Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Александр Минчин - Факультет патологии : 3 й год обучения. (3)

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Александр Минчин - Факультет патологии:3 й год обучения. (3)

 
У соседей какой то шум, грохот. Этот кретин низкорослый, гориллоподобный болван опять орет на этого бедного забитого мальчика, он у нее от первого брака.
Я вспоминаю, как отец бил меня, до десятого класса, за поведение и занятия. И мне становится страшно.
Но в этот раз побеждает она, и криков вроде не слышится, значит, он не бьет мальчика. У нее еще грудная дочка от него. И как с таким ублюдком жить можно или в кровать ложиться, не понимаю и ужасаюсь я. Хотя он чистый. С виду.
Через время все смолкает. Я как будто жду все время что то, звонка? Но никто не звонит…
Я иду по знакомой дорожке к зданию alma mater. Вот и фразе выучился!..
И едва появляюсь в институте, как ко мне подходит Яша. Мы с ним никогда практически не общались близко раньше.
– Сань, я знаю, что у тебя вчера с Пашей произошло…
Я не удивляюсь, Билеткин, наверно, рассказал. Но когда? А, да, он у него часто бывает и спит.
– Пустяки, Яша.
– Если тебе нужна какая нибудь помощь или что угодно, в любое время, все равно в каком месте Москвы, только скажи одно слово, даже не надо слова, посмотри.
Это трогает меня.
– Спасибо, но ничего страшного.
Мы улыбаемся друг другу и расходимся. Я в читалку – готовиться к докладу по Куприну. Я люблю Куприна и очень ценю его рассказы, они мне нравятся, и слог такой чистый, ясный, простой. И очень интересно рассказывает, я вообще считаю, что он лучший рассказчик во всей нашей литературе. Никто лучше его это не сделал. Сейчас вот Аксенов пытается продолжать что то, хороший рассказчик, но чем кончит, неизвестно.
Куприна я прочитал все девять томов, давно, и сейчас хочу посмотреть кое какие биографические данные и вехи творчества, периоды. У нас же все по этапам да периодам. Все по полочкам должно быть разложено. И по правильным. Ну да я не открываю Америки. Она давно открыта. Я вообще не собирался по нему доклад в этом году делать, а хотел взять Андреева или Платонова, но Вера Кузьминична попросила взять что нибудь полегче и поопределенней, так как декан сам следит за докладами нашей секции и работой кружка и, конечно, пристально ждет моего первого выступления.
– Так что, Саша, – она мягко посмотрела на меня, – я тебя очень прошу. Добрая женщина.
– А что плохого в Андрееве или Платонове?
– Ничего, что ты! Наоборот, я очень люблю их, но я прошу тебя, чтобы все обошлось спокойно и без… эксцессов, и нас бы никто не закрывал, и мы бы существовали долго. Ты же председатель, и на тебя особое внимание, по двум причинам, ты знаешь.
Я согласился. (А никогда не надо быть соглашателем.) Беру в читалке на полке нужные книги и смотрю, куда сесть. И вдруг – глазам своим не верю: Светка и Маринка сидят с книгами в руках.
Я подхожу:
– Светочка, да что же это такое творится, мир тронулся, то ли свет двинулся и сошел с ума – вы сидите в читальном зале и занимаетесь?!
Она улыбается, сияя.
– Да, Храпицкая эта со своей зарубежной литературой, вот «Дикую утку» читаем Ибсена.
– Ну и как она, еще не приручилась?
– Кто? – не понимает Маринка.
– Утка, о которой читаете.
– Да ну тебя, Сашка, вечно шуточки у тебя на уме.
– А чего у меня должно быть, Марин, скажи?
– А то ты сам не знаешь? – Она кокетливо улыбается. – Ну, что нибудь серьезное.
– Это ты имеешь в виду, как каждую ночь, что ли?..
– Да ну тебя. – Она заливается. – А то можно подумать, что ты не делаешь.
– Не каждую ночь, но через одну. Куда мне за тобой угнаться.
Она запинается.
– Шучу, Мариночка, шучу. Я же ничего не знаю, только проверяю, не попадайся так легко.
Светка смотрит ласково бархатными глазами на меня, клевая баба. Ну, да, где живешь…
– Свет, тебя можно на минуточку.
– Конечно.
– Вечно у вас секреты, – недовольно говорит Маринка.
Мы отходим к полкам:
– Да, Санечка.
– Ты мне можешь одолжить пять рублей до стипендии, у меня…
– Все что хочешь, Санечка. Даже себя…
– Спасибо, я ценю твою доброту. И готовность…
Глаза ее ласкают:
– Ты хочешь, чтобы я тебе одолжила себя?
– Нет, не сейчас, а сейчас мне пять рублей надо.
– Вот видишь, ты такой, я тебе совсем не нужна.
– Наоборот, Светочка, я борюсь и боюсь… не удержать себя. А нам еще столько учиться!
Она хищно мягко улыбается, отходит к столу и приносит мне из сумки деньги.
– Санечка, возьми десять, мне их все равно девать некуда.
– Нет, Светочка, спасибо. Я отдам ровно через три дня.
– Что ты говоришь, ничего мне не надо отдавать, – и она сует мне десятку. – У меня нет пятерок.
Уходит и садится. И чего б ей не быть мне отцом родным… Маринка что то нашептывает ей, не то недовольное, не то веселое; они закатываются, значит, веселое. Маринка не трогает мое имя никогда, боится связываться. И подчеркнуто уважает. Зная, что я на Светку влияние имею (а не использую…), а она ее потерять боится.
Памятуя вчерашний урок, я перекладываю деньги из пиджака в карман джине, тугой, и иду читать про Куприна.
Кто то сидит и очень внимательно смотрит. Я поднимаю глаза: это Шурика жена. Очень странный взгляд.
На заседание кружка в этот раз приходит даже Ирка. Ей скучно одной дома сидеть, а Юстинов куда то фарцевать уехал. Купринский доклад я делаю неплохо, Вере Кузьминичне нравится. Потом затевается разговор о его «Яме», кстати, единственное произведение, которое полностью слабое у него. Но такое дело, о падших женщинах, о проститутках. И мне приходится отвечать и пояснять о происхождении и подтексте. Но в голове у меня еще что то, помимо купринских проституток…
К метро мы идем с Иркой вместе.
– Саш, я тебя все забываю спросить, ты тогда Магдалине купил мумие?
– Ну ты вспомнила, Ир, как бабка Юрьев день. Конечно, еще тогда, в январе. Только деньги она отдала, не захотела так брать.
– А я думаю, чего это она к тебе на занятиях с особым вниманием относится… – и Ирка смеется.
– Это потому, что я стал на все ходить.
– А ты с Натальей по прежнему занимаешься?
– Да, конечно, каждую неделю перед каждым новым текстом. Когда она занята, я приезжаю и оставляю книжку с заданием в ее почтовом ящике, а на следующий день, готовое, забираю.
– Она очень приятная девочка, мне понравилась.
– Откуда ты знаешь?
– Я вас вместе на «Фрунзенской» видела, когда вы апельсины покупали.
– Понятно, – говорю я.
– Пойдем к нам зайдем, я тебя салатом накормлю, супчиком.
– Нет, Ир, спасибо, мне ехать надо, читать.
– Саш, так самый умный станешь, к тебе тогда и не подступишься. И так со мной неделями не разговариваешь. – Она смотрит на меня.
– Это потому, что ты больше Юстинова становишься.
– Совсем нет; а раньше?
– А раньше ты была девочка Ирочка.
Она задумывается. Мы целуемся в щеки и расходимся. По пути домой я опять себя ловлю на мысли: а чего я спешу туда? Мне опять кажется, что кто то будет ждать. Но это опять мне только кажется. И снова две булки, колбаса и молоко плюс еще сырок творожной с изюмом добавляется. Я стал таким тощим и стройным за этот месяц жизни, что хоть на конкурс выставляй. (Что когда захожу в ванную, в зеркале не нахожу себя.) Говорят, на Западе проводятся конкурсы первых красавиц мира. Вдруг слово «красавиц» почему то больно режет меня и затормаживает.
Чтобы ни о чем не думать, я ложусь спать. Прихожу домой и очень рано ложусь спать. Кто еще так жил в юные года… У соседей опять какой то шум, но это я слышу уже через сон – спящего сознания.
Поздно вечером я читаю «Дикую утку» Ибсена, это и вправду тоскливо, и зачем нужно было ее писать, чтобы мы мучились. Интересно, слышит ли меня доцент Храпицкая и не переворачивается ли вверх ногами в своей монашеской постели от такого кощунства. А может, она и не монашка?
– Итак, мои дорогие, – говорит она, – кто хочет начать? Выступить и рассказать нам, в чем идейный смысл, сущность, я бы сказала, зерно или стержень, семя – назовите как хотите – бессмертного произведения Ибсена «Дикая утка».
Как же бессмертного, думаю я, когда все смертью кончается.
– Я жду, – говорит она, – времени у нас немного, и оно не резиновое.
У каждого свой подход ко времени.
Все сидят молча, по возможности еще молчаливее.
Я смотрю, как рот ее в уголках подбирается, и, чтобы не доводить до греха, поднимаю руку.
– Ну что, опять палочка выручалочка? У остальных сил или способностей не хватает? В чем дело?
Все сидят не шевелясь. Я держу руку.
– Опусти, Саш. Спасибо, в тебе я никогда не сомневалась, но твои знания мне известны. Я хочу послушать других.
Я опускаю руку. Это занятие, мне можно предаться собственным мыслям. Я не выдерживаю, наконец: где она?!?!?!?
Вот дурак, и стоило столько крепиться, ждать, мучиться, чтобы сказать это себе, про себя. И почему я так устроен?
– Вот вы, две девочки, вас, кажется, зовут Света и Марина. Я вас никогда не слушала, так что начните. Например, вы, Света.
Я смотрю на них. Они явно выросли для девочек (но кого это волнует в наше дивное время, к тому же по моим расценкам: они не девические женщины давно).
Светка поднимается и, перехватив воздух, начинает говорить. Господи, я Светку никогда такой не видел. Она отвечает так, что впечатление, будто мужика никогда не имела. Я не могу объяснить вам, как это можно отвечать так, но она так отвечает.
Маринка и подавно лопочет, как будто не сама трижды не рожала, а ее только что родили. С богом пополам они выцарапывают какие то положительные крестики в ее журнале, и она отпускает их на покой. Хотя и делает им ряд замечаний, но она умная баба и понимает, что не могут все знать литературу и только ею заниматься.
В жизни много более важного!
После занятий мы идем с Иркой в буфет. У меня остается один рубль до завтра. Марья Ивановна по прежнему обсчитывает, да еще дает Ирке плохой кофе с молоком, который брал я.
– Марья Ивановна, ну что вы мне такой кофе с молоком дали?
– А это ты, Саш! Я тебе сейчас другой дам. Чего ж ты не сказал, тут за день так наработаешься, – (разрядка моя), – что своих не узнаешь.
Она меняет кофе.
– И чего ты такой дурной, – говорит она, скрещивая руки под буфетной грудью, – за всех платишь, как ненормальный. Тебе что, больше всех надо, у нее вон муж богатый, пускай и дает ей на завтраки, а то два года она всегда приходит с тобой и никогда не платит.
И откуда она все только знает, про мужа.
– Ладно, Марья Ивановна, это же пустяки, копейки.
– Да, я за эти копейки целые дни бьюсь. – Она оглядывается, у прилавка никого нет, и, подмигнув мне, улыбается.
И где только ОБХСС ходит, вечно не там, дураки, пасутся. Хотя их я ей бы не пожелал. Но крупными слезами они плачут по ней, это точно. Вытрите слезы, товарищи, – Марью Ивановну вам не взять!
– Ты что думаешь, я тебя не узнала, – продолжает она, – узнала, я специально ей такой кофе с молоком дала. Знала же, что не для тебя. Ты всегда только чай с лимоном пьешь.
О Господи, везде подводные течения, даже в буфете.
– Я для тебя иногда только лимончик и берегу. И для ректора, он тоже любит.
Я чуть не поперхнулся.
– Спасибо, Марья Ивановна.
– Как мама, Саш?
– Хорошо, – говорю я и иду в угол, где сидит в ожидании Ирка.
– Ты чего так долго с ней разговаривал, менять не хотела?
– Нет, о маме.
– Она, кстати, тебя и Сашку Когман страшно любит, от Сашки прямо слюнки в бутерброд пускает.
– Зато, Ирка, она первая, кого я встречаю, кто не любит тебя.
– А я знаю. Это из за Юстинова. Он ей очень нравился сначала, а теперь она считает, что он несчастный, потому что на мне женился.
Закончив трапезу, мы выходим из буфета и идем через площадь, где стоит памятник Ленину.
– Ира, а что это за гирлянды, украшения? – Они висят вокруг.
– Завтра у пятого курса прощальный звонок, последний день занятий в институте.
Я вздрагиваю.
– Господи, вот счастливые, как бы я хотела быть пятикурсником и закончить всю эту блевотину обучения. – (Где мой папа только!) – Ненавижу больше, чем аборты, а тошнит от всего этого, как будто беременная. Перед каждым изворачивайся, играй, выкручивайся, придуривайся – и все из за какого то зачета или экзамена. А кому потом наши знания нужны будут? Да никому: в школе своя программа, и как директор или завуч, а то еще лучше – в гороно скажут, так и делай, особенно когда «молодой специалист»: выполняй все приказания. А пока «старым» станешь, чтоб разрешили хоть чуть чуть, но свое сделать, за штампуешься так, что от себя самому тошно станет, вот и вся жизнь. Прошла она.
– Ир, а чего ты в этот институт пошла?
– Рядом с домом было, чтобы далеко не ездить. Да и какая разница, какой институт и куда. Важно, где работать будем, в каком месте. А после института при распределении все равно блаты заработают, какой институт не кончи. Но ты представляешь, Саш, как я его люблю, если он мне хуже аборта кажется?! Она улыбается.
– Зато Юстинова встретила, – шучу я.
– О, вот это точно большое счастье, ради этого непременно стоило идти сюда. Не встретила б его, так и абортов не знала.
– Ты что, Ир, опять попала, слово с языка не сходит?
– Нет, что ты, Санечка, таблетки твои работают безотказно. Как и я. Просто в воспоминаниях разгорячилась.
На английский язык мы опаздываем примерно на полчаса.
– Вот милая пара, – говорит Магдалина, когда мы появляемся, – как обычно, вас что, звонок не касается, двадцать пять минут занятия прошло.
Все смотрят на нас и улыбаются: получили разрядку, да еще я сейчас что то скажу.
– Магдалина Андреевна, у меня живот болел, страшное дело, что то не то, наверно, съел.
– Хорошо. А у тебя, Ир, что болело?
– А я его у туалета ждала. Вся группа лежит.
– А что, не могла же я товарища в беде бросить, одного.
Сашенька Когман заливается, аж слезки летят. У нас с Иркой отрепетированные эти номера. Без подготовки, чувство локтя.
– Ну, Ира, разве можно так говорить, ты же девочка. Да еще при всей группе.
– А что, Магдалина Андреевна, я же внутрь не заходила.
Сашеньку Когман можно выносить, она готова и чуть не падает. Выпадает из за парты.
– Ну, хорошо, садитесь, – говорит Магдалина, – вечно у вас какие нибудь приключения.
Мы садимся с Иркой и улыбаемся друг другу. Оказывается, мне с ней еще приятно общаться и в ней осталось что то от прежней девочки Ирочки.
На перемене я стою у бордюра и наблюдаю с третьего этажа. Внизу суетятся и ходят, спешат куда то. Вдруг на первом мелькает необыкновенное платье, я чуть не свешиваюсь за бордюр… Нет, мне только кажется.
С непонятным чувством я ухожу из института.
Сегодня – это сегодня.
Городуля выдает мне мою стипендию, тщательно отсчитывая.
– Чего, Люб, ошибиться боишься?
– Ага, – наивно подтверждает она.
– Ваше девичье дело такое, одна ошибка и прощай…
– Опять ты со своими штучками!
– Ну, я шучу, не обижайся.
– Вот сбилась из за тебя, – и она опять начинает пересчитывать.
– Да не бойся, не ошибешься, уже поздно…
– Ты о чем это? – говорит она.
– Обо всем… э э, то есть о деньгах, конечно.
– На, расписывайся.
Я это делаю, расписываюсь.
– А то, если ошибусь, ты поправишь, – не унимается она.
– Наоборот, Люба, подтолкну. Ты знаешь, как сказал занудный Ницше: падающего – подтолкни.
– Вот вот, это на тебя похоже. Ох и жук ты! Следующий, – говорит она.
А я думаю: неужели ей одного мало… Потом отхожу.
Стою и наблюдаю за ленинской аудиторией, где они в последний раз собираются для прощального звонка.
Пятикурсники, разряженные и разодетые, чинно входят в аудиторию, переговариваясь. Я до устали вглядываюсь в площадку у памятника (Троцкого ли, Ленина, какая разница), но никого нет. Мне кажется, что я ее сразу замечу, она должна быть в необыкновенном, особенном платье. Она вся особенная.
Боковыми лестницами я спускаюсь вниз, прохожу через раздевалку и поднимаюсь на теплую лестницу. Заглядывая сверху, с верхней середины, в аудиторию. Но не могу разглядеть, очень много людей, и ничего не видно. Вдруг мне становится неудобно, кто то увидит и скажет, чего это я возле пятого курса околачиваюсь, кто это там знакомый у меня, и все всё узнают и начнется. Я ухожу очень быстро и иду в никуда.
Господи, какая чушь, у нее сегодня такой день, она все кончает, она больше никогда не появится в этих стенах, а меня волнуют какие то глупости. А для нее это, наверно, очень важно, значительно.
– Санечка, ты куда направляешься? Даже не замечаешь меня.
Я чуть не вздрагиваю:
– А, Свет, привет.
Я достаю быстро из кармана.
– Десять рублей, спасибо большое.
– Да ты что, Санька, мне не надо, я свои не знаю куда девать.
– Свет, но мы же не будем торговаться, быстро! Мой голос, видимо, необычно звучит сегодня, она берет, не споря, как обычно.
– Ты куда все же?..
– На край света, зовущийся ничтожная вселенная.
Она улыбается мне. Я выхожу из института.
– На Центральный рынок, – говорю я пойманному таксисту. Мне абсолютно не хочется тащиться в троллейбусе среди людей.
Там я покупаю пять самых красивых роз и выхожу из этого ора, крика, торговли и базара.
Напротив дома, в маленьком магазине, я покупаю две бутылки шампанского и три большущих плитки шоколада. Розы я ставлю в воду и туда бросаю кусочек сахара, так меня когда то учила Наталья. Наташа – Наталья – одинаковые имена. Я не помню, закрыл ли я входную дверь. Соседей дома нет, они на работе. А где они оставляют детей, вдруг думаю я. Впрочем, какая мне разница. Почему всё волнует меня.
И тут я задумываюсь. Ну, хорошо, а как я ей это буду отдавать. Как я ее вызову, найду, где все это держать, за спиной или перед, да еще Городу ля, и вообще пол общежития знакомого. Да положить на всех, какая разница. Она одна на земле и мной ни за что обиженная, какая чушь волнует меня. Когда же я начну взрослеть? Дверь тихо скрипит позади. Что это? Я оборачиваюсь и вздрагиваю: она стоит в дверях и смотрит на меня. Прямо. В упор.
– Дверь была открыта, и я вошла. Извини, если я неправильно сделала.
Я смотрю на нее, и у меня кружится голова. Она чудесная сегодня. В необыкновенном желтом шифоновом платье, которое обалденно облегает ее чудную фигуру.
Но я же был бы не я, если сразу у меня было по нормальному. И произнес: да, я ждал тебя, я истосковался. Что меня внутри толкает и как?
Я придаю голосу неудивленность и обыденность и произношу:
– Здравствуй, Наташа, давно не видел тебя.
– Я могу войти? Я тебе не помешала?
– Конечно, ты можешь войти. Входи, пожалуйста.
– Всего три дня… – говорит она.
Что, не понимаю я, понимая, но делая первый вид.
– А мне казалось, целая вечность. Она садится:
– Извини, я не могу стоять.
И только тут я взглядываю в ее глаза, и мне становится страшно. Какая же я тварь и скотина, мне хочется убить себя.
Но я делаю второй вид: будто ничего не вижу я.
– Я буду говорить, хорошо? Ты не против?
– Да, пожалуйста, – мягко отвечаю я.
– Ты удивительный мальчик. – Она вдыхает воздух. – Ты не представляешь, что мне стоило пересилить себя…
Я смотрю: у нее круги под глазами, и представляю. Вернее, пытаюсь представить я.
– Ты первый, к кому я пришла сама… – она выдыхает этот набранный воздух.
Я молчу и не двигаюсь.
– Ты удивительный мальчик, – только повторяется она.
И снова воздух ею вдыхается, как нехватка. Я произношу что то такое, чего до сих пор из моих уст не изрекалось:
– Я был не прав, извини… меня.
– Почему же ты не пришел? Впрочем, мужчина не должен приходить первый, хотя я так и не считаю. Но ты бы по другому и не смог, ты ведь еще такой мальчик.
Ее запавшие глаза глядят глубоко и воспаленно на меня.
– Тебе бы по другому и не пошло… – и вдруг она, склонившись со стула, целует меня, долго, мягко, устало. Какой то заждавшийся поцелуй. Я плыву.
Она отрывается, и уже блеск в ее глазах. С искрой.
– Я, наверное, не вовремя, Саша?
– С чего ты взяла?
– Помешала тебе, разбиваю планы…
– Нет нет. …Красные розы на столе, шампанское. Кто же эта очередная счастливица, а? А тут я еще со своими заплаканными глазами. Ты прости меня.
Я улыбаюсь, смотря на ее губы, говорящие это, но женщинам я никогда не говорю комплиментов или хороших слов. Я этого никогда не делаю. Может, и неправильно. Но, по моему, правильно.
– Я не знал, что ты ревновать способна.
– Нет, это чисто женское любопытство. Та Наталья, о которой упоминал твой папа. Или?
– Нет, не угадала, хоть ты и умная девочка.
– Я ее, конечно, не знаю. Когда же ты успел? Я не думала, что у тебя все так быстро…
– Четыре дня назад.
– Сразу после меня. Даже не задержалось ни чего… А я думала, что в тебе хоть что то, хотя бы на день останется. – Она огорчается.
– Даже не после, а во время тебя, – сознаюсь я. – Наташа, мне очень неудобно, но все мужики в принципе г…о, прости за выражение. И я не исключение. Я думал, побаловались и хватит, тебе надоело, и ты уехала. А чего зря буду ждать я, жизнь то идет.
– Вот даже как! Я не ожидала от тебя таких рассуждении, думала…
– Я прикидывался.
– Ну, что ж, – она встает, – и в заключение нашего романса, – она горько подчеркивает это слово, – не хочу задерживать тебя и мешать… Но ты мне скажешь, если не трудно, кто же она, кто мог прельстить тебя… успеть за эти три дня?
Будучи на вершине удовольствия от своего розыгрыша, я все же думаю, что, наверно, я все таки дурак.
– Та Наталья, я понимаю, она должна быть очень красивой, необычной и особенной, иначе ты… – она обрывает себя.
– Не та, а эта: девочка Наташа с запавшими глазами. И при чем здесь Наталья? Это все для тебя.
Я беру розы из воды:
– Солнышко мое ненаглядное, – сбрасывая с себя весь налет, апломб и браваду, говорю я, – поздравляю тебя с окончанием института и последним днем пребывания в нем, это большое счастье, которое ты оценишь позже! И от всей души рад, что этот бред и кошмар сессий и зачетов окончились у тебя и впереди наступает свободная светлая жизнь…
Я подаю ей розы. Она их ставит в воду обратно.
– Так это для меня, для меня, – и целует, обалденно шепча.
Я осторожно разнимаю ее руки, размыкая:
– Поэтому я счел своим долгом…
Я не выдерживаю. И вдруг я опускаюсь на корточки и начинаю целовать ее колени сквозь платье. А сам боюсь: только бы не расплакаться. Как девочка.
Она опускается рядом и гладит мои волосы. Я успеваю подставить ладони под ее колени.
– Саш ш, Сашенька. – Она ласкает меня, потом чувствует. – Ой, что ты сделал.
– У тебя платье красивое, мне жалко.
– Пустяки какие! – Она тут же поднимается и… Она сжимает и целует меня так, что губам моим становится больно.
– Ты не была сегодня в институте на прощальном звонке. Или была?
– Я не хотела идти. У меня не было настроения.
Я опять долго целуюсь с ее губами. Ах, ее божественные губы. Я не могу оторваться. Но я волевой!
– Давай пить шампанское, я хочу, – говорит она освобожденными губами.
– И есть шоколад, – добавляю я.
– С тобой я на все согласна, – она улыбается, – даже на такой ужас!
Мы пьем шампанское и едим шоколад. (И это, знаете ли, неплохо! В этой никчемной жизни.) – Впечатление, что тебя совсем не волнует окончание института?
– Нет, это обычно, что должно было настать, то настало.
– Что ж тебя тогда волнует, я думал, это большое дело – избавиться от него?
Она смотрит ясно на меня:
– Меня волнуешь только ты. Один. Так говорит она и добавляет:
– Сейчас, на данном этапе, в данный отрезок моей жизни моего времени. Остальное все безразлично. Я хочу, чтобы ты это знал.
– Я не знал этого, Наташа, и я благодарен тебе за это. Ты мне очень нужна, я этого сам не понял сразу, да и сейчас не понимаю до конца…
На этом слова наши обрываются – только движения. Да и нужны ли дальше слова.
Вечером, позже… мы опять сидим за столом и пьем шампанское, за нее, за нас, и жуем, в поцелуе, шоколад.
Но душе этого мало. Душе хочется разгула и загула. Чтобы все вокруг гуляло и плясало, резвилось и шумело, пело и стонало. Я знаю такое место и везу ее туда. Мы едем в подпольный ресторан в Одинцово, который держит мой друг Торнике.
В такси мы целуемся, и от нее прекрасно пахнет.
Через закрытые шторы двери дважды выглядывают метрдотели, пока не появляется сам Торнике, которого я спас и который говорит, что я самый «дарагой человек для него на свете, после детей и жены».
– Вай, что случилось, Сашья, – двери распахиваются, – небо на землю, наверно, упало, что ты появился без приглашения!
Он обнимает меня.
Торнике – стройный грузин, уставшего вида, и в жизни, кажется, перепробовал все, совсем давно и помногу, и ничто уже не может взволновать его, так как не осталось неперепробованного.
– Пускай долго видят мои глаза, не верю, что вижу тебя.
– Это Наташа, Торнике, познакомьтесь.
– Очень приятно, Наташья. – Шипящие у грузин звучат бесподобно. – Это твоя девушка, Сашья? – на всякий случай осведомляется он.
Я киваю, да.
– Хей! Лучший стол в моем ресторане, почет и уважение дорогим гостям.
Вокруг нас сразу возникают, прыгают и суетятся трое: ведут к лучшему столу, отодвигают стулья, усаживают, спрашивают, не холодно ли даме, принесут плед (это необычный ресторан), а от бара уже несут запотевшую бутылку шампанского и какие то, мной невиданные, конфеты из черного шоколада.
Вокруг еще пусто. Людей нет. Это уникальный ресторан, и то, что он существует, никому неизвестно, он нигде не числится, ни в каких списках не указан. Посетители здесь собираются к одиннадцати ночи – и до утра. Причем открыт, не закрываясь, будет столько, сколько публике угодно гулять. Кухня только грузинская, вкусная. Все, что лучшее есть в Москве и во всем Тбилиси, у Торнике на столе. Вина у него только из «Интуриста» и «России» – двух лучших винных подвалов столицы. Цены особенные, но обслуживание такое, что не приснится западным «буржуям». Музыка – у него играет великолепная группа, которая раньше играла на «Севере» гостиницы «Россия», а сейчас группу купил Торнике. (Лидер – без пятидесяти рублей петь вообще не начинает.) Торнике раньше был зам. директора «Иверии», когда мы с ним познакомились. Но он рвался уйти оттуда. И о своем закрытом ресторане мечтал давно, еще тогда. Как ему это удалось, я не представляю. (Хотя он поит и кормит всю партийную шарагу Одинцова бесплатно, и они закрывают на это глаза; у них свои специальные дни.) Публика здесь собирается только своя и самая отборная: гинекологи, стоматологи, фарца, только очень крупная (золото, валюта), гульливые актрисы, актеры, режиссеры, поющие, часто приезжает Алла Пугачева, гулять и напиваться, а потом петь со сцены про любовь и разлуку – она любит этот ресторан и обожает Торнике. В честь нее он даже получил название «Арлекин», неофициальное. А также приезжают грузинские гости и друзья Торнике, которых он бы предпочел, чтобы меньше, так как там, где горячая Грузия, там крики, деньги, скандал. Но ничего не поделаешь, и он с достоинством несет свой крест грузина.
– Хей, Сашья. – Он возникает у. нашего стола и садится.
Служат нам моментально, шампанское разливается в три бокала.
– Я сделал необходимые распоряжения, чтобы вам покормиться немножко. – Я балдею, так мне нравится его язык и как он строит предложения.
– Торнике, спасибо, мы не голодные, не нужно было.
– О чем ты говоришь? Ты сюда не спорить пришел, а отдыхать! Позволь мне делать мое дело. Хорошо! Вай, сто лет тебя не видел. Давай выпьем!
Бокалы поднимаются нашими руками.
– За твою прекрасную девушку, Наташья, кажется.
– Спасибо, Торнике, – говорит она.
– А как так легко произнесли мое имя?
– Она недалеко от твоих мест выросла, в Сочи, – вставляю я.
– Вай, что ты мне раньше не сказал!
– А что бы было? Он смеется:
– Дороже тебя гостем бы была. Но ты не переживай, все лучшее, что у меня есть в ресторане, будет на твоем столе, а потом со стола в твоем драгоценном желудке. Выпьем сначала, дорогие гости!
Она отпивает и ставит бокал на белый снег скатерти, продетый ниткой красного. У Торнике все здесь лучшее.
– Эй, полгода я ждал тебя, он же мой спаситель, Наташья, – (и тут он это говорит), – самый дарагой человек после детей и жены. Он спас меня!
– Ладно, Торнике, это не важно.
– Почему не важно, о подвигах человека человечество должно знать!
Его лучший официант, шестидесятилетний Зураб, который кочует с ним по всем местам и ресторанам, где работает Торнике, наклоняется и что то шепчет ему на ухо. Как грузинское эхо.
– Подожди, Сашь, сейчас вернусь, на кухне распоряжения дам насчет вашего сулугуни, не знают, какой лучше.
Он встает и уходит. Она удивлена.
– Ну, что, удивил я тебя? – Я целую ее руку.
– Если честно, то да. Я не представляла, что такое может быть в Москве или существовать. А почему он так любит тебя?
– Это долгая история. Ты голодная? Она ласково смотрит на меня:
– Нет, почти нет. Только чуть чуть хочется вина, я немного устала.
Я вообще тоже есть не собирался, так как цены здесь бешеные, а в кармане у меня рублей двадцать, не больше, я хотел просто посидеть, чтобы она послушала группу и мы выпили вина, отпраздновав ее окончание.
– Все в порядке, дорогой. Закуску я тебе даю легкую, специально. Зураб сам будет обслуживать, как самых дорогих гостей. Но он дороже, Наташь, вы не обижайтесь.
Она улыбается, глядя на меня:
– Я знаю.
И тут начинается у нашего стола столпотворение, носят четыре официанта, а старый Зураб распоряжается, что куда ставить, чтобы не мешало; приносят: капусту по гурийски, грузинские соления, маслины, оливки, травы, зелень, белый сыр, сациви, сацибели, хачапури, лобио, – чего только не несут и ставят на наш стол.
– Торнике, что ты делаешь, кто съест столько?
– Э э, слушай, о чем ты говоришь, не упоминай такую мелочь. Ты сюда не кушать пришел?
Я понимаю. А кто сюда кушать пришел, ты думаешь я? Я на эту еду смотреть не могу. Закусите немного, выпейте шампанского.
На столе уже локти ставить некуда.
– Вах, я же забыл распорядиться насчет вина. Наташья, скажите, какие у вас самые любимые две марки вина.
Она качает головой, подразумевая, что здесь не будет, и она не хочет обижать его гостеприимства.
– Нет, ну вы скажите, а мы посмотрим. Никто ж не умрет от этого.
– «Твиши», «Хванчкара».
– Вай, – он даже привстает на стуле, – откуда такие вина знаете?!
– Она же оттуда, я тебе говорил, – объясняю я.
– Ах, да, забыл совсем я, ты видишь, какая работа. – Зураб, – кричит он, хлопая в ладоши. И говорит что то по грузински. Он счастлив, и ему приятно: только в двух местах в Москве есть эти вина, в «Интуристе», в валютном баре, и у него.
Мы пьем «Твиши», она не верит.
В этот момент начинает стекаться публика. Торнике уходит от нас и впускает сам лично каждого. Все знают его или приезжают с тем, кого знает он. Чужих нельзя. Люди, заходящие и проходящие мимо, не сводят глаз с нашего стола. Смотрят на нее, она не замечает никого, потом на меня, не понимая, что с такой девушкой, мол, делаю я. И глаза горят не любезно, глядя на меня. И тут я не ко двору.
«Твиши» – обалденное вино. Зураб уже спешит, несет горячий сулугуни, прямо шипящий еще на тонкой металлической сковородке.
Она ест всего понемногу, пробуя, и очень красиво. И смотрит на меня так, что я вообще забываю, где я, на каком небе, и зачем мы здесь находимся. Мне совершенно ничего не хочется, только смотреть на нее. Что со мной?
Начинает играть группа, она играет классные вещи. Их певец лидер стоит и пьет что то у стойки бара, он, пока не платят, петь не начинает вообще.
Публики уже достаточно и всё прибывают, но зал большой. Новые и новые, и все смотрят на наш стол. Одеты они так, что мне стыдно за свое одеяние.
Появился Зураб, толстый, добрый и классный старик.
– Сашя, – (этот по другому меня склоняет), – Торнике Мамедович занят, много гостей, и просит извинить, что не может уделить самым дорогим гостям самого большого внимания, и просит не обижаться сильно. – Зураб мне подмигивает по грузински.
– Скажите, чтобы не беспокоился. Спасибо.
– Все есть, все хватает, дорогой, что еще могу я принести для лучших гостей Торнике Мамедовича и моих?
– Спасибо, это больше чем достаточно. Жалко, что с собой не могу взять, очень вкусно.
Он сияет и исчезает.
Она пьет вино очень медленно, красиво маленькими глотками. В голове у меня слегка весело и кружится, и от горячего сыра, который я обожаю, и от мягкого вина.
Я смотрю на нее и говорю:
– Ты как богиня.
Она замирает с рубиновой капелькой на губах и впервые смущается.
– Я хочу поцеловать тебя, это удобно здесь? Мне нравится, что она это спрашивает, я не люблю, когда люди наружу выставляют свои чувства. Я наклоняюсь, и мы целуемся.
Кто то платит, и певец начинает петь. Голос у него глубокий, приятный, но мне не нравится, больше шума из него делают, как и из всего у нас. Мне нравится, как играет группа.
И тут они начинают играть классную вещь, которая год назад мне обалденно нравилась. Я не знаю названия, но там есть такие слова «Леди, леди, леди», английская песня.
– Ты хочешь потанцевать? – спрашиваю я.
– Как тебе только хочется.
– Ты умеешь? – ну везде мне надо выставиться знатоком.
– Немножко. – Она мягко улыбается.
Мы встаем, и в этот момент я вижу, что взгляды всего зала прикованы к нам. Вернее, к ней. Они и раздевают, и одевают, и оценивают, и просят, и хотят, и зовут, и не понимают. Последние, конечно, насчет меня.
Танцует она, естественно, классно, я бы сказал бесподобно, очень тонко чувствуя ритм и как бы предугадывая музыку в своих мягких и сдерживающихся па.
Да, они же все эти красиво танцуют, вспоминаю я о нем, научилась, и это неприятно режет меня. Мой ритм сбивается.
Мы танцуем еще один танец, медленный, и она обнимает меня, обвив мою шею. У нее бесподобная фигура, и она прекрасна в этом желтом платье из шифона под блесками лучей разного цвета, несущихся беспрерывно с потолка и отражающихся падающим снегопадом от крутящегося зеркального шара.
Жадные глаза ощупывают каждый сантиметр ее тела, на мое счастье, скрытое удлиненным и суженным платьем.
Мы возвращаемся на место. Дальше начинается что то невероятное, столпотворение бутылок шампанского и самого дорогого вина для нее. Она даже не успевает кивать и понимать, от кого это и с какого стола. Зураб бегает безостановочно, и уже не хватает места на нашем столе, чтобы ставить.
Как минимум пять человек подводят Торнике, чтобы он представил и познакомиться. Остальные горят нетерпением узнать: кто же она? Почему раньше не видели, и как же она не появилась – в таком месте?
Торнике знакомит и знакомит, у него, по моему, уже кружится голова, и каждый раз она вежливо кивает, а он многозначительно говорит, показывая на меня: «А это мой лучший друг», но на меня никто не обращает никакого внимания. Даже маленького вниманьица. И я не думаю, что даже это будет потом защитой мне.
Ей целуют руку, говорят комплименты, приглашают за стол, почитают за счастье, просят станцевать с ней танец. Еще что то.
А я сижу и считаю бутылки. И думаю: богатыри, не мы. Там денег в карманах столько, что у меня волос на голове не хватит. Пять таких ресторанов, как Торникин, могут купить, не напрягаясь. И каждый раз, откланиваясь, очередной гость щелкает Зурабу, и тот носит уже по две бутылки – «Твиши» и шампанское. Я сбился, до того я сосчитал было пополам того и другого, всего восемнадцать. Теперь Зураб только показывает ей, кивает, от кого, и складывает позади ее стула. Наконец Торнике подходит один.
– Слушай, дарагой, прямо ажиотаж твоя девушка произвела, такого у меня не было с открытия ресторана. Даже когда Марина Влади с Володей приезжала.
Она мягко улыбается, а я думаю, прекрасная нация – грузины. И вообще весь Кавказ. Торнике садится за наш стол.
– Зураб, – щелкает он, тот возникает из ниоткуда. – Начинай носить бутылки в мой кабинет, для горячего место освобождать нужно. – Сашья, – как он забавно произносит, – я распорядился в час ночи подавать. Это не рано? – Мне нравится эта святая серьезность.
– Торнике, я не могу уже, очень тебя прошу.
Не надо.
– Слушай, покушаешь немножко, кто говорит, что надо. Кто говорит, что много.
– Сколько, Зураб?
– Тридцать пять, Торнике Мамедович.
– Мало, добавь еще пять от меня, лично, для Наташьи. – И он называет это вино, как оно на грузинском называется. Почти что одинаково.
– Один момент, – говорит проворный Зураб и скрывается.
Я не понимаю, о чем он, но, думаю, он не надеется, что я потащу сорок бутылок вина с собой.
Музыка громко играет, публика веселится, все льется рекой: бляди, деньги, блюда. Шампанское.
Живут же люди, думаю я, и не мешает им система.
Несколько человек еще подходят и приглашают ее танцевать: хоть один только танец, хоть полтанца. (Я то знаю, что потом будут на ушко шептать…) Ей неловко, но она отказывается. В эти моменты горят их глаза. В эти моменты неизвестно чьи глаза горят сильнее, их или мои. (Меня они не спрашивают, но у нас это и не принято.) Торнике смотрит на меня. И видит что то.
– Зураб, – говорит он, тот возникает, как Аладдин из волшебной лампы.
– Пойди скажи певцу, никак его имя не выговорю, пускай объявит в микрофон, что девушку в желтом платье зовут Наташья и она устала, поэтому просьба, нет лучше скажи так, чтобы не обиделись: поэтому Торнике, – (он выговаривает свое имя сочно), – всех просит, глубоко и почтенно, не приглашать, а дать отдохнуть и насладиться покоем, – и добавляет: – девушке.
Я улыбаюсь, он мне нравится.
Зураб исчезает, как и появился, и через несколько минут певец объявляет в микрофон. По залу прокатывается волна аплодисментов и возбужденного смеха, и сыпятся новые бутылки вина, теперь уже с шоколадными плитками.
– Наташья, ты необыкновенная девушка. И я завидую моему лучшему другу, после двух детей и жены, что у него есть такая. И горд за него. Я счастлив. Но этот тост, – и «Твиши» льется, как река, в наши бокалы, ей он скромно добавляет, Торнике знал школу, – я хочу выпить за Сашью, за моего спасителя. Если б не он… однако выпьем.
Она отпивает, а Торнике и я пьем до конца.
– Торнике, – она открывает губы, – а вы мне расскажите? Очень интересно.
– Вай, слушай, как она произносит мое имя, зачем я женат! И трудное имя!
Она улыбается.
– Конечно, расскажу, дорогая, все, что пожелаешь, сделаю, только скажи.
– Торнике, – говорю я, пытаясь его остановить.
– Подожди, уважаемый, это был подвиг! И дай слово сказать, чтобы люди знали о нем.
И он начинает:
– Год назад я купил себе этот дурацкий машина «мерседес». Я не понимаю, какая разница, никогда не ездил до этого, но люди говорят хорошё. Он автоматический, думать не надо. И вот купил его, зачем он мне, не знаю, такси есть, на худший случай «Волга». Купил права, все документы, разрешения и еду по набережной, и хочется мне остановиться и вздохнуть воздуха. Останавливаюсь, открываю дверь и смотрю на воду, на природу и все остальное. Потом сажусь обратно, хлопаю дверью и как то странно, но полпальца у меня в двери, оказывается, остается. Я сижу, полпальца висит, кровь на меня капает, и думаю, для чего я купил этот «мерседес», ну зачем, когда отечественное прекрасно, а горцы говорят, вообще нет лучше ишака.
Сижу я и размышляю, оторвать мне его и выбросить эти полпальца, еще девять останутся с половиной, или махнуть сильно рукой – и он сам отвалится. И тут проносится вихрем синяя машина, визжит, тормозя, и возвращается быстро задом: я думал, снесет пол «мерседеса» и меня, – не то что полпальца, головы не останется. Он же как ненормальный ездит, позволь тебе сказать, хоть я и сам ненормален, но я потому, что водить, как надо, до сих пор не умею. Останавливается машина, и выходит он, Сашья.
Она удивленно смотрит на меня.
Отец купил машину год назад, назанимав по всем родственникам: тридцать пять лет была его мечта; и когда я дома, и мы в мире, то езжу, конечно, я, права у меня еще с десятого класса, папа помог, а скорость – это моя ненормальная обычность передвижения. И стихия.
– Я тебе потом объясню. – Я улыбаюсь, как он рассказывает. Мне забавно.
– Останавливается он, ну в пяти только лишь сантиметрах от меня, выходит и говорит: что случилось?
– Как, говорю, что случилось, купил проклятый «мерседес» и не понимаю, зачем он мне нужен был. – Что нибудь с машиной случилось, сломалась? – Нет, говорю я. – А с пальцем что? – спрашивает он. Вот палец, говорю, поломался. Тут он смотрит и бледнеет, кажется. Потом берет меня, сажает к себе, и мы несемся так, как никогда в жизни не ездил я. Думаю, бог с ним, с пальцем, лишь бы у него права навсегда не забрали. (Знал, как дорого стоят!) За всю дорогу задал только один вопрос: вы с Кавказа?
Привозит он меня к приятной женщине, домой, Лиля Некерман называется, хирург, подруга его матери, ослепительная женщина, я тебе скажу! Но старше тебя, Наташья. Не переживай.
Мы улыбаемся, я потягиваю скромно вино. (Герой!..) – Она смотрит на мой палец и говорит: возможно, поздно – с ним говорит, я пациент для нее. Я ей говорю: слушай, доктор, я понимаю, что поздно, убери только, чтоб не болтался. Она смотрит на меня, не улыбается.
– Лилечка, – говорит он, – попробуем, пожалуйста.
И они как угорелые несутся в Склифосовского, где она и ее друзья работали, я сижу сзади, как будто меня это не касается. Но я сосчитал: пятнадцать красных светофоров он проехал, точно. Ужас, что было. После этого я в жизни ничего, даже ОБХСС, уже не боялся.
– Три часа она и еще двое ребят мой палец делали, я думал, лучше бы мне не рождаться. Потом он так же быстро отвез меня к моей машине и умчался: у него там с отцом свое расписание было, и он опаздывал. Даже имени не сказал, как ветром сдуло. Одно я понял, что живет где то недалеко от этого места. Смотрю на свой забинтованный палец и думаю: зачем мне эта машина. Два дня я, как дурной дурак, сторожил его на этой набережной и поймал наконец таки. Какой там поймал! Если бы он во двор не поворачивал, опять спеша ко времени, никогда бы в жизни не догнал. Так я с ним познакомился.
– А палец? – говорит Наташа.
– Ты посмотрите на этот палец, Наташья, красавец, лучше, чем остальные девять. С половиной. Я потом доктору – ослепительная женщина, но старше тебя – и этим ребятам – хирурги, то ли анестезиологи – такой банкет в больнице устроил, пол "Иверии" туда вывез, даже инвалиды ели шашлык у меня.
– Выпьем, ладно, за твой палец, – говорю я, и мне неудобно, что он рассказал ей все это и в та– ком виде. Все было гораздо проще, хотя и быстро. Но это же Торнике и он, кажется, любит меня.
– Не за мой палец, а за твой! Зураб, – щелкает он. Тот возникает из ниоткуда. – Ты видишь этот палец?
– Да, Торнике Мамедович, – кивает тот.
– Он тебе нравится?
– Хороший палец. Он у вас лучший среди десяти.
– Так это не мой палец, а его, он ему принадлежит.
– Тогда он еще прекрасней, раз дорогому гостю принадлежит.
– Поэтому выпьем за Сашью, моего дорогого друга и спасителя, за его дорогое и дрожайшее здоровье!
Мы пьем и смеемся.
– Наташья, а теперь скажите, зачем я купил этот «мерседес», я на него с тех пор глядеть и ездить не могу?!
Она кивает, улыбаясь.
– Прекрасная вы женщина, и зачем я женат. Мы смеемся. И пьем.
– Торнике, а как Нана?
– Она приедет к трем, попозже, меня забирать. К ней младший брат приехал, она его катает.
И он опять уходит, его зовут.
– Ты хороший, – говорит она, – я тебя еще раз поцелую, можно? – И мы целуемся.
А стол заставляется уже горячим, открывается новое вино, Зураб плывет и летает, а не служит.
Я с ужасом думаю, как я буду расплачиваться (прямо хоть вином ей подаренным торгуй назад, у, мешки денежные!), и надеюсь только на то, что Торнике поверит моим долговым обязательствам, и завтра, в Москве, я ему верну.
А ее, кажется, ничего вокруг не интересует, она только смотрит на меня. Я смотрю на нее, и глаза наши впиваются друг в друга.
В ресторане веселье идет полным ходом, звучит – играет гитарная музыка, ревут усилители, колонки, кто то пляшет, кто то полураздевается, это, наверно, из центровых девочек (взятых сюда богачами).
Торнике никак не может вырваться и вернуться к нам.
Появляется Нана и сразу узнает меня.
– Ой, Сашенька, здравствуй! Как ты сюда попал, кого угодно ожидала увидеть, только не тебя. Я рада!
– Познакомьтесь, – я встаю. – Наташа, Нана.
– Очень приятно.
– Почему ж ты мне не сказал, я бы раньше приехала. – Я целую ей руку и пододвигаю стул. Она садится.
– Ничего, если в бокал мужа? – Мне не хочется звать Зураба.
– Конечно, Сашенька, о чем ты спрашиваешь.
Где он, кстати? – Но Торнике уже рядом, Зураб сообщил.
– Я всегда рядом, дарагая, и слежу за тобой пристально.
Мы улыбаемся. Зураб уже несет бокал, приборы, второй официант ставит стул. Наливают еще вина.
– Торнике, чем от тебя пахнет?
Он не успевает ответить, его опять отзывают на кухню. Он уходит своей красивой походкой уставшего грузина.
– Вот так всегда, наберется по столам, никому отказать не может, гостеприимство, долг, друзья, а наутро я с ним мучаюсь, когда он умирает от мигрени, которой головная боль называется.
– У вас очень приятный муж, – говорит Наташа.
И это первый мужчина, которого, я слышу, она хвалит.
– Да, он неплохой, Торнике, только я очень переживаю за него с этим рестораном. Это ж все очень… вы понимаете меня.
Наташа кивает ей. В Москве это и, правда, феноменально, что он делает.
– Я уже забыла, когда жила спокойно и спала нормально.
Наташа смотрит на нее и быстро закуривает, сочувственно кивая.
Нана – очень изящная уверенная грузинка с большими, как два миндаля, глазами.
– Ой, вы счастливая, можете курить.
– Пожалуйста, – говорит Наташа.
– Что вы, он меня съест сразу, не разрешает курить ни за что. Убить готов, если я заикаюсь только. Саша вам разрешает, да?
Она смотрит на меня, мне, конечно, приятно такое построение фразы.
– У у, не то, чтобы да, но что поделаешь, она взрослая девочка уже. – Она моментально тушит сигарету, без звука.
Мы смеемся.
– Вот видите, все они одинаковые, – говорит Нана. – Ну, Сашенька, как твои дела, чем ты занимаешься? – И мы разговариваем, она очень умная женщина, Нана, природно, от земли, и мне приятно с ней разговаривать.
Возникает Торнике и садится. Мы пьем долго.
Наташу опять начинают приглашать танцевать, но Торнике, сидя рядом, отвечает, что сегодня это его девушка и она ни с кем никуда не идет.
Я ему благодарен, я бы не пережил этого: если бы кто то брался за ее тело, фигуру, платье. Да еще здесь…
– Торнике, тебе пора. Я за тобой приехала.
– О чем ты говоришь?
– Не забывай, что у тебя есть дети. – У них прелестные дочки, две.
– Вот на этом, Наташья, она всегда ловит меня. Я же на работе.
– Они и без тебя догуляют, с ними все нормально. И Наташа, по моему, утомленно выглядит.
– Да, я чуть чуть устала.
– Тогда, конечно. Но подождите, женщины, о чем вы говорите, дайте моему самому дарагому гостю слово сказать – мужчине.
– Да, Торнике, я тоже устал, и потом – для меня желание женщины – закон.
– Для меня – тоже! – говорит он.
– Ой ли! – смеется Нана.
– Как нет. Пожелала, Торнике, едем – Торнике едет, пожелала, Торнике, девочку – Торнике девочку, пожелала вторую – Торнике вторую. Кто тебе еще такое сделает!
Мы все смеемся.
– Ты бесподобный муж, – говорит Нана. – Я пойду в кабинет, соберу твои рубашки.
Она никогда ничего не ест и почти не пьет, такая худая. Нана уходит. Торнике опять зовут к эстраде.
Я зову Зураба, он почтительно наклоняется.
– Зураб, счет, пожалуйста.
– О чем ты говоришь, дорогой, все уже заплачено.
– Нет, нет, нет, не надо, я жду.
– Не обижай, дорогой, даже не спрашивай меня об этом, – и он исчезает. Торнике дает ему какую то команду, и он уносится из зала.
– Ты очень устала?
– Нет, не очень. Но я хочу быть с тобой, уже скоро ночь кончается…
Возвращается Торнике сам.
– Торнике, дай мне счет, пожалуйста, только, если можно, я рассчитаюсь с тобой завтра, – говорю негромко я.
Она делает вид, что не слышит. Моя умница.
– О чем ты говоришь, дарагой, тебе не стыдно. Как по лицу ударил. А за что! Ты посмотри на них. – Я смотрю, как ползала смотрят на нас: мы поднимаемся. – Каждый почел бы за счастье рассчитаться за твой стол. Все давно уже уплачено. И не говори даже! Я что, в своем доме деньги буду брать с тебя, ненормальный, что ли, я! Пойдемте, Наташа, – говорит Торнике. Зураб уже отодвигает стул и подает ей сумку, появляясь.
Я поднимаюсь и чувствую, что стою на ногах некрепко, и в голове у меня относительно. Горящие глаза провожают ее, готовые растерзать меня, многие приподнимаются, и, если б не Торнике, я думаю, мы бы живые отсюда не выбрались. По крайней мере, я. С ней бы другое сделали.
Я задерживаюсь чуть дольше у стола. Зураб помогает мне развернуться.
– Кто, Зураб? – спрашиваю я.
– Даже не упоминай, дорогой, мне страшно становится, ты хочешь, чтобы я работу потерял! Торнике Мамедович сказал, что все заплачено, значит, все заплачено и больше ни слова.
Я достаю десятку и засовываю ему в нагрудный карман, говорю спасибо.
– Даже не думай, Саша, обижаешь совсем. Все уже сделано, ни копейки не надо.
– Зураб…
– Никаких Зурабов, – и он возвращает мне быстро и осторожно бумажку обратно.
– Ну, спасибо большое, очень, я благодарен. И тут я раскрываю объятия, и мы обнимаемся, по кавказски, и я целую его щеку. Он мне нравится. А жизнь так проста: в ней все надо делить на нравится и не нравится… (Подумайте…) Он поворачивает меня и ведет к выходу, показывая.
Бумажку я все таки успеваю бросить на стол, возле плитки начатого шоколада.
В кабинете Торнике уже стоят три корзины из прутьев, нагруженные бутылками вина.
Три официанта начинают носить это из комнаты.
– Что это, Торнике?
– Как что, вино для Наташьи, шампанское для тебя.
– Ты с ума сошел, куда я это все дену?
– Но не себе же я это буду оставлять! К тому же жажда меня сейчас не мучает, это в юные годы было. Теперь старые годы и Нана…
Он осторожно оглянулся, она лишь улыбается. У меня уже нет сил сопротивляться.
– Зураб, быстрей, тебя ждем только, – говорит он, и я не понимаю о чем. Мы начинаем выходить к машине, вот и серебристый «мерседес» Торнике, с которого началось наше знакомство. Нана садится за руль, она хорошо ездит, не так, как Торнике. Официант захлопывает багажник и отдает ключи Нане.
– Я поведу, – говорит Торнике.
– Успокойся, – говорит Нана, – у тебя двое детей.
– Вот так всегда, Наташья, на этом она меня ловит. А что с ними будет, рожать их снова не надо.
– Я не хочу, чтобы они сиротами остались, – улыбается Нана.
– Я хорошо езжу! – подтягивается гордо он.
– Очень, все время едешь на встречные ряды движения. И не понимаешь, для чего разделительная полоса существует. Считая, что встречные полосы – это и есть разделительная.
– Это бывает, – соглашается он.
У меня уже нет сил смеяться. Я, кажется, пьяный и держусь за бок машины, «мерседес» называется.
– Ты где хочешь сесть, Сашья? Дорогому гостю – почетное место.
Я пропускаю Наташу, мы садимся сзади. И в этот момент в дверях появляется запыхавшийся Зураб, неся в руке большой пакет белой вощеной бумаги.
Он подбегает и подает его Торнике в открытое окно.
– Это для тебя, дорогой, но подержу я у себя, чтоб вам не мешало.
– О, Торнике, зачем?! – все таки восклицаю я.
– Ты сказал, что «жалеешь, что этого не будет завтра», я не хочу, чтобы ты жалел о своем завтра! Я хочу, чтобы у тебя было счастливое завтра.
Мы смеемся в полный голос.
– Я же шутил.
– Мне понравилась твоя шутка!
Зураб хитро улыбается, я высовываюсь в окно, и мы целуемся снова. Я, кажется, пьян.
Машина плавно трогается, Нана разворачивается. В четыре часа ночи мы едем домой, возвращаясь в Москву. Все еще остаются гулять. До самого утра.
– Зураб, на тебя мое детище оставляю, чтоб все было в порядке.
– Будет, хозяин, – говорит Зураб и скрывается.
Я не помню, как мы доехали домой, я спал на ее плече, сладко.
Проснулся я только утром, ничего не понимая, не помня.
Она не спит и смотрит на меня. У окна стоят какие то корзины.
– Что это? Как они здесь очутились?
– Торнике занес сначала тебя, а потом их.
– О ох… – жалкий мужичонка.
Мне стыдно и немножко весело. Я хочу повернуться к ней, но это не такая легкая задача. Голова почти не болит, но в ней еще не ясно.
– Ты не опьянела совсем?
– Я тебе говорила, меня папа приучал, я никогда не пьянею.
– Хороший у тебя папа, у меня не такой!..
– Но мне очень понравилось в том ресторане, большое спасибо, и особенно – ты в нем.
Я опускаю руку под простынь, она голая.
– Кто же раздел меня, не Торнике, я надеюсь?
– Нет. – Она улыбается.
Я с ужасом думаю, все ли у меня чистое, и успокаиваюсь, вроде да. Я хочу ее поцеловать.
И тут я вспоминаю про зубы, надо идти их чистить, это пунктик у меня.
– А как ты выйдешь? – спрашиваю я.
– Я уже выходила. – Она смотрит на меня. – Соседей нет дома, они на работу ушли. – Я наклоняюсь, от нее пахнет моей пастой и ее обалденным запахом, у меня сразу плывет в голове, как от всех тех бутылок вина, вместе взятых. Мягко и прекрасно.
– Сколько же сейчас времени?
– Половина двенадцатого…
Мы любим друг друга целый день. До вечернего вечера. Футуристы – вперед!
Когда мы выходим, на улице уже темно, и фонари вглядываются в ночь. А ночь, как женщина. В ней все равно ничего не увидишь.
Я ловлю ей такси и сую ему какие то деньги, но она мне не дает заплатить. Мы опять ни о чем не договариваемся. Да, вспоминаю я, у нее же диплом, госэкзамены, когда она будет готовиться? А я? Скоро сессия, и опять навалится: английский, военная кафедра, зарубежная литература. Будь ты все проклято!
– Саша? – Да.
– Тебе не хочется, чтобы я уезжала?
– Хочется…
Она вскидывает удивленно глаза.
– Чтобы ты осталась. И она остается.
Мы тихо пробираемся в мою комнату. Во жизнь, все подпольно! Но все, кажется, уже спят.
– Я хочу, чтобы ты меня раздел.
Я раздеваю ее сам. У нее удивительное тело, и женское, и девичье, и будто его никто никогда не касался. Я касаюсь его… Но в этот раз как то не так.
Она лежит все равно усталая, немножко, и спрашивает меня. Она задает вопрос, который я не хотел, чтобы она задавала.
– А почему ты… чуть чуть неестественный, нераскрытый всегда, как будто тебя что то смущает, сдерживает. Или ты боишься раскрыться до конца.
Я молчу.
– Тебе что то мешает, смущает, да? Неужели это заметно?
– Во мне, ну скажи, пожалуйста. Я хочу, чтобы это было прекрасно, чтобы тебя ничего не смущало, чтобы мы растворились друг в друге, как никто в мире никогда.
Я раскрываю рот, пересиливаю себя, хотя такие интимные вещи вряд ли женщине говорят, но ей, мне почему то кажется, можно.
– Ну, я слышал, что они все неописуемые мужчины… И ты его так хвалила, а это, – (я тыкаю рукой в под нами стоящее), – всегда было важно для меня, ну, как искусство, что ли, умение. И мне все время кажется, что для тебя я не…
Она закрывает мой рот всем чем попало и губами.
– Мой хороший… Ты единственный для меня… (И в этой темноте, мне кажется, сверкают блестки полонеза, – мне хочется верить в это, я молю Бога, чтобы это было так.) Раньше мне это говорили в шутку, или в полу, неужели это хотя бы полуправда. Хотя полу мне не надо, мне нужна вся.
И мы растворяемся так в друг друге, как, наверно, никто в мире и никогда.
Я прокусываю ей плечо… И мне страшно неловко. Но ей это нравится, она целует мои губы, потом зубы и благодарит, что это сделал Я.
Наш институт всегда грядет на меня, как дурное предзнаменование или как жуткий сон в грозовую ночь среди бела дня. Еще два года мучиться, биться, выживать. Я завидую ей, что она кончает его, и все уже – и этот бред, и эта сивость ненормальной кобылы – позади.
Сегодня Юстинов читает свой доклад по Сартру. Я иду в читалку и беру снова Сартра, не всего прочитанного. У нас издан один томик, и то странно. И если б этот прекрасно странный человек не был, не стал вдруг за левых (с жиру бесится, наверно; так как мое мнение – к коммунизму можно прийти (стремиться, рваться) от двух вещей: либо от голодовки и недоедания, либо от пережировки и пережирания, третьего нет; как к гомосексуализму: либо у тебя нет женщин (как хлеба) и ты на мужчину согласен, либо у тебя столько женщин, что от них всех мужчину хочется). Я не домысливаю свою глубокую мысль, а то так недолго дойти, что: коммунизм и гомосексуализм – одно и то же, и возвращаюсь, – но его бы этот томик не издали. Мало того, что он экзистенциалист, а Кьеркегор и Ясперс у нас не проповедуются, что вы, упаси бог! Зато Достоевский проповедуется. Так он еще и отцом современного европейского экзистенциализма становится, Сартр.
Беру его томик и сажусь читать. Я не читал еще его главную вещь «Дьявол и Господь Бог». Проглатываю ее в один присест, в три часа, и она потрясает меня, виртуозно написана, я вообще еще таких пьес не читал (все они нудные, кроме булгаковских), – все эти развороты, перевороты, неожиданности, перевернувшиеся, и опять всё вскачь навстречу, переразвернувшись, несется. (Я понимаю, что это не самый оригинальный способ излагать пьесу.) Это ж нужно такие мозги иметь – все сочинить. Я трогаю голову, у меня явно не такие.
Но не всем дано быть Сартрами. (И один из многих это я, но я не горд, что я в этом всемстве.) Звенит звонок, окончилась как раз третья пара. Я сижу усталый и довольный, мне понравилась вещь, сильная до бесподобия. Я иду на спецкурс, но мне уже неинтересно, что скажет о ней Юстинов. К тому же он ничего особенного не говорит, ни свежих мыслей, ни резких идей, так, серенько сделал, по всем правилам, как и получает правильную пятерку, которую ему ставит доцент Храпицкая.
Потом я нахожу упоминание, что Сартром была написана и у нас издана автобиографическая штука «Слова», мне интересны его глубины, корни, откуда он взялся, так как глубина мысли – колоссальная. Я прочитываю и его «Слова», но они мне не нравятся, какая то нудятина, занудствование сплошное. Почему то все писатели с тоской пишут свои автобиографии, и тысячи ненужных деталей.
Итак, он автор «одной вещи», как и все, как большинство. Это моя теория. И хоть меня будут убивать, я скажу, как в древности древние: «Я – прав!» (по латыни обязательно). Каждый более ли менее большой автор написал или создал только одну вещь (ну, максимум две, хотя они не будут равны по достоинству), и о н а у него самая сильная, единственная, максимально исполненная, это творение – во всем. Все остальные произведения, что он написал, – это уже прилагаемое, вокруг, позади, и никогда он лучше той вещи не напишет. Так, например: у Толстого – это «Анна Каренина» (вторая вещь «Война и мир», но это не та сила, не тот класс и вдохновение), все остальное ее уже не стоит и лучше он не создал. У Достоевского – «Идиот», и ничто остальное выше его не будет, всё. (Хотя я и люблю «Игрока», «Неточку Незванову» и поражаюсь «Вечному мужу».) У Лермонтова чудный «Герои нашего времени», лучшее, что создано в нашей литературе. У Тургенева – «Вешние воды», прекрасна «Первая любовь». У Чехова – несколько новелл, но новелла – мелкое литературное произведение, я говорю о больших. Как и у Куприна, у Бунина. У Андреева – «Рассказ о семи повешенных». У Замятина – «Ловец человеков», или «Рассказ о самом главном», тайком читал; правда, только рассказы. У Грина – «Бегущая по волнам». У Шишкова хороша «Угрюм река». У Булгакова – «Мастер и Маргарита». У Паустовского – «Время больших ожиданий». У Бабеля – «Одесские рассказы» и конкретно «Как это делалось в Одессе», хотя, может, и «Конармия», трудно сказать. У Платонова – «Чевенгур» (запрещенный у нас, фантастическая вещь, пародия на город коммунизма). У Максимова – «Карантин» (изданный на Западе), хороши две повести о зэках, непонятно, каким чудом изданные у нас.
Я наугад выбрал, без последовательности. И ничего лучше у них уже не будет, они не создали, но одной вещи (двух) достаточно! С головой, другие и того не создали. А эти авторы – они пытаются, они пытались. И много хорошего, и есть прекрасное. Но вещь – одна (или две)!
Это все субъективно, и, может, я не прав, но я знаю, что прав я. И никто мне не докажет обратного. Вот разве что Светка, которая подходит ко мне и улыбается.
– Санька, а почему вот ты не пригласишь меня никогда, никуда. Ну, просто так, не обязательно же с этим…
– С чем, Светочка? – Она прекрасна!
– Ну, ты понимаешь, о чем я.
– Не а. – Я делаю простодушный вид.
– Ну, Санька!..
– Этого я и боюсь, Свет, что потом все равно не выдержу, не устою я, точно знаю.
– Я тебе помогу, честное слово. – Ее прекрасные глаза улыбаются.
– Что, устоять?
– Нет, Санечка, упасть, конечно.
Мы смеемся. Но уж в ее шутках, как ни в чьих, большая доля правды…
– Свет, я тебе честно скажу, я бы тебя давно разорвал, если б не моя теория, тем более не в одной группе мы бы учились.
И тут я вспоминаю, что свою теорию уже нарушил раз. И какой. (А сейчас нарушаю второй, но Наташа уже не учится в институте и – не с моего курса.) Светка наклоняется ко мне:
– Санечка, а ты закрой глаза и представь, что я не из твоей группы, ты со мной на улице познакомился.
– И тогда, – замираю я.
– И тогда, ох, Санька, не спрашивай, что будет тогда. Будет не земное. Какого не было даже у меня, никогда.
Мы смеемся, заходя в аудиторию. Лекции. Лекция этого Чувячкина (вот фамилия!) по дурацкому истмату. И кому это надо, или нужно, как вам больше нравится. А как правильно, надо или нужно? А?
Она опять сидит и смотрит на меня, и полуслезы стоят в ее глазах. Или мне это кажется? Да и какая разница. Неужели она все знает? А какое мне дело, я в этом не виноват, сама все делала. Тогда. Проклятой осенью.
Я не успеваю откусить купленную булку с колбасой, как у соседей раздается истошный крик. Этот дебил, низкорослый боксер, опять бьет мальчика. Мальчик такой слабенький, тоненький, он плохо учится. А тот его ненавидел и всегда бил. Сам этот боксер – дубовый, с чистой рожей, вечно ходил ко мне вести умные разговоры. Но с такими я сам тупею сразу, моментально отупевшим становлюсь. И вроде нормальным казался, а как мальчик из школы приходил (они его в группу продленного дня засунули), то прямо зверел. Они его все заставляли делать – ив магазин ходить, и полы мыть, и картошку чистить, и мусор выносить. И с сестренкой по матери сидеть. Мальчика было жалко, такого куцего… (Я был таким когда то.) А боксер только командовал и бил его дико то за плохие отметки в школе, то что он во дворе задержался, полчаса перегулял, по моему, он просто повод искал, причину.
А эта женщина – странная мать была, постороннему мужику свое дитя бить разрешала. Только сидит, развесив свои молочные сиськи, и кормит ими своего нового ребенка. Грудного, это уже от него.
Мальчик был тихий, совсем забитый, и на носу у него было две конопушки, как у меня когда то. Я покупал ему иногда шоколад, он заходил, когда их не было, и съедал его у меня, так как боялся, что тот (он его звал еще «папа», она заставляла) будет опять бить, что он взял у чужого. Свои, что ли, не дают.
И так он вздрагивал от каждого шума, шороха на лестнице, когда ел; так всего боялся, что у меня внутри все обрывалось, когда я глядел на мальчика, на его избитые, запуганные плечики. (А я еще своим был детством недоволен; и предъявлял отцу претензии.) И некому за него заступиться. Я никогда не вмешивался, так как это была чужая семья, когда тот все это с мальчиком делал, и только молил, чтобы эта стройная, несмотря на роды, толсто грудая баба с голыми ногами скорей заголосила (иногда она это делала), и тогда тот остановится и не будет его бить, на него это действовало, иногда. Раздался истошный крик снова, и кто то выбежал в коридор, потом звуки щелкающего ремня, он бил его, как никогда. А эта молчала. Я слышу, как мальчик уже в моем конце коридора, добежал, и вдруг – что то бьется в мою дверь, – это его головка, и я понимаю, что этот дегенерат бросил ремень и бьет его руками, своими лопатами, ручищами, – этого хрупкого мальчика. Я не выдерживаю, вскакиваю и раскрываю дверь. Мальчик буквально падает на меня, и из губы его льется кровь. Я еле успеваю поймать его (благодаря волейболу, думаю я, – это последнее…) и прошу того остановиться, если он не с ума сошел.
– А, педагог! – тянет он. – А ну, уйди с моей дороги и не вмешивайся в семейные дела.
– Ты не его отец. Ты издеваешься над ним и избиваешь, как взрослого. – Я смотрю на ширину его плеч, и мне становится не совсем приятно. К тому же он вспотел, и от него пахнет потом. Я чувствительный на запахи.
– Не твое дело! Мы без ваших университетов могём воспитывать. Отвали, пока не поздно. – Желваки играют по бокам щек от его сплюснутого носа. – Я доберусь до костей этого молокососа, маленький подонок.
Я передвигаю мальчика за себя.
– Ты не посмеешь поднять на него руку, – говорю, – иначе я заявлю в суд, что ты истязаешь малолетнего ребенка, и покажу его тело.
Драться я с ним не собираюсь, да это было бы и смешно, там рычаги ручные, как лопаты – сметут и нет меня, к тому же он мастер спорта.
И вдруг меня как слепит в глаза:
– Ах ты, жидовня паршивая, все она знает, он в суд пойдет, да я тебя…
Я резко, сильно и быстро размахиваюсь и бью в самый центр, стараясь сделать мессиво из его лица. Он едва успевает отскочить, но не до конца, я попадаю, но несильно. Я подскакиваю и делаю еще два удара, но это уже воздух, это уже поздно, я забылся. И вдруг что то нечеловеческое несется мне в глаза, бьет, как кувалда, и рушит на пол…
Не помню я ничего очень долго. Наверное, дольше, чем это долго, я перехожу уже в т о долго… но возвращаюсь.
Очнувшись, я вижу эту женщину, хлопочущую возле. Смутно, но вижу. И то победа, думал, не видеть никогда. Как раскаленным жаром полоснуло. И застелило, и залило.
– Где мальчик? – первое, что спрашиваю я. Она поднимает глаза, показывая. Мальчик сидит и плачет, растирая слезы. Мой мальчик.
Я поднимаю голову, и кровь хлыном льет из меня, градом катится, я не понимаю откуда, голова моя падает и больно стукается зачем то.
– Господи, – шепчет она, и я слышу, – слава богу, что живой, я думала, всё…
Я снова поднимаю голову и понимаю, что это льется из носа. Где он? Я зажимаю нос левой рукой, правая мне будет нужна. Встаю, опираясь рукой по стене, – все качается и гудит в голове, – я чуть не падаю, но она подхватывает, поддерживает меня и прислоняет к шкафу. Как солоно во рту и больно, что он мне там перебил, этот кретин. Только бы не нос в рот вогнался. Хотя от такого удара, я не удивлюсь. Еще несколько минут, и я прихожу в себя, устанавливаясь на ногах. Ковыляя, я иду к корзине – где все мои силы – и беру бутылку шампанского. Я понимаю, что это, может, и глупо, но что я могу сделать: я никогда не проигрывал.
– Где он?
Она испуганно смотрит на меня.
– Он убежал во двор, испугался, подумал, что убил тебя… Ты не дышал.
Я переставляю ноги по направлению к двери, сжимая бутылку в руке.
Я убью его, я не дам ему жить, это я знаю точно. Она обгоняет меня, заслоняя дверь собою.
– Пожалуйста, я тебя умоляю, не х

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art