Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Иван Путилин - 40 лет среди грабителей и убийц : Сумасшедший палач

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Иван Путилин - 40 лет среди грабителей и убийц:Сумасшедший палач

  Это было еще в начале моей полицейской карьеры. Если не ошибаюсь, в 1857
году.
Осенью, в последних числах сентября, ко мне, в то время полицейскому
надзирателю Спасской части, вошел вестовой Сергей и доложил:
- Неизвестный человек, не объявляющий своего звания, целый день трется
около конторы и ищет случая попасть с личной просьбой к вашему высокородию.
Человек подозрителен.
- Почему?
- Дал мне тридцать копеек, чтобы я допустил его на разговор с вашим
высокородием наедине.
- Позови.
Через несколько минут Сергей ввел в кабинет субъекта лет, по-видимому,
сорока, одетого в обыкновенный мещанский наряд. Это был лысый, высокого
роста человек.
На вопрос, что ему надо и кто он, неизвестный отвечал, что он
динабургский мещанин Яков Дорожкин, недавно прибыл из Динабурга и что
паспорта не имеет, а остановился на Васильевском острове у своего кума,
бессрочно отпускного матроса Балтийского флота Семена Грядущего, который вот
уже несколько лет служит у адмирала Платера кучером.
Отрекомендовав себя подобным образом, этот странный человек вдруг стал на
колени и, просительно складывая руки, заговорил:
- Явите Божескую милость, ваше высокородие! Окажите ваше высокое
содействие моему куму Семену к определению его в должность.
- Да ведь он служит, твой кум Семен,- сказал я.- Какой еще ему службы
надо?
- Служит он, действительно, ваше высокородие, и при хорошем месте
состоит... Только сделайте такую милость, определите его в палачи!
Как ни наторел уже мой полицейский слух ко всякого рода заявлениям,
однако мне показалось, что я ослышался.
- Чего?.. Куда?..- переспросил я.
- Палачом хочет быть Семен,- ответил ясно Дорожкин.- Сделайте такую
милость, ваше высокородие, похлопочите.
Я велел просителю встать, а сам невольно задумался, удивленно поглядывая
на неожиданного "просителя". Он стоял, почтительно вытянувшись и пожирая
меня глазами, блестевшими из-под высокого, морщинистого лба.

* * *

Надо заметить, что на основании существовавших в то время законоположений
правительство предлагало обязанности палача лишь преступникам, подлежавшим
лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь или отдаче в арестантские
роты. Но даже и при этих условиях кандидатов на эту должность почти не
находилось. Да оно и понятно: роль палача не свойственна русскому человеку,
и даже среди арестантов охотников на нее всегда было мало. Правительство
даже циркулярно в разных губерниях разыскивало по тюрьмам желающих принять
на себя эти ужасные обязанности.
Вот почему после нескольких минут раздумья я решил, что дело, во всяком
случае, надо расследовать, и задал вопрос, судился или нет когда-либо его
кум.
Оказалось, что Дорожкин этого не знает, но что, во всяком случае, кум
его, Семен Грядущий, просит во что бы то ни стало выхлопотать ему
определение на должность палача, обещая не пожалеть на это никаких расходов,
лишь бы, впрочем, об этом до времени не было известно адмиралу Платеру.
- Потому, видите ли, что адмирал с трудом отпускает кума со двора, разве
раз в месяц - в баню. Вот я за него и прошу, и так как кум завтра, кстати,
именинник, то позвольте порадовать его, что вы взялись хлопотать по его
делу.
Заинтересованный еще более как ходатаем, который, казалось, вполне
искренне желает угодить своему приятелю, так и в особенности личностью
человека, который, живя на свободе и в известном достатке, стремился принять
на себя ремесло палача, я решил заняться этим делом основательно.
Прежде всего я справился, почему он обратился именно ко мне, а не к
другому и кто его ко мне направил. Ответы получились удовлетворительные.
Рекомендовал ему меня как человека, который мог бы выхлопотать такую
должность, письмоводитель и паспортист квартала, служивший несколько лет у
квартального надзирателя Шерстобитова.
Я объявил странному ходатаю, что завтра же по делам службы буду на
Васильевском острове и чтобы он вместе со своим кумом к часу дня явился в
гостиницу "Золотой якорь", куда я заеду.
Дорожкин отвесил мне поклон до земли и заявил на прощание, что кум его
ничего не пьет, не курит и человек весьма набожный...
Словом, удивление, да и только.

* * *

Подъезжая на другой день к "Золотому якорю", я увидел, что мой вчерашний
посетитель уже ожидает меня у подъезда.
Очень предупредительно встретив меня и введя в отдельный номер, он опять
бросился на колени и умоляющим голосом стал просить подождать не более
получаса, потому что кум его не успел приготовить надлежащего одеяния, дабы
предстать предо мной во всей форме своего будущего звания.
В ожидании появления кандидата в палачи я стал расспрашивать Дорожкина,
чем он занимается. Совершенно свободно и без всяких оговорок он объяснил,
что с двадцати лет жизни он занимался провозом контрабанды, преимущественно
чая, но лет шесть тому назад они были пойманы и сидели в тюрьме более двух
лет. В тюрьме отец его, бывший шляхтич, умер.
Во время этой откровенной беседы в номер вошел мужчина и, поклонившись
мне в ноги, с волнением произнес:
- Будьте отец и благодетель, устройте, чтобы я был палачом. Век за вас
буду Богу молиться, все расходы снесу, какие потребуются. Желаю послужить
государю.
Я увидел человека лет пятидесяти, роста выше среднего, очень крепкого
телосложения, с густыми русыми волосами, подстриженными в скобку, с усами.
Одет он был в плисовую черную безрукавку, в такие же шаровары, запущенные в
голенища сапог, и в красную рубашку. Безрукавка была перехвачена узким
пояском.
- Я,- сказал он,- служил во флоте, вышел в бессрочный отпуск и нынче
служу кучером по найму у адмирала Платера. Адмирал мной доволен. Я холостой,
не пью и не курю.
На вопрос, почему у него появилось желание быть палачом, новый мой
знакомец пояснил:
- Два раза в жизни видел я, как на конной площади палач Кирюшка наказывал
убийц. Да разве это палач? Да разве так наказывать надо? Да разве такую для
этого надо иметь руку? Эх, прямо вскочил бы на эшафот, значит, да и выхватил
бы у него плеть, да и потянул бы... вот как... не "по-кирюшински", а так,
что "они" и не встали бы... Силу в этом я необыкновенную имею. Вот уже
месяца два я еще больше в этом деле упражняюсь. Каждый день утром по
двадцати ударов кнутом каждой лошади даю, и вечером повторяю ту же самую
порцию. Вот кум видел... Как я вхожу в конюшню, страх на лошадей находит
непомерный... Рычат, топочут, брыкаются.
На эти слова кум, то есть Дорожкин, убежденно заметил:
- Точно, как волшебник, даже скот в повиновение привел.
А лошадиный (пока что) палач продолжал:
- И адмирал мной довольны и не раз говорили: "Ну, Семен, преобразовал ты
у меня лошадей, едут ровно, останавливаются как вкопанные..." Ваше
высокородие, за определение меня в палачи вы и ваше высшее начальство будете
довольны.
Эту последнюю фразу Семен Грядущий произнес с особенным ударением. Вслед
за тем он вынул из кармана красную феску с большой золотой кистью, надел ее
на голову и повелительно произнес:
- Кум! Встань-ка туда у двери... задом!.. Облокотись на дверь, будто
представляешь, что приготовился к наказанию. Видели ли вы, выше
высокоблагородие, как плетьми наказывают? - обратился он ко мне.
Хотя я и был очень озадачен неожиданностью приготовлений и мог бы,
разумеется, прекратить это, ответив, что видел, и не раз, но,
заинтересованный исходом, заявил, что никогда не видел.
- Так вот как это производится! - воскликнул Грядущий. - Кум, стой!
С этой грозной фразой будущий палач, у которого в правой руке уже
оказалась плеть, а левая была засунута за пояс, в одно мгновение сбросил с
себя поддевку, с каким-то остервенением заломив на сторону ермолку,
произнес:
"Берегись..." - и стал медленно подходить к имевшему в это время очень
жалкий вид куму.
При следующем слове "ожгу..." у кума подкосились ноги, и он, не выдержав,
воскликнул:
- Кум, не могу больше - страшно!..
- Вот! - обращаясь ко мне, произнес палач.- Ваше благородие, вот моя сила
где!
Надо было как-нибудь закончить эту дикую сцену. Я спросил Грядущего,
безразлично ли для него, куда бы его ни назначили для исполнения этих
обязанностей, и получил ответ:
- Я бы желал в одном из больших городов, там практики больше!..
Узнав от него затем, что сам он из Тверской губернии, я попробовал было
заметить, что ведь для испытания способностей его могут послать именно в
Тверскую губернию, а там, может быть, к его несчастью, ему придется
наказывать не только односельчанина, но даже родственника, на это
зверь-человек ответил:
- Да если бы и отца родного пришлось наказывать, так я не пощажу... А
ежели он перенесет тридцать ударов, то я буду просить начальство сечь меня,
покуда сам не помру.
Сказать по правде, столкнувшись со столь ярким проявлением человеческой
жестокости и бездушия, я почувствовал себя отвратительно.
- Вот что, братец,- сказал я Грядущему,- назначение в палачи от меня
лично, как ты знаешь, не зависит. О твоем желании и о том, что я видел,
передам начальству, как оно решит, так и будет.
Претендующий на должность палача и его кум поклонились мне и
предупредительно бросились подать пальто. Подавая его, Грядущий, однако,
заговорил опять:
- Вот что, ваше высокоблагородие, когда же мне примерно ждать решения?
Потому, ежели что, то я согласен и на преступление-с...
- Это на какое? - невольно спросил я.
- Да так себе... Отвезу Платера в гости, а сам отправлюсь в Шлиссельбург.
Продам там лошадей и карету, явлюсь в Новгород, объявлю, что я непомнящий
родства - бродяга. Посадят меня, значит, в тюрьму, а там я и заявлю
начальству, что желаю быть заплечным мастером.
- Ну, это ты всегда успеешь еще сделать,- сказал я и собрался уже совсем
уйти, но кумовья что-то вспомнили и опять захлопотали.
- Ах ты. Боже мой! - воскликнули они. - Да что же это мы!.. Ваше
высокоблагородие, выкушайте водочки, вина, закуски, чего вашей душе угодно.
Может, прикажете, что на дом прислать?!
Но я стремительно выскочил на улицу.

* * *

На другой день, явившись к обер-полицеймейстеру, графу Петру Андреевичу
Шувалову, я подал ему обо всем рассказанном выше докладную записку. Прочитав
ее, граф развел руками и сказал:
- Вот подите же!.. Ведь почтенного адмирала я хорошо знаю. Припоминаю,
кажется, даже его кучера... Вот вам и загадка. Сидишь себе в собственном
экипаже и не знаешь, что за человек такой перед тобой на козлах сидит...
Впрочем, я переговорю лично с адмиралом и обо всем ему сообщу.
Несколько дней спустя граф вызвал меня и сказал, что кучер адмирала
Платера отослан на испытание в госпиталь, и поручил мне узнать от
госпитальных врачей, какого они мнения об этом человеке.
На следующий день утром мой вестовой Сергей сообщил, что человек, недели
полторы назад давший ему тридцать копеек, дал ему теперь уже полтинник, лишь
бы он доложил о нем мне.
Я велел его впустить. Дорожкин, кум палача-любителя, держа в каждой руке
по кульку, вошел и повалился мне в ноги. Из его слов я понял, что он
выражает мне благодарность за состоявшееся будто бы уже определение его кума
на должность палача, так как он слышал, что Грядущего увезли уже куда-то на
"пробу"... Кульки были, конечно, благодарностью кума.
Прогнав Дорожкина, я отправился в госпиталь.

* * *

В этом госпитале служил ставший впоследствии очень знаменитым профессор
Антон Яковлевич Красовский, который и провел меня в палату, где в качестве
испытуемого содержался наш воображаемый заплечный мастер, кучер Семен
Грядущий.
Он встретил меня низкими поклонами и выразил признательность за
определение его на должность палача.
- Здесь меня уже пробуют, ваше высокоблагородие,- заявил он,- гожусь я
или нет.
И тотчас же он попросил у дежурного врача позволения испытать при мне
свои способности. Эта просьба была удовлетворена.
Его вывели в палисадник, где была приготовлена кукла в человеческий рост.
Семену выдали мочальный плетеный кнут, наподобие плети, и он начал
показывать свое искусство как следует...
Он не сразу приступил к этому акту, а попросил предварительно позволить
ему нарядиться в соответствующий костюм. Ему было разрешено, и минут через
пять Семен вместо серого халата явился в том самом наряде, в котором я
впервые увидел его в "Золотом якоре".
Взяв кнут в руки, он подошел к манекену и погладил его рукой по спине.
Потом, отойдя сажени на две, стал вновь приближаться к нему с особенной
торжественностью, восклицая: "Берегись!.. Ожгу!.."
Производя свои странные действия, этот удивительный "талант" несколько
раз оборачивался ко мне, как будто бы взглядом приглашая оценить чистоту его
работы и тонкость отделки. Вид его выражал необыкновенную самоуверенность и
похвальбу: "Не сомневайтесь, мол, ваше благородие, оправдаем, мол..."

* * *

Поговорив с доктором, я покинул госпиталь в совершеннейшем недоумении.
Что я мог сказать, как доложить начальству? Как ни неопытен и ни малосведущ
в то время я был во всякого рода психиатрии, тем не менее у меня не было
сомнений, что здесь мы имеем дело с видом умопомешательства, и притом
умопомешательства странной формы: страсть к кнуту.
Во всех остальных проявлениях умственной и физической деятельности этот
человек был совершенно нормален и здоров.
Казалось бы, чего лучше - самый подходящий человек на должность палача, и
однако, при этой мысли меня охватывал невольный страх. Страшно было и за
этого человека, и за тех жертв, которые могли попасться ему в руки...
"Боже мой. Боже мой! - думал я.- До какого же озверения может дойти
человек! Как и почему это могло случиться?"
Ничего не скрывая и не утаивая собственных мыслей на этот счет, я
рассказал обо всем графу. Он задумался...
- В самом деле,- сказал он,- история выходит довольно-таки сложная... Не
знаю, как тут и быть...
- Позвольте мне, ваше сиятельство, - сказал я, - еще поразведать и
порасспросить об этом человеке.
- И в самом деле, окажите милость,- ответил мне граф,- а там видно будет,
что с ним делать.
История, которую я узнал, выглядела весьма трагично.

* * *

Семен Грядущий питал когда-то нежную страсть к одной женщине, которая,
будучи беременной, была зверски убита какими-то злодеями.
Злодеи были пойманы, осуждены и по тогдашним законам приговорены, между
прочим, к всенародному наказанию плетьми. Скорбя по любимой женщине и питая
в душе понятную ненависть к злодеям, Семен Грядущий отправился смотреть, как
будет наказывать их палач Кирюшка. И вот тут-то он убедился, что Кирюшка
"мирволил" убийцам, наказывая их, по его мнению, весьма слабо.
Следует сказать, что подобное убеждение Семена Грядущего могло быть
вызвано и не одним только чувством мести. Действительно, бывало, что
подкупленный родственниками убийц или самими преступниками палач иногда
являл снисходительность к наказанным.
Палача обыкновенно потчевали за несколько дней до казни, уговаривались с
ним в цене за ослабление наказания. Ему вручался задаток. В его же пользу
поступали и все те деньги, которые бросались в повозку, везшую осужденного
на казнь. Наконец, после всей операции вручались остальные деньги.
Мастера-палачи в подобных предварительных беседах обыкновенно еще
выхваляли свое искусство в глазах просителей.
- Захочу,- говорили,- так научу, как справляться с дыханием, когда его
сдерживать и когда кричать... По воле и силе моей руки могу показать сильный
взмах и отвести удар с легкостью...
Естественно, что и Семен Грядущий, быть может, попал на такую казнь "с
сильным взмахом", но с "легким отводом" удара. Но совершенно понятно и то,
что его рассудок, потрясенный горем, не выдержал и уступил место злобному
умопомрачению, искавшему выхода в практике "настоящего" заплечного мастера,
такого мастера, который, по его мнению, чуть ли не с одного удара должен
убивать наказуемого...
Палачом этому несчастному человеку так-таки и не удалось сделаться...
Рассказал я все это графу, а через месяц узнал что Семен Грядущий, то ли
по собственной воле, то ли по распоряжению начальства отправился в один из
монастырей на Ладожском озере. Далее я потерял его след...
И слава Богу!

* * *

Заканчивая эту историю, не могу не поделиться некоторыми мыслями и
ощущениями, которые она навевает на меня до сих пор.
Как видит читатель, она не относится к делам собственно, так сказать,
"сыска". Происходила вся эта история в начале моей полицейской деятельности
и тем не менее врезалась мне в память почти во всех подробностях Как живой
до сих пор стоит в моих глазах этот дюжий широкоплечий молодец с лихо
надвинутой феской на голове, с вызывающим видом и горящим взором
приближающийся с плетью к человеку - куму или даже подобию человека -
манекену.
Быть может, происходит это потому, что здесь впервые я ясно осознал всю
ненужность, жестокость, ужасный вред и развращающее влияние телесного
наказания.
Я никогда не мог пожаловаться на свои нервы но именно после этого случая
мне всегда казалось, что после публичной, "торговой" казни кнутом или иной
подобной казни несколько человек из зрителей уходят домой помешанными...
Слава Богу! Я пережил это время... Я помню тот момент, когда я, уже
закаленный полицейский, искренне перекрестился при вести, что этот публичный
кнут и эта проклятая плеть отошли в область преданий...

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art