снулой рыбы» - посмотрел на него и спросил, обращаясь к Малкерну:
- С чего вы решили, что это она взяла эти... документы?
Полсон отвел взгляд и уставился в стакан с мартини. Между прочим, он до сих пор к нему не прикоснулся - может, ждал разрешения?
- Мы проверили, не сомневайтесь, - ответил Малкерн. - По логике вещей подозрение больше ни на кого не может пасть.
- А на нее может?
- Что «может»?
- Пасть. Почему?
Малкерн улыбнулся не без ехидства:
- Потому что она исчезла в тот же день, что и документы. От этих людей всего можно ждать, верно?
- М-м-м, - ответил я.
- Ну так что, Пат, возьметесь разыскать ее для нас?
Я поглядел в окно. Пухлощекий швейцар всаживал кого-то в такси. Средних лет парочка в одинаковых майках с надписью «Ваше здоровье!», беспрестанно щелкая камерами, фотографировала статую Джорджа Вашингтона. В их захолустье снимки наверняка произведут фурор. Пьяница сидел на тротуаре, одной рукой опираясь на бутылку, а другую - неколебимую, как утес, - протягивал за подаянием. Боже, сколько красивых женщин, толпами ходят.
- Недешево обойдется, - сказал я.
- Я знаю, что вы дорогой детектив, - ответил Малкерн. - А почему вы по-прежнему живете в старом квартале? - Это прозвучало так, словно он хотел мне внушить: душой он тоже остался там. Будто я поверю, что квартал наш имеет для него еще какую-нибудь ценность, помимо того, что можно свернуть в объезд, когда на магистрали - пробка.
Я раздумывал над ответом. Надо было бы загнуть что-нибудь о приверженности корням, о стремлении припасть к истокам, но в конце концов я сказал правду:
- Квартплату не повышают.
Кажется, этот ответ его удовлетворил.

Глава 2

Старый квартал - это часть Дорчестера, примыкающая к Эдвард Эверетт-сквер. Меньше пяти миль от центра самого Бостона, то есть в удачный день - полчаса на машине.
Мой офис располагается на колокольне церкви Св. Варфоломея. Мне так и не удалось выяснить, какая судьба постигла колокол, прежде находившийся там, а монашки из приходской школы по соседству не говорят. Те, что постарше, упрямо не желают отвечать, а молоденьких моя любознательность, похоже, забавляет. Сестра Елена сказала однажды, что колокол был унесен отсюда «чудесной силой». Так и сказала. Сестра Джойс - мы с ней вместе выросли - всегда твердит, что он был не на своем месте, и дарит мне при этом улыбку, которую монашки, по распространенному мнению, дарить не вправе.
Наутро после того, как я получил лицензию частного детектива, местный пастор отец Драммонд спросил меня, не могу ли я навести здесь относительный порядок, ибо какие-то нехристи вновь повадились тырить чаши для причастия и подсвечники. Он заявил, что «эту мразь следует поставить на место», и предложил мне столоваться у него в доме (мой первый гонорар), причем пообещал, что я сподоблюсь Божьей благодати, если соглашусь обосноваться на колокольне до следующего налета. Я ответил, что он слишком дешево меня ценит, и потребовал предоставить колокольню в мое распоряжение до тех пор, пока я не подыщу собственное помещение для офиса. Он уступил - с удивительной для духовной особы легкостью. Лишь оглядев, в каком виде комната, куда девять лет кряду не ступала нога человека, я понял причину этой покладистости.
Мы с Энджи ухитрились всадить туда два письменных стола и два стула. Когда же стало ясно, что места для полок не остается, я грудой свалил все папки со старыми делами у себя дома. Мы скинулись на компьютер, наскребли денег на дискеты и водрузили на столы несколько папок с текущими делами. Это производит на клиентов впечатление такой силы, что на комнату они внимания не обращают. Почти.
Я остановился на пороге и увидел за письменным столом Энджи. Она была погружена в изучение последней колонки Энн Ландерс, и потому я вошел в контору как можно тише. Сначала она меня даже не заметила - должно быть, газетка затронула что-то животрепещущее, - так что мне выпала едва ли не уникальная возможность понаблюдать за своей напарницей в редкую минуту досуга.
Энджи сидела, задрав на стол ноги в черных джинсах, заправленных в черные же замшевые сапоги. Я проследил их взглядом до того места, где начиналась белая бумажная майка навыпуск - развернутая газета скрывала все прочее, если не считать шелковистых иссиня-черных волос, касавшихся смугло-оливковых предплечий. Итак, за газетным листом таились еще стройная шея, подрагивающая в те минуты, когда ее обладательница старается не расхохотаться от одной из моих шуток; резко очерченный подбородок с крошечной родинкой слева; аристократический нос, не очень-то вяжущийся с плебейскими замашками Энджи, и глаза цвета расплавленной карамели. Раз поглядишь - и нырнешь в них без оглядки.
Мне, однако, это не удалось, ибо, когда газета опустилась, на меня уставились линзы темных очков «Уэйфэрер». Сомневаюсь, чтобы Энджи решилась снять их в обозримом будущем.
- Привет, Юз, - сказала она и потянулась за сигаретами, лежащими на столе.
Только Энджи называет меня так. Вероятно, потому, что тринадцать лет назад, в Лоуэр-Миллз, когда я не справился, как говорится, с управлением отцовской машины и та, пойдя юзом, врезалась в фонарный столб, иных свидетелей, кроме Энджи, не было.
- Привет, красавица, - ответил я, плюхнувшись на стул. Обратный случай - уверен, что не я один называю ее красавицей, но такова уж сила привычки. Впрочем, можете счесть это и констатацией факта. - Ну что, повеселились вчера? - спросил я, кивнув на темные очки.
Энджи передернула плечами, отвернулась к окну:
- Фил вчера опять пришел пьяный.
Фил - это муж Энджи. Дерьмо. И этим все сказано.
Приподняв уголок занавески, она принялась мять его и комкать.
- Что ты собираешься делать?
- То же, что и раньше, - сказал я. - С еще большим удовольствием.
Энджи опустила голову так, что очки чуть съехали с переносицы. Обнаружился темный синяк, расползшийся от уголка левого глаза к виску.
- Ну да, а потом он явится домой, источая любовь, я размякну, и все пойдет как прежде. - Она поправила очки, и синяк скрылся из виду. - Я не права? - Голос у нее был режуще-ясный и отчетливый, как зимнее солнечное утро. Ненавижу этот голос.
- Поступай как знаешь, - ответил я.
- Только и остается.
Энджи, Фил и я знакомы с детства. Я был Энджи лучшим другом. Фил стал ее любовником - и тоже, наверно, лучшим. Так иногда бывает. В моей практике подобное, слава богу, случалось не часто, но все же случалось. Несколько лет назад Энджи пришла на службу в темных очках, прятавших два здоровенных фонаря на том месте, где полагается быть глазам. Помимо этого на руках и шее был богатый ассортимент кровоподтеков, а на затылке - изрядной величины шишка. Очевидно, по выражению моего лица она догадалась о моих намерениях, потому что первыми ее словами были: «Патрик, будь благоразумен». Похоже - да не похоже, а совершенно точно! - муж избивал ее не впервые, просто на этот раз ей досталось сильней. И потому, после того как я нашел Фила в пивной, и мы благоразумно выпили, и благоразумно сыграли партию или две в пул, и я изложил ему свои претензии, а он, попросив меня не лезть не в свое дело, послал по известному адресу, я благоразумие утратил и бильярдным кием избил его так, что едва не отправил на тот свет.
Несколько дней после этого я ходил гордый и довольный собой. Весьма вероятно, хотя я этого точно и не помню, что в моем воспаленном воображении рисовались какие-то картины блаженного домашнего уюта с Энджи на переднем плане. Потом Фил выписался из больницы, а Энджи неделю не появлялась в офисе. Когда же наконец появилась, то двигалась очень осторожно, а садясь или вставая, каждый раз постанывала. Лицо Фил не тронул, зато все тело превратил в сплошной кровоподтек.
Энджи две недели со мной не разговаривала. Две недели - это большой срок.
Сейчас она смотрела в окно, а я - на нее. Смотрел и недоумевал - опять же далеко не в первый раз, - почему такая женщина, как Энджи, женщина, которая никому не позволяет вытирать о себя ноги, женщина, которая двумя пулями уладила тяжкую тяжбу с неким Бобби Ройсом, отвергшим наши учтивые просьбы вернуть залог поручителю, - так вот, почему такая женщина разрешает мужу подобным образом с собой обращаться? Бобби Ройс уже не встал с земли, и я часто прикидывал, когда придет черед Фила. Пока не пришел.
А ответ на вопрос «почему?» звучит в мягком, усталом голосе, появляющемся у Энджи, как только речь заходит о нем. Она любит его, вот и все, ясней некуда. Надо полагать, что-то в его душе еще не до конца погасло и порою еще проявляется, когда они остаются наедине, должно быть, еще посверкивают в нем искры какой-то доброты - а уж для нее они сияют ярче чаши святого Грааля. Мне они не видны, и уже никогда не будут видны, но, вероятно, они есть. Иначе объяснить то, что происходит, ни мне, ни всем, кто знает Энджи, не под силу.
Она открыла окно и щелчком выбросила сигарету. Девчонка из низов общества - тут уж ничего не попишешь. Я ждал, что раздастся вскрик ученицы воскресной школы или, втащив свою тушу по лестнице, появится в дверях монашка с праведным гневом в очах и дымящимся окурком в руках. Не последовало ни того ни другого. Энджи отвернулась от окна, и летняя прохлада заполнила комнату смешанным ароматом выхлопных газов, свободы и сирени, росшей на школьном дворе.
- Ну что, - спросила Энджи, откинувшись на стуле, - мы снова востребованы?
- Да, мы снова востребованы.
- Славно, - сказала она. - Между прочим, костюмчик очень даже ничего.
- Правда, вызывает желание задушить меня в объятиях, не сходя с места?
Она медленно качнула головой:
- Да нет чего-то...
- Вероятно, тебя останавливает, что ты не знаешь, где я был?
Она снова покачала головой:
- Меня останавливает то, что я точно знаю, где ты был. Я бы даже сказала - именно это и обуздывает мой порыв.
- Гадина, - сказал я.
- Гад, - ответила она и показала мне язык. - Какого рода дело?
Я вытащил из внутреннего кармана сведения о Дженне Анджелайн и шмякнул их на стол.
- Дело самое обычное. Разыскать и позвонить.
Она бегло просмотрела листки:
- Отчего такой переполох от исчезновения уборщицы средних лет?
- Есть подозрения, что вместе с ней исчезли кое-какие документы. Документы Законодательного собрания.
- Чьи именно?
Я пожал плечами:
- Ты что, не знаешь этих политиков? У них все - тайна за семью печатями, как в Лос-Аламосе, все скрывается до тех пор, пока не грянет грандиозный скандал.
- С чего они решили, что документы взяла именно она?
- Погляди на фотографию.
- Ах, ну да, - кивнула Энджи. - Она же негритянка.
- Для очень многих это наилучшее доказательство.
- Даже для либерала, заседающего в сенате с незапамятных времен?
- Это в сенате он либерал, а в свободное время - расист почище иного плантатора.
Потом я рассказал ей о своей встрече с Малкерном и его шавкой Полсоном и о прочих впечатлениях, полученных в отеле «Ритц».
- А как ведет себя в обществе таких зубров наш депутат Джеймс Вернан?
- Помнишь, был такой мультик - там действуют маленькая собачка и здоровенная псина: маленькая бежит пыхтя, суетится, подпрыгивает и все время спрашивает большую: «А куда мы идем, Батч? А куда мы идем, Батч?»
- Помню.
- Вот так и Джим.
Энджи стала грызть кончик карандаша, потом постучала им о передние зубы:
- Ну, формальный отчет от тебя я получила. А что произошло на самом деле?
- Это предстоит выяснить.
- Ты доверяешь им?
- Ни в малейшей степени.
- Стало быть, за этим кроется нечто большее?
Я пожал плечами:
- Мы имеем дело с избранными должностными лицами. Скорее наркоту начнут отпускать бесплатно, чем наши законодатели скажут всю правду.
- Как всегда, вы проводите головокружительные аналогии, детектив Кензи. Сразу виден продукт вдумчивой селекции. - Она смотрела на меня, улыбаясь все шире и постукивая карандашом по левому верхнему резцу с крошечной щербинкой. - Рассказывай дальше.
Я ослабил узел галстука, чтобы можно было снять его, не развязывая.
- Ты меня достала.
- Сыщик чертов, - сказала она.

Глава 3

Дженна Анджелайн, как и я, родилась и выросла в Дорчестере. Человек, случайно оказавшийся в нашем городе, мог бы подумать, что это обстоятельство послужит прекрасным сближающим фактором, что общность происхождения установит между нами связь, пусть минимальную: два человека двинулись каждый своим путем, но отправной пункт у них был один и тот же. Но ошибется случайно оказавшийся в нашем городе человек. Ибо Дорчестер Дженны Анджелайн так же похож на мой Дорчестер, как желе - на железо.
Тот город, где вырос я, был традиционным рабочим городом, кварталы которого чаще всего совпадали с приходами католических церквей. Жили там мастера, прорабы, бригадиры, десятники, инспекторы, наблюдавшие за поведением условно осужденных преступников, пожарные. Пожарным был и мой отец. Жены, кое-кто из которых даже окончил университет, как правило, на службу не ходили или работали неполный день. Все мы были ирландцами и поляками или чем-то в этом роде, и, разумеется, белыми. Когда в 1974 году началась федеральная десегрегация школ, большая часть мужчин стала работать сверхурочно, а женщины - на всю катушку, но детей своих они отправили в частные католические школы.
Этот Дорчестер сильно изменился, что уж говорить. Развод, о котором и не слыхивали наши родители, стал явлением заурядным, а о своих соседях я знаю гораздо меньше, чем прежде. Однако рабочие места мы по-прежнему получаем, только если состоим в профсоюзе, обычно знаем своего депутата в Законодательном собрании штата и прибегаем к его помощи, если хотим устроиться на государственную службу. Иными словами, мы все еще связаны друг с другом.
Дорчестер Дженны Анджелайн беден. Его кварталы чаще всего вырастали вокруг общественных парков или всяких центров досуга. Мужчины работают в порту или в больницах, иногда - на почте, есть и несколько пожарных. Женщины - санитарки, кассирши, продавщицы, уборщицы. Есть среди жителей этого Дорчестера и медицинские сестры, и полицейские, и чиновники, но, как правило, если человек достигает подобной вершины, то он покидает Дорчестер и перебирается в Дэдхэм, Фрамингхэм или Броктон.
В моем Дорчестере люди живут потому, что приросли к этому месту, живут в силу привычки, живут, потому что сумели создать удобное, хоть и бедное, существование, в котором можно не бояться перемен. Тихая пристань.
В Дорчестере Дженны Анджелайн люди живут потому, что больше им деться некуда.
Нигде так трудно не объяснить разницу между Дорчестером белым и Дорчестером черным, как в моем квартале, ибо мы живем на пограничной полосе. Стоит лишь пройти по Эдвард Эверетт-сквер на север, на восток или на запад, как окажешься в Дорчестере черном. И потому здешние с трудом воспринимают что-либо, кроме черного и белого. Парень, которого я знаю с детства, сформулировал все это с предельной ясностью. «Знаешь, Патрик, - сказал он, - хватит с меня этой бредятины. Я отсюда родом, я вырос в бедности, никогда ни от кого ничего не получал. Отец нас бросил, когда я был еще совсем сопляком, в точности как в большинстве негритянских семей здесь в Бэри. Но меня никто никогда не умолял учиться грамоте, или устроиться на работу, или добиться чего-то в жизни. Никто никогда ничем мне не помог - ни делом, ни толковым советом. Однако же я не взял „узи“, не пошел в банду, а стал крутить баранку автобуса. Так что не надо. Черномазым нет оправдания».
А Роксбэри, граничащий с черным Дорчестером, квартал Дорчестера белого, стали называть просто «Бэри» <Игра слов: «bury» - «хоронить», «класть в могилу» (англ.). (Здесь и далее - прим. перев.)> потому, что за уик-энд там порой отправляют на тот свет человек до восьми юных афроамериканцев. Надо сказать, что черный Дорчестер старается не отставать, так что пора бы уж и официально переименовать квартал.
Мой приятель сказал пусть не всю, но правду, и это пугает меня. Когда я проезжаю по своему кварталу, передо мной предстает бедность, но не нищета.
Сейчас, оказавшись в квартале Дженны, я видел нищету вопиющую - скопище огромных уродливых зданий с заколоченными витринами. Одна витрина была выбита, и на стенах виднелись извилистые звездообразные следы от пуль. Внутри все было сожжено и разворочено, а вывеска из стекловолокна, некогда сообщавшая по-вьетнамски, что здесь торгуют деликатесами, расколота. Судя по всему, торговля деликатесами ныне не процветала, зато крэк по-прежнему расходился бойко.
Я свернул с Блю Хилл-авеню и двинулся в гору, по улице, которую в последний раз мостили при президенте Кеннеди. За вершиной горы, за разросшимися кустами садилось кроваво-красное солнце. Несколько чернокожих подростков переходили улицу - переходили неторопливо, молча, поглядывая на мою машину. Один, державший в руке палку от метлы, обернулся ко мне и вдруг резко, с размаху треснул ею по мостовой. Другой, гнавший перед собой теннисный мячик, засмеялся и предостерегающе наставил указательный палец в мое лобовое стекло. Они перешли наконец и скрылись в проеме между двумя трехэтажными домами. Я продолжал ползти в гору, с какой-то первобытной радостью ощущая надежную тяжесть плечевой кобуры с пистолетом.
А мой пистолет, как выразилась бы Энджи, - это вам не баран накашлял. Это автоматический «магнум» 44-го калибра, «автомаг», как ласково величают его в журналах типа «Солдат удачи», и выбрал его я вовсе не потому, что подсознательно хотел бы компенсировать свою анатомическую ущербность, и не потому, что завидовал Клинту Иствуду, и не потому, что мечтал утереть нос всем мальцам с нашей улицы. Нет, причина была иная и очень простая: я неважно стреляю. И стало быть, должен быть уверен, что если придется пустить его в ход, то я попаду в цель, причем так попаду, что эта самая цель свалится и останется лежать. Есть такие люди, которых подранишь из 32-го, а они только обозлятся. А вот если в то же место засадить из «автомага», они попросят позвать священника.
Я стрелял из него дважды. В первый раз - когда полоумный и весьма крупногабаритный социопат захотел проверить, кто из нас круче. Выскочив из машины метрах в двух от меня, он очень стремительно пошел на сближение, и тогда я выстрелил и попал прямо в моторный блок. Он поглядел на свою «Кордобу» так, словно я прикончил его собаку, и чуть не зарыдал - из-под искореженного капота повалил дым, и это помогло ему убедиться, что есть на свете кое-что покруче его, и меня, и нас обоих вместе взятых.
Вторым был Бобби Ройс. Он держал Энджи за горло, когда моя пуля вырвала приличный кусок мяса у него из ноги. Не поверите, но Бобби Ройс после этого сумел подняться. Не только подняться, но и направить в мою сторону ствол. Он целился в меня даже после того, как две пули, выпущенные Энджи, подкинули его вверх и отшвырнули к пожарному гидранту и свет померк в его глазах. Бобби Ройс так и застыл, держа меня на мушке, и надо сказать, что при жизни в глазах у него было огня и блеска не больше, чем у мертвого.
Я вылез из машины у того дома, где проживала Дженна. По крайней мере, это был последний известный нам адрес. На мне был жемчужно-серый полотняный пиджак свободного покроя и к тому же на размер больше, так что «магнум» из-под мышки не выпирал. Подростки, сидевшие на капотах машин возле дома Дженны, явно собирались подурачиться.
Их было человек девять. Половина расположились на крыше облезлого синего «Шевроле-Малибу» с ярко-желтым блокиратором на переднем колесе - владелец явно не желал платить штрафы. Остальные пристроились рядом - на темно-зеленой «Гранаде». Двое подростков спрыгнули наземь и быстро зашагали вверх по улице, опустив головы и потирая ладонями лбы.
Я подошел вплотную и спросил:
- Дженна здесь?
Тот, кого другие называли Джером, - тощий и жилистый, в мешковатой красной безрукавке и белых шортах - рассмеялся.
- "Дженна здесь?" - передразнил он пронзительным тоненьким голоском. - Можно подумать, закадычный друг явился. - Остальные тоже засмеялись. - Нет, папаша, нету Дженны, уехала на денек. Я ее обслуживаю, так что можете оставить ей сообщение через меня.
При слове «обслуживаю» вся компания загоготала.
Шутка мне тоже понравилась, однако я был твердо намерен сохранять невозмутимость.
- Типа того «пусть мой агент позвонит ее агенту», да?
Джером взглянул на меня с невозмутимым видом:
- Да, папаша, типа того. Все будет передано.
Они загоготали еще громче. Гораздо громче.
Ну вот, Патрик Кензи, ты и соприкоснулся с подрастающим поколением. Я прошел между машинами, что было не так-то просто, поскольку никто и не подумал подвинуться. Однако мне это удалось.
- Душевно вам признателен, Джером.
- О чем ты, папаша?! Кушай на здоровье! Всегда ко мне обращайся!
- Как увижу Дженну, помяну тебя добрым словом, - продолжал я, поднимаясь на крыльцо трехэтажного дома.
- Проваливай, белая сволочь, - буркнул Джером, когда я открыл дверь в холл.
Дженна жила на третьем. Я взбирался по лестнице, вдыхая знакомые запахи, - во всех таких домах пахнет одинаково: нагретыми солнцем опилками, старой краской, кошачьей мочой, деревом и линолеумом, десятилетиями впитывавшими талый снег и грязь из-под мокрых подошв, пролитым пивом и содовой, пеплом тысяч окурков. Я благоразумно не держался за перила, которые по виду в любой момент могли сорваться с ржавых стоек.
Свернув в верхний вестибюль, я остановился перед дверью Дженны - или, вернее, тем, что от этой двери осталось. Кто-то пробил филенку дубиной - она валялась тут же, в груде щепок. Кинув быстрый взгляд в коридор, я обнаружил узкую полоску темно-зеленого линолеума, заваленного обломками стульев и шкафа, разодранной одеждой, пухом, выпущенным из вспоротых подушек, обломками транзисторного приемника.
Я достал пистолет, осторожно сделал маленький шажок внутрь и двинулся по квартире, вскидывая к каждому дверному проему одновременно глаза и ствол. Стояла тишина, какая бывает, когда ничего живого в доме нет, однако мне уже приходилось убеждаться, насколько эта тишина обманчива, и потому я собирался удостовериться своими глазами.
И через десять минут скрупулезного и напряженного осмотра я убедился, что квартира и в самом деле пуста. К этому времени я взмок, у меня заломило спину, а мышцы рук и ног просто одеревенели.
Потом, держа пистолет в опущенной руке и слегка расслабившись, пошел по второму кругу, вновь осматривая комнаты и обращая больше внимания на детали. Но из спальни не выскочило и не сплясало передо мной нечто, осиянное неоновой надписью УЛИКА. Да и в ванной я ничего не обнаружил, и кухня с гостиной оказались столь же неотзывчивы. Мне удалось лишь установить, что в квартире кто-то основательно пошарил, нимало не заботясь о сохранности обстановки. Все, что только можно, было разбито, взрезано, вскрыто, взломано, выпотрошено.
Шагнув в коридор, я услышал справа от себя шорох, шарахнулся и направил толстый ствол на Джерома. Он съежился и, загородясь ладонями, вскричал не своим голосом:
- Эй-эй, ты что, ты что, совсем, что ли?! Не стреляй!
- Черт возьми, - сказал я, почувствовав, что дарованное выбросом адреналина облегчение больше напоминает изнеможение.
- Чтоб тебя, - проговорил Джером, выпрямляясь и по непонятной причине ощупывая штанины своих шортов. - На кой ты таскаешь с собой такую дуру? Слоны у нас здесь давненько уже не водятся.
- А ты что здесь делаешь?
- Я-то местный житель, милый белый папаша, так что извиняться надо тебе. И спрячь куда-нибудь эту штуку.
Я сунул пистолет в кобуру.
- Что тут творится?
Джером вошел в квартиру и оглядел перевернутые вверх дном комнаты так, словно видел все это раз сто.
- Старуха Дженна не появляется уже неделю. А устроили этот бардак в прошлый уик-энд. Нет, - прибавил он, опережая мой вопрос, - нет, папаша, никто ничего не видал.
- Это меня не удивляет, - сказал я.
- А ты бы хотел, чтобы у нас, как в белом квартале, люди наперегонки неслись стучать в полицию? Ладно, не в том суть. - Он снова оглядел развороченную квартиру. - Я думаю, тут без Роланда не обошлось.
- Кто это?
Он взглянул на меня и засмеялся.
- Ну, скажи! Кто такой Роланд?
Джером повернулся и вышел:
- Вали домой, папаша.
Я шел за ним по лестнице следом и продолжал повторять:
- Кто такой Роланд? Кто такой Роланд?
Но он только мотал головой все то время, что спускался вниз, а выйдя на крыльцо, где на ступеньках расселись его дружки, ткнул через плечо большим пальцем, показывая на меня, и сказал:
- Видали? Роландом интересуется.
Все снова покатились со смеху: давно уж, должно быть, не встречался им такой забавный белый.
Когда я вышел, большинство поднялись, а какая-то девица осведомилась:
- Вы хотите знать, кто такой Роланд?
Я спустился по ступенькам:
- Да, я хочу знать, кто такой Роланд.
Один из самых рослых потыкал меня в плечо указательным пальцем:
- Роланд - это такое, что и в кошмарном сне не приснится.
- Страшней твоей жены, - добавила девица. Снова все захохотали, а я сошел с крыльца и протиснулся между синим «Малибу» и зеленой «Гранадой».
- Лучше не попадайся ему на дороге, - напутствовал меня Джером. - Твоя пушка слонов валит, но против Роланда маловата. Потому что он не человек.
Я остановился и обернулся, положив руку на капот «Малибу»:
- А кто?
Джером пожал плечами и скрестил руки на груди:
- Как в книжках пишут - воплощенное зло.

Глава 4

Вскоре после того, как я вернулся в офис, мы заказали обед из китайского ресторана и принялись подводить итоги.
Энджи взяла на себя бумажную работу, я - физическую, то есть рассказал ей о результатах моего визита в дом Дженны, написал на первой странице досье имена «Джером» и «Роланд», ввел их в компьютер, добавил слова «взлом» и «мотив» и последнее слово подчеркнул.
Тут доставили обед, и мы, не прерывая трудов, принялись забивать артерии холестерином и давать сердцу непосильную загрузку. Энджи, уплетая свиные ребрышки с жареным рисом вперемежку с салатом из моллюсков, доложила о результатах проведенного ею расследования. Наутро после исчезновения Дженны Джим Вернан обошел несколько ресторанов и магазинов по Бикон-стрит и в окрестностях Капитолия, спрашивая, не появлялась ли она там в последнее время. Разумеется, он ее не нашел, зато хозяин кафе на Сомерсет-стрит преподнес ему копию квитанции - кредитной карточкой «Виза» Дженна расплатилась за ржаной сэндвич с ветчиной. Энджи взяла квитанцию и методом тыка - «Простите, я такая-то и, кажется, потеряла свою карточку» - установила, что у Дженны ничего, кроме «Визы», не было, что в 8I-м году она превысила свой лимит и в последний раз пользовалась ею 19 июня - то есть в тот самый день, когда не вышла на службу, - получив двести долларов в Банк оф Бостон на углу Кларендон и Сент-Джеймс. Тогда Энджи позвонила туда, представилась сотрудницей «Америкэн Экспресс»: вот, дескать, мисс Анджелайн заказала у нас кредитную карточку - не затруднит ли вас проверить состояние ее счета?
Какого счета?
То же самое отвечали ей и во всех остальных банках, в которые она обращалась. Не было у Дженны Анджелайн счета в банке, что само по себе и не ново, но зато здорово затрудняет ее поиски.
Я стал спрашивать у Энджи, не пропустила ли она какой-нибудь банк, но она подняла руку, с полным ртом произнесла: «Подожди», проглотила, вытерла рот салфеткой, сделала глоток пива и наконец ответила:
- Помнишь Билли Хоукинса?
- Разумеется, помню. - Если бы мы не смогли установить его алиби, Билли пришлось бы мотать изрядный срок в Уолпольской тюрьме.
- Так вот, он работает сейчас в «Вестерн юнион», причем как раз сидит на выдаче наличных. - Она выпрямилась на стуле, очень довольная собой.
- Ну?
- Гну! - Она явно наслаждалась.
Я взял обглоданное свиное ребрышко и почесал им ладонь.
- По моей просьбе Билли проверит, обращалась ли Дженна в какое-либо из отделений «Вестерн юнион», потому что прожить с девятнадцатого июня на двести долларов она не могла. По крайней мере, в нашем городе это еще никому не удавалось.
- И когда же он даст ответ?
- Сегодня уже поздно. Билли сказал, что его босс заподозрит неладное, если он задержится на работе слишком долго, а я позвонила за пять минут до конца рабочего дня. Завтра. Обещал связаться с нами около двенадцати.
Я кивнул. Энджи сидела на фоне темнеющего неба, на которое наложил четыре малиновых пальца закат; слабый ветерок перегнал вьющуюся прядь ее волос из-под уха на скулу. Из магнитофона за моей спиной Ван Моррисон пел о безумной любви, а мы сидели в клетушке нашей конторы в легкой истоме, вызванной тяжелой китайской снедью, душной погодой и твердой уверенностью в скором получении очередного чека. Энджи улыбнулась не без смущения, но не отвела глаза и снова принялась постукивать себя кончиком карандаша по выщербленному переднему зубу.
Не меньше пяти минут я наслаждался этой осенившей нас безмятежностью и лишь потом сказал:
- Поедем ко мне.
Продолжая улыбаться, она чуть качнула головой и поправила прядь.
- А? Будем смотреть одним глазом телевизор, болтать, вспоминать...
- В этом перечне сейчас появится постель.
- Если и появится, то вовсе не в том смысле... Ляжем и... будем разговаривать.
Она рассмеялась:
- Ага. А куда мы денем всех этих прелестных молоденьких особ, которые днюют и ночуют на коврике перед твоей дверью и обрывают твой телефон?
- Ты про кого? - спросил я как можно более невинно.
- Про кого! Донна, Бет, Келли, потом эта... с таким вот задом, потом Лорен...
- Минутку! С таким вот задом - это вы кого имеете в виду?
- Сам знаешь. Итальяночка. Ну та, которая говорит... - Голос Энджи поднялся на две октавы. - «О-о-о, Патрик, пойдем в джа-ку-у-зи... там такие пузырьки-и... О-о, как славно!»
- Джина.
- Вот-вот. Джи-на.
- Я готов отдать их всех за одну ночь с...
- Слышала, Патрик, слышала. Надеюсь, ты понимаешь, что этим не следует гордиться?
- Ну, знаешь...
Она улыбнулась:
- Патрик, ты вообразил, что влюблен в меня, потому что ни разу не видел голой...
- Неправда.
- Ну да, с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет, - торопливо проговорила она. - И мы решили предать тот эпизод забвению. И потом, в этом возрасте подобные вопросы воспринимаются... хм-м... несколько острее.
- Звучит как упрек.
Она перевела на меня глаза:
- Ладно, хватит об этом. Какая у нас программа на завтра?
Я пожал плечами и отпил пива из банки. Вот оно, лето - пиво было как чаёк. Ван Моррисон разделался с «безумной любовью» и завел что-то про «тайну твоих глаз».
- Дождемся звонка от Билли или сами позвоним ему после полудня.
- План недурен. - Она тоже сделала глоток и скривилась: - Холодного не осталось?
Я дотянулся до корзины для мусора, которую использовал и как холодильник, и бросил Энджи банку пива. Она вскрыла ее и пригубила.
- А что мы будем делать, когда отыщем мисс Анджелайн?
- Еще не придумал. Отыщем - придумаем.
- Ну да, ты же у нас высокий профессионал.
- И потому имею право носить оружие.
Она заметила его первая. Его тень появилась на полу, легла ей на правую щеку. Фил. Дерьмо.
Я не видел его уже три года - с того дня, как по моей милости он загремел в больницу. Выглядел он лучше, чем тогда - тогда он лежал на полу, держась за ребра, и кровь изо рта хлестала на засыпанный опилками пол, - но все равно дерьмом был, дерьмом остался. Под левым глазом у него был заметный шрам - привет от благоразумного бильярдного кия. Вроде бы я заулыбался, заметив этот шрам, а может быть, мне это показалось.
Он старался не встречаться со мной глазами. Он смотрел на нее.
- Я минут десять гудел снизу. Ты что, не слышала?
- Очень шумно на улице, и потом... - она показала на орущий кассетник, но он не взглянул на него, потому что в этом случае пришлось бы волей-неволей взглянуть на меня.
- Ты готова? - спросил он.
Она кивнула и поднялась. Залпом допила все, что еще плескалось в банке. Она не спешила, и Филу это было не слишком приятно. Должно быть, стало еще неприятней, когда она, опорожнив жестянку, швырнула ее мне, а я отбил ее в корзину.
- Два очка, - сказала она, обходя стол. - До завтра, Юз.
- Пока, - ответил я, а она взяла Фила за руку, и они двинулись к двери.
На пороге он обернулся, не выпуская ее руки, и с улыбкой поглядел на меня.
Я послал ему воздушный поцелуй.
Я слышал, как гулко гремят у них под ногами узкие ступеньки винтовой лестницы. Ван Моррисон наконец заткнулся, и в наступившей тишине на меня повеяло тоской и унынием. Я пересел в кресло Энджи, выглянул в окно и увидел их внизу. Фил садился в машину. Энджи, стоя у правой дверцы, держалась за ручку. Голова ее была опущена, и мне показалось, что она делает над собой усилие, чтобы не посмотреть вверх. Фил открыл ей дверцу, она села, и через миг автомобиль влился в густой поток других машин.
Я взглянул на магнитофон и на разбросанные вокруг него кассеты. Надо бы вытащить Моррисона и поставить что-нибудь другое. Дир Стрэйтс? Или лучше «роллингов»? Нет, Джейн Аддиктон. Нет? Ну, тогда что-нибудь из совсем другой оперы. Лэдисмит-Блек-Мамбасо или «Чифтэйнс». Я раздумывал, кого мне послушать, чтобы улучшить настроение. Я раздумывал, не взять ли мне этот кассетник и не запустить ли им через всю комнату туда, где пять минут назад стоял Фил. Где он, по-прежнему не выпуская руку Энджи, с улыбкой обернулся ко мне.
Но я не стал этого делать. Пройдет.
Все проходит. Рано или поздно все проходит.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art