Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Александр Минчин - Факультет патологии : 3 й год обучения. (1)

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Александр Минчин - Факультет патологии:3 й год обучения. (1)

 

Прежде всего меня убил Юстинов, сказав, что он и Ирка женятся. Я сел на лестницу из кафеля и долго не вставал. Я не мог встать. Тут же появилась Ирка, порхая, и сказала:
– Санечка, а Андрюшенька на мне женится.
– Да вы что, Ир, сдурели, что ли, – сказал я несколько прямовато, – или дурачите меня?
– Абсолютно серьезно, – сказал Юстинов, – клянусь тебе. Я сам не верил до последнего дня.
Мои глаза выражали ненормальное удивление, и невеста сразу стала объяснять:
– Они с Никитой сидели в ЦДЛ и пили, очень сильно, и Юстинов по пьянке сказал, что вот возьмет и на мне женится. Никита сказал, что замазывает на пятидесятник, что Юстинов со мной даже до загса не дойдет, не говоря о том, что подаст заявление. И они поспорили.
Юстинов улыбался.
– Ну и что?
– Юстинову хочется страшно выиграть пятьдесят рублей…
– И дальше?
– И мы уже три недели, как подали заявление.
Я опять сел на кафельную лестницу, с которой только что поднялся.
– Осталась одна неделя. – Ирка сияла.
– Ты где ж так долго был, Саш? Ирка хотела тебя в свидетели, а теперь пришлось взять другого, боялись, что ты не вернешься.
– На море. – Свидетели, заявление – все это похоже на дурной сон, то ли на шутку вампира изобретателя. Я не мог поверить до конца. – Да вы дурите меня. – Я смотрю на них по очереди на каждого и на двух, вместе взятых.
– Ну, мне еще этого делать не хватало! – Юстинов оскорбился.
Это мне откровенно понравилось… (Как время течет!..) – Саш, ты представляешь, – верещала Ирка, – никто бы никогда в жизни не поверил, что Юстинов женится на мне, ни один человек, ни в какие времена!
– Ир, а чего ты радуешься, если он на тебе из за полтинника женится, чтобы у Никиты выиграть, – пошутил я.
– Так это уже в нашу семью будет… Личико у Ирки сияет, как у игривого лисенка.
– К тому же, Саш, тут другой резон, – говорит Юстинов. – Ирке это тоже выгодно: во первых, эти пятьдесят рублей она получит все на колготы, я ей отдам, во вторых, я обещал ей, что одену с ног до головы, и, в третьих, к тому же она избавится от своих родителей. А родители у нее полное говно. Да, Ира?
– Да, Андрюшенька! Все, что хочешь до загса.
– Так что, Саш, ты не думай, что Ирка такая простая штучка, она ничего не делает без выгоды для себя.
Я смотрю на Ирку с улыбкой, уж я то знаю, какая она, даже то, чего никто не знает… И не узнает никогда.
– Так что, Саш, ты приглашаешься на свадьбу! Почетным гостем, можно сказать, будешь, первый человек с Иркиной стороны, она любит тебя как родного, даже больше меня. Надеюсь, вы еще не успели перепихнуться… А, Ира?
– Нет, Андрюшенька, я хотела, но он отказался.
Мы смеемся. Я все еще не верю, а он уже вручает мне приглашение, где написано, что свадьба состоится в Каминном зале ЦДРИ, что рядом в переулке с рестораном «Берлин», напротив зада «Детского мира».
Я читаю и в этот момент верю, что Ирка, моя Ирка, плод моих стараний, усилий и забот, действительно женится.
– И, Саш, тебе спасибо за пять пачек «Овулена», что ты Ирке подарил тогда. – (Я ей сделал подарок за зачет по английскому языку.) – Месяца через два опять понадобится. Так что с тебя никаких подарков на свадьбу не надо, кроме ста пачек «Овулена». – (Ты, я вижу, неплохо по… собираешься, говорю я про себя.) – Ирка по своим гинекологам уже соскучилась, забыла, когда их видела.
– Всю жизнь бы не видела, – смеется Ирка, – спасибо, Санечка, – и целует меня.
Я чуть не спрашиваю: а как же Лилька Уланова и основы обучения элементарным навыкам лесбоса… Но вовремя останавливаюсь. Юстинов говорит:
– А сейчас – все пить, пива, и гулять до утра. А Ирке можно только пирожное… Да, Ирочка?
– Да, Андрюшенька!
Прямо современная идиллия. (Вот она нынче какая.) Даже смотрят друг другу в глаза, чтоб мои провалились глаза, если этого не вижу я. Юстинов хвастается:
– Она теперь шелковая будет. Пока не выйдет замуж за меня.
А Ирка так тихо тихо добавляет:
– Зато потом начнется… – и выдыхает, чуть дыша.
Я смеюсь, Юстинов этого не слышал, кажется.
Каждый учебный год в этом институте у меня начинается с пивной.
Мы отправляемся пить пиво и говорить, где кто провел лето. Которое теперь будет только в следующем году. (Эх, если бы я знал, какое то будет лето…) Оказалось, что они с Юстиновым были в Коктебеле, в Доме творчества, куда его папа достал им путевки. Там же были и Сашка с Никитой, и вся компания Юстинова приезжала, Машка Куркова и другие фарцовщики, с кем он крутит дела.
– В общем, весело было! – говорит Ирка.
– А про Сашку с Никитой я тебе вообще гениальную историю расскажу. Они соревновались в очень интересном виде спорта: кто больше трипперов подхватит. До этого лета у них было поровну, но на данном этапе Никита вышел резко вперед: у него уже их тринадцать, вернее, тринадцатый, а у Сашки только девять. Он остепенился, все время с Оленькой проводит Даличевой.
Саша достаточно отставал, как я понял, но, исходя из этого особого вида спорта, явно не переживал. Юстинову это нравилось:
– Так что Никита у нас – рекордсмен нынче! Победитель по трипперам!
– Где это он их умудряется подхватывать столько? – спрашиваю, наверно, наивно я. Очевидно – все в том же неглубоком месте.
– Да, он ложится на кого попало. К тому же водку жрет, когда лечится, выходит, новый еще не залечил, как старый опять начинается.
– Так он же наградил вокруг себя, наверно?
– Тысячи. А он их предупреждает: я, говорит, трипперный, а они все равно не верят и ложатся.
– Вот Андрюшенька у меня не такой, – говорит Ирка, отхлебывая из его кружки большими глотками пиво. – Правда, Андрюшенька? У тебя же не было ни одного триппера, а?
– Ир, не задавай глупые вопросы.
– Ну скажи, сколько у тебя было?
– Отцепись, Ир.
– Или тебе ни одна не дала, кроме меня?! Скажи, а?
– Ну все. Ирка понюхала пива, теперь тебе, Саш, с ней разбираться.
– Ира, не надо, – предупреждаю я.
– Пусть скажет немедленно, так хочу я.
– Ты мой – вечный триппер, Ира, – говорит он. Ирке, видимо, нравится это сравнение, и она улыбается.
Пивнушка закрывается в восемь, и мы уходим из нее последние.
– Ир, а занятия начались? – на всякий случай спрашиваю я.
– Конечно, милый, как обычно, с первого сентября. А сегодня уже восемнадцатое…
– Ну ладно, тогда завтра в институте увидимся.
– Ты знаешь, что мы теперь с утра учимся?
– Не а. А чего ж я тогда после трех приехал?
– А это я не знаю, Саш. – Юстинов улыбается.
– А вы что там делали?
– Ждали тебя. – Ирка смеется.
– Пригласить на свадьбу, – добавляет Юстинов. И как далекое эхо мне вслед несется «свадьба а», «свадьба а».
Вечером у меня состоялось долгое и нудное обсуждение с папой проблемы: как я буду вести себя (и по прежнему ли?..). Думаю ли я за голову браться и человеком становиться. Я за нее и так каждый день брался, когда мылся. И он зудил меня полвечера.
Он уже забыл, как я летом читал запоем до одури, и ему это нравилось. И он ходил вокруг меня, не дыша. Он все забыл. Мне стоило долгих трудов, повторов и усилий, либо, правильнее сказать, повторяющихся усилий доказать, что первые две недели никто не занимается, такие правила этого института, и преподаватели пребывают в отпуске. Во что он не верил и собирался сам ехать в институт и все выяснить. От чего мне становилось плохо, гораздо хуже, чем от Иркиного голого танцевания по тортам на столах.
На следующий день воспитательные моменты начали действовать, и рано утром меня выдворяют из дома. Занятия начинаются в восемь пятнадцать, чтоб она была счастлива, эта жизнь. В метро я натыкаюсь на людей, они шарахаются от меня. А я иду, вперед выставив руки, как бы предупреждая. Чья то железная пясть хватает меня, останавливая.
Милицейская форма и одна звездочка. Маленькая.
– Проснитесь, молодой человек, вы в общественном месте. Забыли, где находитесь?!
– У у, – бормочу я.
– Дома спать надо. – Он смягчается. – Студент небось.
Смотри, тупой, а догадался. (У меня почему то с детства такое мнение: вся милиция – тупая.) В институт я доезжаю, два раза спотыкаясь.
Занятия уже начались, но кого они касаются. А все же интересно, какие у нас в этом году занятия. И я иду смотреть, зная, что все это висит где то около деканата. Я иду к расписанию. Вы ничего не понимаете – впервые за все годы, на третьем курсе обучения, я иду к нему, чтобы посмотреть в расписание. Это же исторический момент, кульминационный пик резкого поворота, небывалый взлет моего падения, коренная ломка мировоззрения…
Но найти его сразу не могу. Я серьезно. Я иду в деканат и спрашиваю Зинаиду, где расписание. Она смотрит на меня и говорит:
– Ты что, смеешься? Я и ей повторяю:
– Нет, я серьезно.
– Как, ты доучился до третьего курса и не знаешь, где оно висит?
Я начинаю издалека:
– Зинаида Витальевна, жизнь такая сложная штука, что не знаешь порой, где твои…
Она перебивает:
– Так вот, расписание висит на стене, прямо напротив двери деканата.
И вся приемная вместе с ней валится от смеха. И лежит еще, по моему, полчаса.
Я выхожу и правда вижу – висит.
Смотрю в расписание и не могу в нем разобраться, где, что, когда, во сколько, какая группа. И кто только может понимать такие сложные расписания, черт те что, голову сломать можно. Наконец через пять минуть нахожу то, что мне нужно, – третий курс, и тут мне становится нехорошо, так как на первом месте, каждую неделю, по четвергам, проставлены занятия, которые называются физкультура. Мне делается просто плохо. Ну, Пенис, какая мать тебя родила! И все на мою голову, а голова то одна. Даже если она как головка… я имею в виду небольшая. А вы что подумали?
С горя я иду в буфет. Выпиваю стакан чая с лимоном, съедаю два бутерброда, стараюсь побольше хлеба, говорю «доброе утро, Мария Ивановна» нашей буфетчице, еще та сука, ворюга, и иду читать.
В журналах иногда печатаются стихи Беллы Ахмадулиной, найти их больше нигде невозможно, сборники у нее не выходят. А Беллу я люблю и читаю на данном этапе.
Я набираю кучу летних журналов и сажусь читать. Есть очень неплохой журнал «Иностранная литература», он только в семьдесят шестом году скурвится и таким останется навсегда, напостоянно. И почти в каждом номере можно найти что нибудь интересное, увлекательное. В прошлом году в феврале я читал классную вещь (не знаю, как сейчас, боюсь перечитывать) «Немного солнца в холодной воде» Франсуазы Саган. Она мне очень понравилась. Поразило сходство, похожесть моей Натальи и той Натали, даже имя было одинаковое. Она тогда тоже читала, по моему совету, Наталья… Даже муж прочел. Я уношусь в воспоминания о ней. Как все было прекрасно. И почему это обязательно куда то девается, то, что прекрасно, исчезает, перестает существовать. Куда улетучиваются все чувства? Какой же я был от нее обалделый тогда, и даже не стыдно вспомнить – это редкость.
Она была прекрасна, она и сейчас есть…
Я открываю журнал, смотрю в оглавление: какая то новая вещь американского писателя Джона О' Хары «Дело Локвудов» и начинаю читать. Я не могу оторваться до конца и прочитываю в один присест, так сильно написано.
Смотрю на часы, не суетясь: около двенадцати часов дня. Листаю другой журнал «Кинопанорама», там иногда интересные рецензии бывают на фильмы, которые у нас не выйдут никогда, такие, как «Крестный отец», «Сатирикон», «Выпускник», «Последнее танго в Париже», «Китайский городок», «Женщины в любви». Так и познаю мир, по рецензиям.
Около часу дня выхожу из читалки и, крадучись, пробираюсь по институту, чтобы выбраться. И тут Пенис наталкивается на меня.
– А, Саша! Давно тебя не видел, ты где был? Я в испуге оглядываюсь.
– Ты что, прячешься от кого то? – говорит он доверительно, но громко.
– Тш ш, – говорю и только тут соображаю, что от него то я и прячусь. Совсем сдурел: довела проклятая учеба! А! Какая сакраментальная фраза. В одну минуту я становлюсь Иркой, великой актрисой: – А, Борис Наумович, дорогой мой, сколько лет, сколько зим. Сто лет вас не видел, даже скучал немного, как лето провели, где были, как дом, где дети, как жена?
Все сказал, что знал, никогда людей про такие глупости не спрашивал. Но он же не люди, он – преподаватель, с ним бороться надо. И побеждать! Он улыбается. Он рад, что я рад.
– Хорошо, Саша, большое спасибо. – И он уже готовится, я вижу. Идет на заход, проклятый. – А ты как?
– На море отдыхал, чудесно.
И тут этот человек с анатомической фамилией не выдерживает, конечно, его абсолютно не волнует, как я отдыхал, его волнуют свои мелкие частнособственнические и жалкие интересы, страстишки какие то, пустые и несерьезные, – и положить ему как я отдыхал, его не волнует это, он даже не интересуется этим, а спрашивает про свое:
– А как же секция?
А я думаю, какое же счастье, что я подошел к расписанию, какое счастливое совпадение, как чудесно, что висит и что оно вообще существует, написанное. Это надо же догадаться. Мне бы ни за что такое в голову не пришло. Кто же создатель расписания? А если б не было? Я ведь даже не знал про него никогда. Думал люди так, сами по себе учатся, без организации. Как я. И мог послать его, также не зная.
Он вопросительно смотрит на меня, ожидая. Так, знаете, ожидательно, противно, как только одни преподаватели глядеть могут, выжидая. Когда им от студента чего то нужно.
А я улыбаюсь ему, так, знаете, как студенты, когда от них преподавателю чего то нужно, и посильней. И так нам хорошо, стоим мы вместе – и улыбаемся.
А что еще мне делать остается, будь оно все проклято, когда существует долбаное расписание, какой козел его создал, и в нем стоит эта муд…я физкультура.
Я сияю ему ослепительно:
– Раз я обещал, значит выполнять надо, ничего не поделаешь: слово, – говорю я.
Он сияет до двадцать третьего зуба. Это в нижней части рта, у вас такого нет. У него только.
– Создам, Борис Наумович, так и быть, я всегда выполняю обещанное. Но чтобы все условия мои были выполнены: мячи, зал, время, комфорты. – (Это я шучу, я знаю, у него этого нет, даже если и хотел: комфорты для избранных полагаются).
Он уходит наверху блаженства: и чего ему далась эта секция?! Как жаль, думаю я, глядя ему вслед, что помимо физкультуры у меня еще пятнадцать предметов в этом семестре, а то я бы быстро с ним разделался.
И правда, почему бы не сделать так, чтобы на факультете русского языка и литературы была одна физкультура, размышляю я, и мысль мне эта в общем то нравится. Люди бы вырастали гармонически развитые и физически здоровые, а то забивают голову знаниями, а тело хилым остается. К черту, выбросить мысли из головы и наполнить гармонией тело, всесторонней, от половой до физической. Мне и эта мысль нравится (скажу честно, не по секрету: мне все мои мысли нравятся), и я философствую дальше. Это же ужас: программа обучения абсолютно забита и переполнена такими предметами, которые – и в голову никак не придет – какое отношение могут они иметь к нам или к литературе? Она раздута и напичкана чем угодно, а мы учимся как проклятые. А программу давно пересмотреть пора. И чего это не поручат мне, я бы с удовольствием сделал. Ведь ужас, как составлена.
Ну вот, например, такие предметы, как ГО – гражданская оборона, старославянский язык, история СССР, школьная гигиена, физвоспитание (а, пардон, это надо). Военная кафедра (а там какую только чушь в нас не вбивают: от огневого цикла до ориентации на местности в условиях местного масштаба и нападения вероятного противника; кто там на нас нападать собирается: нашу нищету воровать, что ли, или высочайший уровень нашей обалденной жизни повседневной. Для нападения резон нужен). Или вот: диамат, или еще хуже – истмат (все маты какие то, не могут даже в институте без этого обходиться), выразительное чтение, политэкономия, дальше вообще ужас – научный атеизм. Бос ней, с психологией, он не плохой человек оказался; дальше совсем страсти господние – научный коммунизм, какая там наука: бери, дави, души, да еще и самому думать не надо – вожди укажут, доукажут, а не захочешь – внушат. Или такая чушь: основы советского права. Какие там права, какие основы, о чем вы говорите – одно бесправие, на праве основанное. Дальше: охрана труда (какая то вообще херня непонятная), и уж совсем выдали на ура, можно сказать, пальцем ткнули, и попали все таки! – история КПСС. Кому это все надо, что у нас голова резиновая? Туда всякую дрянь совать можно. Какая голова все это вынесет!
Вы видите, сколько места заняло одно только перечисление ненужного к нашей специальности: русская литература и язык, – не имеющего к ней никакого отношения. А если я еще в предметах по профессии покопаюсь, так там тоже одну треть (как минимум) найду ненужного. А учимся пять лет (кому сказать: чему), а жизнь проходит, она у нас одна, и вторую никто не даст (не дадут, и все тут), а мы тут гнить в институте с их предметами должны от диалектического материализма до истории КПСС (какая там история: одни убийцы правили). Вот так история! Это же надо такое придумать: от исторического материализма до научного атеизма; нет Бога, нет, успокойтесь, чего целый семестр херню городить, ведь все ж к тому и ведется, а для кого он есть – останется навсегда. А так Бога нет, нету и не было никогда. И тихо: Господи, спаси благослови, не накажи уста ропщущего и вынужденного.
Тут кто то виснет на моей шее и прерывает глубокомысленные философские рассуждения.
– Ир, ты хоть бы постеснялась виснуть на шею, у тебя свадьба через неделю.
– Ты что, Санечка?!
– Злой, что программа большая и ненужная.
– Это ты точно заметил. А Юстинов мне купил новое платьице, как, нравится?
Ее не волновала программа обучения, у одного меня должна была болеть голова обо всем. Платье было красивое.
– Умница, тебе очень идет.
– Ты с нами не хочешь вечером поехать в ЦДЛ, ужинать?
– Я не могу, у меня свидание.
– Кто же она, счастливая? Почему ты никогда никого не приведешь и не покажешь?
– Ты помнишь строку: «Но смешивать два этих вещества (на самом деле: ремесла), есть тьма сторонников, я не из их числа».
– Так покажешь или нет?
– Может, покажу, – отвечаю я. А как я мог ее показать, когда все бы всё узнали.
Ирка упорхнула показывать кому то еще свое новое платьице.
Я выхожу на солнце – из института. Домой идти не хочется, и я иду смотреть кино в клуб на Плющихе. Я всегда ходил в клубы, там меньше народу, ничем не пахнет и никто не мешает. Сиди себе как хочешь, развалясь, и никто не одергивает, «что ты похож на американца». И главное, впечатление, что ты один, и зал твой, и это кино только для тебя. Мне очень нравилось это впечатление. Я вообще был помешан на кино, на нем вырос и умру с ним, наверно. И любил, когда никто не мешался, смотреть и вникать.
Показывали какой то французский фильм с новыми актерами. Но их фильмы можно смотреть любые, по сравнению с нашим барахлом, хоть увидишь, как люди живут. Что едят, во что одеваются.
А у нас вечно эта производственная тема: на первом месте – работа, – потом все остальное, а если и любовь, то конфликт разрешается по социалистически – в условиях производства. И в конце героиня всегда счастливая.
Вот, например: Маня любит Ваню, а Ваня немного того, пьет (но и это редко покажут, это уж я беру так, исключение) или лучше что то нехорошее с ним творится, и с ней он из за этого плохо обращается (а ей то жениться надо, уже чешется), и она ничего понять не может, ну и начинает давить на все организации, ходить по инстанциям, от цехкома до райкома, и собираются комсомольские собрания, и товарищи его стыдят (а сами водку жрут за экраном, за ушами трещит; но ведь не покажут – а вот она правда!), и жильцы его дома собираются, и в ЖЭКе уже на него косятся. Слесарь Васька Жуков говорит Ваньке: горячую воду отключу, мыться не дам, если не исправишься, а сам думает, как бы это Маньку к себе в кочегарную заманить (эти думы мысли тоже не показываются). Наконец, товарищеский суд 5 го ЖКО собирается, его и стыдят, и ругают, и судят, и рядят, а на производстве уже тринадцатой зарплаты лишили (а на Новый год не на что нажраться будет, думает Ваня, вот сука Манька), и возвращается герой в лоно просящее, содрогается оно, и создается – рождается новая советская семья, социалистическая ячейка называется. И у Маньки уже ничего не чешется.
Манька счастлива.
Я, конечно, утрирую, но все сюжеты недалеки от этого.
Кончается французский фильм, я выхожу из зала и думаю, чего у нас такие фильмы не делают. У них тоже есть французские Манька и Ванька (Мирей и Жан)… а как то со вкусом получается…
Я иду по листве, ее еще не много. Мало людей на улице, только четыре часа, а кончают работать в пять.
На углу выпиваю кружку пива, и еще какая то мелочь остается. Папа не балует меня особо каждодневными даваниями, а мама вообще от этого отреклась. На что живу, не знаю. Прямо хоть «бизнесом» занимайся. Но это дело не для меня. Я не люблю суеты. Жизнь проходит незамеченно.
Чего то я разбрюзжался сегодня.
На следующей неделе я начал создавать волейбольную команду.
Пенису это надо было. Он прислал мне десять дохнариков каких то с первого курса, которые, как и я, не хотели ходить на физкультуру и решили, что секция волейбола самое подходящее для этого место. А то, что через полтора месяца я должен был выставить команду на первенство института, это никого не волновало. Естественно, кроме Пениса. И меня. Я вообще по дурацки устроен, если за что то берусь, делаю от всей души, полностью выкладываясь и до конца впрягаясь.
На вторую тренировку одна треть присланных уже не явилась. И я их больше не видел никогда. До этого я попросил их давать пас, посмотреть, как они умеют мяч держать. Оказалось, что девять из них мяча не держали никогда. Ну, Пенис, подумал я про себя и добавил, что я положил на него: то же самое, только по другому называется… Один держал, умел играть и даже бил когда то, на него я и сделал главную ставку. Остальных пришлось учить в скорейшем темпе волейболу – от "А" до "Я". Из семи оставшихся двум я сказал, что поставлю им зачеты и отмечу в журнале, но чтобы в зале они больше не появлялись никогда. Это были абсолютные дубари, и бесили меня страшно.
– А мы как же? – сказала мне пятерка остальных, оставшихся.
– А вы будете, как проклятые, грызть гранит (гранитные азы) волейбола, или я буду не я, но из вас получится волейбольная команда.
Наш институт был полная загадка по части мужиков и особенно на нашем факультете, брали кого попало, лишь бы мужского пола, так как по плану мужчин преподавателей не хватало и были одни девки.
Я пытался игроков научить верхнему и нижнему элементарным приемам и целые дни, с утра до вечера, над этим бился. Далее расчет мой был такой: в одной линии играю я, в – другой этот бьющий, а они подыгрывают как угодно, чем угодно, лишь бы цепляли, не давая мячу упасть. А что я мог еще придумать, если на этом факаном факультете были одни только девочки и ни одного мужика, – толком. Каждый курс имел примерно сто двадцать студентов, сто из них наверняка были девочки, а двадцать – ребята. Но это были такие отбросы и ужасы гримасной жизни, что из них десять точно никуда не годились, пять было, может, и нормальных, но их и за золото в зал не затащишь, когда нет необходимости или зачет сдавать не надо, а остальные были либо алкоголики, либо дегенераты, либо им вообще все до лампочки было.
Бился я со своими «игроками» даже в воскресенье, сделал третий день тренировок и обещал после соревнований дать месяц отдыха до сессии и отмечать, что ходили на занятия. Нагрузки я им давал такие, что сам еле выходил живой из зала.
А тут еще как раз приближалась свадьба Ирки, это была кровавая свадьба, мир таких не видел и не увидит уже никогда, а история не узнает и не сохранит, если я не опишу. Господи, пошли слова.
Жизнь в институте протекала по прежнему, вяло и обычно. Кроме всеобщей темы, волнующей и будоражушей все умы, языки и губы факультета: свадьбы пары. Оставалось совсем немного дней, а они гавкались и орали (уже друг на друга: Ирка обрела уверенный голос), как будто и не собирались жениться.
За два дня до свадьбы мы поехали ужинать в ЦДЛ и как бы отмечать это событие. До этого мы были в закрытом кегельбане Дома журналистов, который полулегально построили в каком то доме, предназначенном в будущем для сноса. Юстинов знал в нем – тоже через папу – кого то, и нас пропустили. Там были бар, много игральных автоматов и длиннющие линии кегельбана, в который Юстинов уже месяц как ездил играть и перевозил сюда всех, кроме меня. (Меня он оставил на закуску) Это был высший шик – в Москве поиграть в кегельбане. Тогда такого не для кого не было, нигде, во всем городе, а значит – и в стране. Разве что на закрытых дачах у правительства.
Это как раз и давало Юстинову ту необходимую и радостную упоенность избранного и особенного – элитарности существования. Вообще то, что на Западе было свободно и доступно каждому, имей только деньги, у нас – сходить в кабак, ездить на такси, ходить в закрытый тайный бар (который устроил один стоматолог на «Соколе»), курить американские сигареты или носить «Seiko» на руке – было шикарно.
Господи, какие жалкие символы избранности и величия, какие ничтожные черты обособленности, что давало радость и удовлетворение, поднимая над другими. Жалкая жизнь. И деваться от нее некуда.
Юстинов играл, естественно, на деньги, он вообще без денег ничего не делал, разве что с Иркой спал. Но так как с меня (так и сказал, еще не играя) ему вроде неудобно было брать наличными, то договорились: если выигрывает он, я покупаю им с Иркой два самых дорогих коктейля, если выиграю я, то они мне покупают по одному, вместе, то бишь попросту – он мне покупает (так и сказал: я тебе ставлю два).
Играли он и я, Ирка «болела». Договорились – из трех партий. Я взял большой черный тяжелый шар и попробовал, по три удара было на разминку. Мне очень понравилось, шар хорошо и сильно катился. И уверенно сходил с руки…
Первую партию я проиграл с большим счетом, конечно. Но она мне кое что дала, я приноровился бросать, и рука привыкла. Вторую партию неожиданно выиграл я, и третья была решающей. Я завелся, я вообще легко завожусь и азартный очень. В третьей партии творилось невероятное, я сделал подряд два страйка (это когда все десять кеглей сбиваются с одного удара): собственно, тут много ума было не надо, только глазомер и точность, а это было у меня от волейбола. Я приноровился и кидал в одну точку, и выходили хорошие удары. Третью партию я выиграл у Юстинова начисто. Он хотел играть снова. Он панически ненавидел проигрывать. Но Ирка его остановила, сказав, что поздно и кушать хочется. Он подчинился:
– Ладно, пойдем я тебе поставлю твои два коктейля.
Я сказал, что не хочу коктейли, и отказался, потом добавил: если он хочет, он может купить их Ирке. Ирка сразу же согласилась, на что он сказал, что через его труп только. Опять она нажрется в жопу, а ее в ЦДЛ везти, а там знакомых много, и она устроит что нибудь такое. Короче, Ирка мои коктейли не получила. Но она все равно там устроила.
Когда мы вышли из этого непонятного домика, к которому надо было идти не то через какую то стройку, не то через пустырь или опустевшие развалины, позади улицы архитектора Щусева, Юстинов похлопал меня по плечу и сказал:
– Не переживай, Саш, я тебе твои коктейли в ЦДЛ поставлю.
Удивительная способность у человека – принизить тебя. И всю дорогу он шутил, подкалывая, что я небось и раньше играл, скрывал только, и что «дурачкам и новичкам» везет в первый раз, никак не мог пережить, пока Ирка ему не сказала:
– Успокойся, Андрюша, ты выиграл у него, а не он у тебя, я это видела.
– Ир, ты дура и ничего не понимаешь в этих делах!
Ирка вовсе не была дурой, и все на ус наматывала, и понимала многое, даже то, чего мы не понимали: что она понимает. Зато потом все выдала.
В ЦДЛ мы приехали в восемь часов вечера.
Нас сразу пропустили. Юстинов был там запанибрата от швейцара до официантки и очень этим гордился, знал всех по именам, что и его (благодаря, правда, папе, детскому сказочнику) тоже знали.
И когда швейцар чисто по швейцарски спросил: «А это кто?» и загородил проход, он бесподобно ответил: «Это со мной», и меня пропустили. Меня немного покоробил этот швейцарско юстиновский разговор, но я решил не обращать внимания. Все таки пригласили в честь предсвадебного торжества.
Зал ресторана в Центральном доме литераторов правда был красивый, отделанный под старину панелями темного дерева, и лестница вела на второй этаж. Столы, покрытые снежно белыми скатертями, были уютно и комфортно расставлены, и на них горело по маленькому абажуру, под которыми была лампочка, это придавало интим и желание хорошо покушать и подольше высидеться. Где ж еще было спрятаться бедным литераторам от рутинного жилья и жизни народа.
Юстинов где то откопал знакомую официантку Риту, она посадила нас за свой стол и принялась обслуживать. Принесла меню, Юстинов взял его и стал читать вслух, обсуждая, хотя мы перечня не видели. Он заказывал что то сам, ничего сказать не давая. Советовал мне, хотя я в его советах не нуждался, в результате все было как то натянуто и не очень приятно, без удовольствия. Хотя еда была вкусная и сервирована красиво. Но когда тебе лезут поперек горла, кушать не особо хочется.
Юстинов повторял все время «Риточка, Риточка», говорил с ней о каких то людях, мне незнакомых, но, как я понял, из писательского клана, шутил и был страшно доволен, что, вот так вот, знает ее, сидит здесь, ему подают и это вижу я. (Которому он все таки проиграл в кегельбане…) Когда принесли счет, он внимательно покумекал и вычислил, что я должен пять рублей. Мне почему то стало очень стыдно, я подумал, наверно, он и совался со своими советами указаниями, что мне есть нужно, потому что боялся, вдруг ему платить придется. Благо у меня с собой были деньги, хотя совсем на другое. И когда подошла официантка, я быстро положил на тарелку двадцать пять рублей и постарался сделать вид, что ничего не сделал. Она взяла деньги и ушла. Тут же и здесь начались переговоры: да ты что, да как тебе не стыдно, да я сам заплачу и так далее. Я сделал вид, что мне выйти надо, и, сказав «ничего страшного», пошел.
Когда я вернулся, Ирка курила, обычно она это не делала при Юстинове. Перед этим она выпила в честь их свадьбы, но, кажется, немного.
– Саш, возьми, – он протягивал мне десятку, – на, платим каждый за себя сегодня.
– Успокойся, Андрюш, у вас свадьба, мне приятно.
Ирка выдохнула дым молча.
– Ира, может, ты перестанешь курить, как мужик какой то, а не девушка.
– Мне хочется, у меня нервная система расшатана.
Она затянулась снова.
– Ира, перестань сейчас же курить, ты же знаешь, я этого не переношу.
– Выйди тогда, – спокойно ответила она.
– Ну, ты совсем обнаглела! От тебя же несет как от пепельницы.
– Тебя никто не заставляет нюхать.
– Ах ты, сука, смотри как заговорила.
– А кто тебе позволил называть меня «сука»? И вдруг Ирка заорала на весь ресторан в панелях:
– Кто тебе позволял называть меня «сука»?!
– Успокойся, Ира, сейчас же! – У него взбесились глаза, но он сдержался. Он схватил ее за руку, но она вырвалась, вскочила и побежала по ЦДЛ, – так они бежали. Он кинулся за ней. Начался шум, крики, ругательства, но для ЦДЛ это не было ново, это было обычно.
Через минуту он снова появился:
– Пойдем, Саш, поможешь, эта дура спряталась в женском туалете и не выходит оттуда.
Я встал, его десятка красного цвета оставалась лежать на столе не тронутая. Он взял ее и быстро пошел.
Около женского туалета никого не было.
– Поговори с ней, а то эта идиотка не выйдет до утра.
– Там кто то есть еще, внутри?
– Какая разница, здесь ко всему привыкли.
– Ира, – сказала я через дверь женского туалета, – выйди, киска, мне с тобой поговорить надо.
– Этого мудака там нет? – сразу раздался ее голос.
Он замахал руками.
– Нет, он остался сидеть в ресторане. Она тут же вышла, Юстинов стал за угол.
– Кисонька, не надо начинать, я уже устал от этого, будь умница.
– Хорошо. – Она загадочно улыбнулась.
И тут Юстинов все испортил, он подскочил, схватил ее за руку и заорал, шипя:
– Ты долго, идиотка, будешь вы…ся, ты долго будешь выводить меня?
– Уйди к черту!
– Меня здесь каждый второй знает, если не первый, а ты себя как ведешь, сука?!
– Опять я «сука»! – и она завелась. – Да я в рот еб…а твой ЦДЛ и тебя вместе с ним. Мудак! – истошно завопила она и бросилась на улицу, расталкивая всех по пути. Все с любопытством смотрели на сцену, наблюдая.
Мы выскочили за ней на улицу и побежали по Герцена. Она бежала к площади Восстания. И очень быстро бежала, я еще пожалел, что теряю такого игрока для волейбола. Не добегая до восставшей площади (или площади восставших), она заскочила в проходной двор и села у стены какого то большого кирпичного дома, а сев, сжалась как птичка.
– Уйди, Юстинов, очень тебя прошу, не то хуже будет, – выдохнула она, задыхаясь. – Скажи ему, Саш. Уйди, Юстинов, пока не поздно.
– Что ты хочешь, идиотка, что я тебе сделал? – пытался он взять прежний тон.
– Уйди, чтобы я не видела тебя! – заорала она во всю силу голосовых связок.
Я невольно оглянулся.
– Саш, ты посмотри на эту шизофреничку, она же ненормальная.
– Ах ты, сука! Это я ненормальная?! Это я шизофреничка?! – Она вскочила, держа сумку в правой руке.
– А как аборты от тебя по три раза делать, а как ногами меня в живот бить, когда беременная, а как на улицу меня без копейки денег ночью выгонять, когда тебя тошнило, что меня тошнило. Кто ж тут шизофреничкой не станет, ах ты, мудак, – и неожиданно она размахнулась и ударила Юстинова по голове этой сумкой. Потом снова, ей понравилось, и она стала бить его слева направо, чего то крича.
И тут я открыл для себя интересную деталь: оказывается, Юстинов боялся Ирку. Она же больше играла, что боится, подыгрывала, а он бравировал этакого героя повелителя, может, так и было сначала, но теперь она уже ничего не боялась, боялся он. Это было потрясающее открытие, или открытие, потрясшее меня.
Она без остановки лупила сумкой по его голове и орала. Я бы размазал ее по стенке, если б она это сделала мне, а он только кричал: «Ира, успокойся, ты с ума сошла».
Было похоже на то. Я схватил Ирку за руку и встряхнул до основания. Наконец ей стало больно, и она опомнилась.
– Уйди, ублюдок, ненавижу. Оставьте меня все, одну, никого не хочу!
– Саш, подержи ее, пожалуйста, я поймаю такси, – и Юстинов скрылся.
Мне впервые стало не по себе: может, она и вправду ненормальная. Хотя я понимал, что это чушь и она играла какие то там свои дела, известные им одним. Но уж слишком глубоко вошла она в роль и продолжала в ней оставаться.
Я повел ее тихо на улицу, уговаривая.
Юстинов бежал уже навстречу с пойманным такси (а вот правильно по русски построить такую фразу или нет?); он сел вперед и не оглядывался. У этого человека был пункт всегда и везде быть впереди.
– Не поеду с ним, – встала как вкопанная Ирка, – пускай убирается, отвези меня, Саш, к себе.
Затащить ее в машину не было никакой возможности. Он вышел:
– Ладно, Саш, садись, я не поеду. Этого только мне и не хватало, подумал я. Сделав движение, я затолкнул Ирку на заднее сиденье, она моментально открыла окно, ей воздуха не хватало. Юстинов тут же плюхнулся на переднее сиденье, и мы поехали.
У Ирки были длинненькие красивые ножки, она задрала их вверх, туфли у нее были сброшены (я их в руках принес, она в чулках бежала), и стала лупить по Юстинову куда попало, по голове, по плечам, по лопаткам.
Машина ехала, отвозя ее домой к родителям.
– Остановите, не хочу домой.
– Будешь себя нормально вести, тогда поедем к нам…
Отец Юстинова месяц назад сделал ему квартиру на шоссе Энтузиастов, выменял.
– Ты еще мне условия ставишь, – и она опять стала колотить его ногами.
Машина ехала, шофер ни на что не обращал внимания, по моему, Юстинов предупредил его, что она шизофреничка.
– Саш, схвати ее за ноги.
Послушав его, я стал пытаться это сделать. Ирка изворачивалась и, не разбираясь куда, стараясь выкрутиться, стала лупить по шоферу. Его кидало к баранке, то вперед, то назад, машина пошла зигзагами. Он сказал, чтобы она успокоилась либо он высадит нас всех сейчас и «не надо ему никаких два счетчика».
– Успокойся, идиотка, немедленно! – орал Юстинов.
– Тварь! – орала она и опять, суча, принялась бить его ногами, с которыми я никак не мог справиться.
– Выпустите меня, а а! Спасите! – орала она. Это было уже не весело. В руках у нее была сумочка, она открыла ее и стала все подряд, спокойно и методично, выбрасывать в открытое окно по ходу движения: пудру, ключи, записную книжку, помаду, духи и остальное.
– Андрей, – сказал я.
– Шеф, останови!
Он выскочил и побежал в обратном порядке собирать все по дороге.
Вернулся он минут через десять: долго собирать пришлось, мы много проехали. Запыхавшийся, он опустился на переднее сиденье.
– Ну, повезешь ты меня домой, а? – злорадствовала Ирка.
– Ладно, шеф, давай на шоссе Энтузиастов. И тут шеф не выдержал:
– Если ты еще раз саданешь ногами, – сказал он Ирке, – я тебя монтировкой припиз…у так, что забудешь, как тебя звали: это машина, а не дурдом, – и он вытащил монтировку из под сиденья. В виде наглядного пособия. Или образца…
Ирка, казалось, успокоилась, и мы поехали. Я бы не сказал, что она испугалась таксиста или вообще поняла, что он ей сказал, просто она притихла и ждала.
И едва мы вышли из машины на улицу, доехав, она начала:
– Не хочу в его дом, не могу видеть его рожу.
– Опять начала, идиотка!
– Пошел вон, мудак проклятый. – Она бросилась на него опять. Он уклонился.
– Ладно, Саш, когда она успокоится, приведешь ее домой, ты знаешь где. – Я несколько раз приезжал на эту квартиру и брал ключи… Он ушел, оставив ее на меня. Она и не думала успокаиваться.
– Ты видишь, нет, ты видишь, его даже не волнует, что со мной будет, что я одна на улице, двенадцатый час ночи, и за такого… я замуж собиралась, я же несчастная.
И тут она завыла в голос и стала натурально, абсолютно не играя, вырывать волосы у себя из головы и пучками их выбрасывать в воздух. Я схватил ее за руки, мимо шли поздние люди, останавливаясь и оглядываясь: она рвала на себе волосы.
– Ира, успокойся, ты с ума сошла. – Я встревожился, это была уже не игра и походило на что то другое. – Немедленно, сию же минуту, Ира!
Я с трудом удерживал дергающиеся руки, ее всю трясло.
– Сейчас же, истеричка, тебя в психиатричку заберут.
Я сгреб ее и потащил к подъезду, она не сопротивлялась, я втащил ее в лифт.
– Ничего, – злорадствовала она, – подожди, я ему сейчас такое устрою дома!
Едва она зашла туда, как сразу же начала, – это уже не была истерика, а какое то агоническое продолжение в приглушенных тонах, так как на громкие ее больше не хватало. Иркин заход длился второй час. Сначала она стала сбрасывать с этажерок бутылки ногой. Потом швырять их по полу, и они разбивались; после этого она стала сбрасывать его книги с этажерок, которые стоили немало; потом пошла на кухню бить посуду, все стало греметь и звенеть там. Этого Юстинов не выдержал, он вбежал на кухню и заорал:
– Успокойся, идиотка, или я сейчас ис.дю тебя.
– Ах, тебе не нравится, – цеплялась она, – тогда я поеду к тому, кому это нравится.
– Езжай, езжай, блядь, кому ты нужна.
– Ах, никому не нужна! А Игорю, врачу «скорой помощи», который приезжал, когда папе было плохо. Я никому не нужна?! Да я сейчас поеду и ему отдамся! Да так, как тебе и не снилась я!
И она выскочила из квартиры.
– Куда она понеслась?
– В автомат напротив дома. Телефона у него здесь еще не было. Я повернулся идти.
– Подожди, – сказал он. И достал из стола что то.
– Здесь места не очень тихие, похлеще, чем у вас на Кавказе, – Измайловский парк, каждую неделю пару убитых находят. Это пистолет со слезоточивым газом, нажмешь вот на эту кнопку, и клиент отвалится, только в глаза.
Я открыл дверь.
– Тебе деньги нужны? – и он достал пачку вдвое сложенных бумажек. – Если ее везти все таки придется…
– Нет, у меня есть.
– Ладно, я с тобой потом рассчитаюсь.
Я затворил дверь за собой неслышно. Ирка стояла в автомате и разговаривала. Через разбитое окно все было слышно:
– Да, Игорь, я одна. Я вас не разбудила? Да, я очень хочу вас увидеть. Сейчас же, вы мне нравитесь. Где я? На шоссе Энтузиастов. Я возьму такси, как вас найти? Метро «Беляево», а потом Бирюлево…
Громадный детина стоял и переминался с ноги на ногу нетерпеливо.
– Ты за мной, парень, – сказал он.
– Хорошо, – ответил я.
Ирка опять начала снова здорово, как она хочет его увидеть и как давно мечтала.
– Слушай, девушка, может, хватит трепаться, увидишь же его сейчас, – сказал детина.
Ирка прикрыла трубку рукой и сказала коротко:
– От…сь, не твое дело, – и опять стала разговаривать.
– Что?! – Он даже опешил от неожиданности. – Что она сказала? – спросил он меня.
– Не знаю, – ответил я.
– Ну подожди, она у меня выйдет!
Так, думаю, впереди у меня еще беседа с этим рыцарем тевтонско пролетарского ордена.
Он неспокойно сжимал кулаки. Я поднял голову вверх. Юстинов стоял на балконе и наблюдал всю сцену с восьмого этажа.
Наконец Ирка кончила и вышла.
– Ты это чё сказала, подруга? – Он загородил ей дорогу.
– Чтобы не лез и не мешался в следующий раз, – ответила Ирка и двинулась. Детина перезагородил ей дорогу снова.
– Ты чё, не в своем уме или не соображаешь, что говоришь? Да ты знаешь, кто я?!
– Да, положила я на тебя.
Я быстро к нему придвинулся, так как уже назревало.
– Ир, успокойся, – сказал я.
– А чего он приебывается! Что вам всем от меня надо? – Она рванулась, отпихнув его, и побежала.
Он остался стоять прямо ровно напротив точно как раз меня.
Оценил с ног до головы и сказал:
– Ты чё, парень, девку свою сдержать не можешь?
– Да, понимаете, так случилось… – мне еще только с ним не хватало сейчас драться. Для полного веселья!
– Как случилось? Что она кроет меня матом, я еще не успел раскрыть рта.
– Ну, перепила немножко, разнервничалась.
– Ты чё это, парень, лапшу мне на ухи вешаешь или давно не получал. Она абсолютно трезвая. Ты кому мозги полощешь? – Голос его вскрепчал, и он придвинулся на один шаг.
– Я серьезно говорю, у нее от этого и истерика была.
Я уже сжал в кармане газовый пистолет и подумал: а хрен с твоими глазами, мне вывеска моего лица дороже. По иному я бы с ним точно не справился. Он шел на «гибель» своих глаз, пятиминутную. Так как от этого газа пять минут ничего нельзя видеть. А потом можно.
– Ладно, парень, на первый раз я тебя прощаю, ты вроде неплохой и не нахальный, как она.
Я был рад, что он меня простил… Комедия, первый раз в жизни я уворачивался от драки. Не до того было. Ирку я догнал уже на стоянке такси, она ждала таксомотора. Как ни в чем не бывало.
За одну ночь и два дня от свадьбы Ирка ехала отдаваться какому то Игорю в Бирюлево. Это было, конечно, очень ново и оригинально – дух нового времени, я бы сказал, его примета.
– Ир, перестань, пойдем отсюда, – просил я.
– Я не хочу его видеть, – заорала она, – и не хочу туда возвращаться, он мне молодость испортил.
Я чуть не захохотал.
– Успокойся. Меня не волнует твой Юстинов, но я не хочу, чтобы в двенадцать ночи ты ехала черт те куда кому то отдаваться, одна. – (Как будто можно было это делать вдвоем. Я совсем с ней одурел.) – Я не хочу с ним спать!
– Хорошо, будешь спать со мной.
– Тогда согласна, – неожиданно согласилась она.
Я взял ее за худую руку и повел домой.
– Он тебе вроде добра желает, хочет, чтобы ты не курила, посмотри на свою грудь, у тебя же после каждой сигареты кашель из нее рвется, бухания.
– Да а, а кто меня довел, что я курю не переставая, кто меня… Год назад, Господи, только год назад я даже не знала, что это такое – гинеколог; а как противно, когда он лезет туда. Ничего, Юстинову еще все воздается, все!
Она опять начала заводиться.
– Ир, успокойся сейчас же!
Мы поднялись наверх на восьмой этаж. Дверь была не захлопнута.
– Иди в ванну, будь умницей, умойся и переоденься.
Она пошла. Я не поверил, я думал, опять начнется.
Итак я сосчитал, что Иркина истерика продолжалась три с половиной часа.
– Ну, где эта идиотка? – спросил Юстинов. Он лежал в кровати и делал вид, что читает книжку Джойса, рассказы, изданные в Милане на русском языке.
– Андрюш, перестань, не трогай ее и не обращай внимания, иначе больше я ее успокаивать не буду.
– Но она хоть успокоилась? Да.
– А что тот парень от тебя хотел?
– Какой? – Я уже и забыл.
– Когда Ирка звонила.
– А, познакомиться хотел, я ему понравился. Хотел дружить навсегда.
– А я слышал…
– А чего ж ты не спустился? – спросил я. – Коли слышал…
– Видишь ли, Саш…
И в этот момент появилась Ирка. В ночной рубашке она была тиха, мила, очаровательна.
– Я не хочу только рядом с ним ложиться, – сказала она.
Все таки она жизненная актриса, подумал я. – Хорошо, Ир, ляжешь с моей стороны.
У Юстинова была широкая большая кровать, там могли хоть четыре человека в ряд улечься.
– Нет, ты посмотри, она еще со мной спать не хочет, – вякнул Юстинов.
– Андрюш! Успокойся! – сказал я и добавил: – Ир, ложись уже, не выводи меня.
Оказалось, что она боится спать с краю. И она легла в середине. Середина была широкая. Но она прижалась ко мне, под мое одеяло.
Я сразу же стал проваливаться в сон, в дрему сна, моментально.
Потом она выскользнула из под одеяла, и я услышал:
– Андрюшенька, ну я же не нарочно, прости меня, я больше никогда так не буду.
Потом я слышал, что она лезла к нему под одеяло, где он лежал, по крайней мере, под моим ее уже не было.
Он ей говорил:
– Пошла вон, я не желаю с тобой разговаривать.
Потом было сопение, и они, кажется, это сделали. Несмотря на то что в кровати был я. Не то пошли в ванную, я уже не помню, я спал. И это было прекрасно.
Проснулся я утром с ощущением, как будто на мне возили самосвалы. У стены шептались, как ни в чем не бывало.
– Друзья, вы там если что делаете, то предупреждаю, я проснулся и встаю, мне в ванну хочется…
– Давай, Саш, вставай.
– Что ты, Санечка, мы ничего не делаем.
Я поскакал в ванную, но вы понимаете, что – туалет, это мое любимое место, я считаю, что оно самое необходимое в жизни человека.
Когда я вернулся назад, Ирка сидела на Юстинове и тешилась. Она резвилась.
Дорого мне эта резвость их стоила.
– Санечка, – начала Ирка кокетливо, мордаха ее была невинна, – а ты можешь нам показать какой нибудь способ сейчас, ты мне так много рассказывал…
Я чуть не уписился снова.
– Прямо сейчас, Ир?
– А что такого, Саш, Ирка говорит, ты там какие то книжки читал, изучал что то. Я в этих делах не ученый, работаю по простому, по крестьянски.
А я догадывался…
– Да, – говорит наша ласточка, – сунул, а Ирочке потом на аборт бежать. Все просто. Очень.
После завтрака, который приготовила нам Ирка, мы поехали в Сандуновские бани, я обожал их, а он перед свадьбой хотел отпариться.
Ирка чуть опять не закатила истерику, не хотела одна оставаться, но я пообещал, что сброшу ее с балкона восьмого этажа, и потащил к балконной двери. Юстинов помогал активно, она, кажется, поверила.
А в бане Юстинов, разоткровенничавшись, рассказал мне очень много всякого, о ней, о себе и об их делах. Но, если это повторить, у вас уши отвалятся. Или завянут.
Свадьба была абсолютно неинтересна, по сравнению с тем, что было до свадьбы. Никто, конечно, не знал, чья заслуга – их женитьба.
Я когда то читал книгу «Лирика русской свадьбы» – так эта очень непохожа.
Было немного пресновато, и все ели, чтобы наесться. Немного позже пришла бывшая поблядушка Юстинова Катя Травкина, с которой он полтора года таскался, принесла ему цветы, поцеловала в обе щеки и села рядом со мной. Ирка ее, конечно, знала, как и большая половина здесь присутствующих, но отреагировала на редкость спокойно. Травкина мне не понравилась, и позже ее забрал к себе Яша. Под конец свадьбы Юстинов сцепился и поскандалил со своим лучшим другом Литницким, с которым Ирка сидела долго на лестнице и рассказывала Сашке про свои аборты, сделанные от Юстинова.
Юстинов же собирался напиться («собственная свадьба! – такое дело редко бывает»), и ему это, кажется, удалось. Он приревновал Ирку, это было неслыханно и невиданно. Чуть не получился скандал. Каких еще будет немало!
А перед этим, в середине свадьбы, Ирка представила одного очень нежного солнечного мальчика, который с ней учился в школе, был ее вечным другом, считался очень талантливым; подразумевалось, что когда то был (а может, и до сих пор) робко влюблен в Ирку и сейчас учился в МГИМО, в ожидании большого будущего. Ирка была очень горда, что его знает. Такого чистого. И лучистого.
Свадьба кончалась, еды было мало, питья тоже. Непонятно, кто на чем экономил. И Яша Гогия бегал или ходил в буфет наверх и приносил недостающее, покупая. За свои деньги.
Я вышел из за стола.
В туалете на полу лежал абсолютно в сосиску пьяный тот солнечный мальчик, уже не излучаясь, соученик Ирки, из школы избранных детей. Лежал, отключившись намертво, напившись в доску, и кто то пытался привести его в себя. Туалет на свадьбу был отведен один, общий, а мальчик лежал у входа, и женщины ходили писить, перешагивая через него на возвышение туалета. В момент, когда я вошел, над ним хлопотала какая то оставшаяся женщина (видимо, вернувшаяся с возвышения). Оказалось, это Иркина мама. Я не знал, что делать, и мялся вокруг от желания.
– Не стесняйся, – сказала она, – я не буду смотреть. Мне его надо в себя привести, а то свадьба кончается.
Я вернулся; Юстинов все говорил, что потом мы, друзья, поедем догуливать и допивать к нему, но когда свадьба закончилась и Ирка еще успела подзакатить маленькую истерику, родители посадили их в заказанную машину, и они как то кисло уехали.
А перед этим Боб воскликнул:
– Вот она – семья!
Мы остались одни – компания с курса, – и Яша Гогия предложил лететь в Таллинн: там есть ночные клубы, и мы прекрасно догуляем – билеты он покупает на всех. Вот это было самое интересное из всей свадьбы.
Мы чуть не улетели.
Я бреду по институту, и тоска страшная, я не знаю, чем заняться. Все уже знают меня, и я всех знаю. Ну не всех, а тех, кто знает меня. В результате я наталкиваюсь на Зинаиду Витальевну, которая спрашивает, почему я не на занятиях. Я говорю, что живот болит, и она отлипает. Она неплохая женщина и никаких лишних вопросов не задает, только один, для приличия. Все таки инспектор, секретарь нашего прекрасного факультета.
Я иду по институту и так уютно, то здесь постою, то там поговорю, – так и время бежит, убивается.
Все люди, которые из себя представляли хоть что то с плохой или хорошей стороны, или с любой, старались не ходить или не ходили на занятия. Светочка с Маринкой стоят в закутке у перил третьего этажа и курят, мне снизу видно. Светочка просто ласточка, а Маринка ее демон, соблазнительница. Яша Гогия сидит на теплой лестнице и читает книгу проклято проклятого Солженицына. Юстинов с Васильвайкиным тут же по соседству играют в карты на деньги, это стало модно на третьем курсе нашего факультета.
Ирку я где то видел в буфете с Сашей Когман – это ее новая подружка; с Лилькой Улановой, по моему, любовь закончилась. Юстинов запретил.
Боб с Билеткиным орут и спорят о значении проститутки Ленина в Октябрьской революции и пролитой им крови, стоя у памятника Троцкого. Я останавливаюсь возле них и присыхаю на полчаса.
Билеткин был интересный человек и перешел к нам в группу недавно, до этого он был в бесцветной группе нашего же курса, но ему хотелось цвета; и еще – ему нравилась Ирка. Билеткин был как раз тот партнер, которого мне недоставало.
Молодой представитель разночинства на факультете, он же и оголтелый диссидент нового поколения (рождающегося в муках); по иронии судьбы, его папа, с которым он не жил, был сотрудником Музея Революции в Ленинграде. Билеткин же вырос таким ненавистником коммунизма, всего этого вшивого соцстроя и социализма, что нам всем, не любящим это тоже, но терпящим, было далеко до него. Как до Юпитера.
Литературу он любил обалденно и фанатично, любимыми его поэтами были: Осип Эмильевич Мандельштам, Борис Леонидович Пастернак, Марина Ивановна Цветаева. Он преклонялся перед ними. Вообще в Москве, все их поколение, я имею в виду развитое, интересующееся, выросло на этих поэтах, их судьбах, стихах, обожая их и обогораживая. Я был меньше с ними знаком, так как до провинции это вообще не доходило: слышал эти имена – и то хорошо. А так как, если учесть, что вся Россия – провинция, за исключением двух трех больших городов, то можно представить, насколько маленькое количество людей знали этих поэтов.
Билеткин же зачитывался ими, находя где то в списках, перепечатках, копиях и давая читать другим. Он любил литературу, но даже в ней умудрялся откапывать что то диссидентское, анти… солененькое и необычно приправленное. Он всегда выкапывал какие то штучки. Так, он первый приволок на факультет Даниила Хармса и ходил, одуревая от его маразмиков высокого литературного стиля: особенно о Пушкине или об огурце. То притаскивал Пильняка с его художественной работой о Фрунзе, легендарном командарме Красной Армии Юга. Или Михаила Кузмина, этого гомосексуалиста, в него он вообще был влюблен с головой и ногами, со всеми органами, поголовно. Билеткин был интересный человек и просветитель: притаскивал что нибудь новое, нам неслыханное, и тут же популяризировал. Отдавал в массы, народу.
Вид его был ужасен, тощий, вечно небритый, в глубоких угрях, не меняющий одеяние годами, не имевший ни одной девушки, до сих выросших пор, и мечтающий об этом (приватно и страстно; так, что в результате Яша Гогия лично взялся исправлять это: девственность Билеткина), в чем то наивный и натолканный феноменально, Билеткин был цветком всего курса.
Над ним издевались, его подкалывали, иногда оскорбляли, но все любили его и терпели, это был своего рода странный род любимца факультета.
Сейчас он стоял у памятника Троцкому с Бобом и плел очередные свои рассуждения. Боб любил его без ума и мог трепаться с ним до одурения, до скончания века. Мне он иногда надоедал. Он запинался и не то что заикался, а как то пережевывал первую часть или начальную приставку слова, и дождаться от него законченной мысли было временами невероятно трудно. А иногда у него пахло изо рта. Тогда я его отправлял и говорил: «Борь, немедленно». Он все понимал и оправдывался, что опять не ночевал дома, пять раз повторял «прости» и скрывался, потом появлялся снова и продолжал. Заикаться, то ли запинаться. Но в большинстве своем он говорил нормально.
– А, Сашка, привет, – говорит Боб, – давно не видел тебя.
Билеткин обнял меня. Я еле уклонился от поцелуя. Это у него была такая привычка: всех, кто ему нравится, – целовать.
– Где наши молодые, – говорит Боб, улыбаясь, – где твоя Ирочка?
– Ой, не напоминай, Боб, она такую истерику закатила перед свадьбой.
– Ирка – это гениальный экземпляр шизофренички, – изрек Боб.
– Юстинов не лучше, – сказал Билеткин, – такой же мудак. – Это у них было коронное слово друг для друга, Юстинов его терпеть не мог, а Билеткин отвечал просто так, счет равняя. Хотя Ирку он почитал и они были знакомы с первого дня этого необычайного курса.
– А Ирку точно лечить надо, – глубокомысленно философствовал Боб, высказывая свои сентенции, – по ней плачет вся психиатрия мира и ее последние достижения.
Он закуривает, поддевая сигарету из пачки грязным длинным ногтем.
– Боб, ну когда ты перестанешь это делать, а?
– Что это?
Я смотрю на его руку.
– А, это? – Он ржет. – Сашка, не будь таким чувствительным, как женщина.
У Боба были всегда нестриженные ногти с траурной, постоянной каймой черного цвета под ними. Когда я смотрел на них, меня тошнило. А смотрел я на них постоянно, не отрываясь, я не мог не смотреть, это как раздавленные яйца кролика, тошнит, а взгляда отвести не можешь.
И сколько я с ним ни бился, не мог уговорить его, чтобы он делал это: стриг ногти. Билеткин смеется, у него тоже ногти всегда грязные.
Боб обалденно любил деньги, у него их никогда не было, и мы договариваемся: каждый раз, когда он стрижет свои ногти, я ему даю один рубль. Боб сияет от удовольствия и говорит:
– Вот это классно!
Ногти у него, правда, были ужаснейшие, я таких грязных не видел никогда, а когда он курил, он постоянно подносил руку к лицу, и эти ногти лезли вам в глаза.
– Только рубль вперед, – говорит он.
– Хорошо, – соглашаюсь я.
– Сашка, только я честный человек, – говорит он, – и, чтобы я тебя не накалывал, ты мне еще приносишь и ножницы из дома. Так как я не знаю даже, где они у нас лежат, не видел никогда.
Я киваю, соглашаясь и на это.
– Значит, так, ты мне даешь рубль и ножницы, а потом, когда я их стригу, даешь еще один, за выполнение обещания, что я такой хороший и что целую неделю я буду держать их чистыми и мучиться. Я же к ним привык, без них будут мучения.
Я иду и на эти условия.
У него даже ногти росли не как у людей, а быстрее. У человечества прирост ногтей занимает две недели. У Боба они росли за неделю.
И каждую неделю я таскал ему в институт ножницы и платил два рубля, что ему страшно нравилось. А на факультете слагали легенды про меня, что я якобы сдаю Боба ногти в какую то лабораторию, а за это девушка оттуда любит меня. Или вот другая легенда, что я такой чистюля, такой чистюля, что уже помешался на этом и заставляю Боба стричь ногти, чтобы мне было приятно.
Это был еще тот курсик. И про меня много легенд там ходило.
– Билеткин, Боря, ну, как дела? – спрашиваю я.
– Отлично, Саш. Только вот новая дура по литературе появилась, доцент Ермилова, полная маразматичка.
– А кто это такая?
Боб объясняет, он всегда всех знал:
– О, это бесподобный человек, она по литературе девятнадцатого века лекции читает и сама семинары ведет. Экзамены тоже сама только принимает, никому другому не дает, и все должны пройти через нее, и проскочить ее невозможно. У нее вся вторая половина девятнадцатого века – от Достоевского до Чехова, а она ебанутая полностью. Я серьезно.
– А как ее увидеть? Билеткин заржал, пахнув:
– Боб, как тебе Сашка нравится?! Он не догадывается, что надо прийти на занятия и тогда ее увидит: она уже у нас полсеместра, как ведет занятия.
– А то ты ходишь? – улыбаюсь я.
– Конечно, – говорит он серьезно, – если к ней не ходить, вообще в жизни экзамена не сдашь. Она же дура и всё крестиками отмечает, кто был, кто не был. Завтра занятия, приходи лучше.
Я смеюсь:
– Но если Билеткин ходить начал, тогда я просто обязан, я ведь не такой корифей в литературе, как он.
Он хлопает меня по плечу:
– Ладно, Сашк, не прибедняйся. Пойдем покормишь меня в буфете, я жрать хочу, со вчерашнего дня ничего не ел.
Я веду Билеткина в буфет, это моя святая обязанность. Я его вечно кормлю, это мой долг, мне его жалко.
Боб идет с нами и говорит:
– Сашка, раз ты такой богатый, то покорми и меня. Я люблю добрых людей.
Я не богатый, а наоборот, но я кормлю и его. Сам я не ем, мне вообще с утра не хочется. Да и денег уже не хватило бы на себя.
На занятиях Ермиловой я появляюсь еще через две недели, ровно в середине ноября. Сразу скажу (надо сказать), что классику я читал всю и абсолютно ее не боялся. И напрасно. Это была необыкновенная женщина, и даже Ирка, которая брала всегда преподавателей как хотела и за что хотела… ходила к ней на все занятия. Больше того, вся наша группа собиралась до единого человека. И не только наша, а четыре остальных тоже. Нагнала она страху на нашем факультете. Эта руссо славяно фильская душа Окулина Афанасьевна Ермилова.
– Голубчик, – говорит она, – как же это так, я вас не видела никогда?
Я пришел впервые на занятия и стою перед ней, встав из за стола.
– А мы полсеместра уже занимаемся. Вот у меня и крестики все стоят, что вы ни разу не были на занятиях.
Я молчу и делаю вид, что удручен.
– Ну хорошо, садитесь, посмотрим, как вы будете заниматься.
Вся группа вздыхает облегченно, думали, пошлет в деканат брать разрешение, допуск от декана, иначе не допустит для присутствия.
Зачем я прихожу на занятия (крайне редко)? Посидеть, поотдыхать, пошутить с группой, пообщаться; чтобы немного повеселиться и не так скучно проходило занятие. Я и начал, естественно, с реплик, шуток и острот. И ей это страшно не понравилось, она поджала губы и молчала, когда я перебивал, не делая замечания.
– Саш, – прошептала Ирка, – не надо, она это не любит. Не делай хуже, она тебя и так простила.
– Озолотила, можно сказать, – пошутил, не успокоившись, я.
Как раз на этом занятии, на втором часе, она раздавала и спрашивала темы, по которым мы хотели бы писать спецработы для экзамена. Она странно принимала экзамены: первый вопрос каждый должен был выступать по написанной дома работе; второй – тянуть билет и менять его, если он совпадал с темой спецработы, выполненной дома, и плюс она могла задать один любой вопрос, дополнительный. Она была единственная с такой манерой приема экзамена и считала его идеальным, а себя самой умной, объективно и всесторонне выверяющей знания студента.
Я был в списке самый последний, не по алфавиту, так как пришел в группу позже всех, кроме Билеткина, и Городуля, наша блядская староста, записала меня в журнале в самом конце. Я скучал, пока девки, трясясь, запинаясь, называли свои темы, сто раз обдуманные или продуманные дома.
– Ир, ты что писать будешь?
– Конечно, Достоевского, это ее любимый писатель. – Ирка была тонкий политик и бесподобный стратег.
Я тоже не имел ничего против Достоевского и решил, это смягчит ее в отношении моих пропусков.
Во время опроса она всем подсказывала свои идеи, когда называли темы, выражала какие то странные эмоции, перебивала, добавляла, мне это было непонятно; к тому же скучно, и я сидел, подкалывал девок вокруг себя.
Она молчаливо наблюдала.
– Ну, а вы, молодой человек, много говорящий, что будете писать? – Казалось, ее это интересовало. То ли наоборот.
– Я? Наверно, Достоевского, – сказал я.
– Как «наверно»? Вы разве дома не обдумали, не взвесили все?!
– Конечно, обдумал, потому и говорю: Достоевского.
– Прекрасный писатель, – оценила она, – а что вы хотите взять у Федора Михайловича?
– «Игрока», – сказал я.
– Но, голубчик, я не знаю, стоит ли, по нему совсем нет публикаций, книг, роман неисследованный, сильный. Как вы будете работать, я боюсь, справитесь ли, на экзамене будет поздно, мой долг предупредить вас.
– А у меня вообще есть голова и пара мыслей в ней.
– Да? – Она была удивлена. – Что ж, это приятно, и тема интересная. – (Она вроде как сопротивлялась и в то же время соглашалась, как бы против была и в то же время по течению шла). – А позвольте спросить, почему вы выбрали этот роман?
– Нравится, динамикой, сюжетом.
– А а, я понимаю, вы, наверно, тоже в душе игрок.
– Вы угадали, абсолютно точно. Большей чуши она сморозить не могла.
– Я ненавижу игроков, – сказала она.
– Богу – богово…
– Что вы сказали, а? Как это прозвучало?
– Что? Я разве что то сказал.
– Или мне послышалось…
– Послышалось. – Я опустился на свое место, думая, что разговор по теме окончен.
– А я еще с вами не окончила.
Она сидела на столе, верхом, и мотала ногой, прикрытой длинным платьем ниже колена. Это была единственная преподавательница, которая сидела на столе на всех занятиях, на глазах у студентов. Одевалась же она в глухие платья темных тонов, как гимназистки – в гимназические: от темно коричневого до темно синего цвета, с белыми оборочками или воротничками у горла и рукавов.
– Да, что еще? – спросил я, вставая.
– А вы не хотите взять другую тему? Я бы вам посоветовала.
– Это почему? Я не волен делать то, что хочу?! У нас вроде свободный выбор, вы же и предложили. Или я исключение? Тогда хотите – назначьте, и я выполню, что вы скажете. – Я начал заводиться. А этого с преподавателями делать не стоит. Они выигрывают при любой игре.
– Ну что вы, я не хочу вас подталкивать или заставлять, у нас же демократическое общество («Когда оно было?» – прошептал Билеткин), и выбор, конечно, свободный, он предоставлен вам, но я не уверена и боюсь, что вы не справитесь. Возьмите лучше Некрасова или Короленко, я согласна.
Все зашептали: не упрямься, соглашайся, не лезь на рожон, ты видишь, она бесится.
– Нет, Некрасовым вы уж занимайтесь сами, а я буду писать по тому, что выбрал я. И я боюсь, что я справлюсь. – Эта дегенератка меня уже раздражала.
– А вы имеете что то против Некрасова?
– Нет, – ответил я.
– Тогда я постараюсь спросить вас о нем на экзамене, – сказала она.
– Прекрасно, – ответил я. – Я могу сесть?
– Конечно, голубчик, вне всякого сомнения. Вам и вставать не надо было.
Она подняла следующего и последнего: Билеткина.
– Ну, Саш, она тебе устроит, зачем ты с ней связался, – сказала Ирка.
– Не разговаривайте, пожалуйста, – моментально пропела она.
Мне вдруг стало весело: какая то полупридурочная маразматичка и нагнала страху на двадцать пять человек – это наша группа, да и на другие тоже: все трясутся в ожидании.
– А вы что будете писать, Боря? – спросила она.
Мне захотелось ее подколоть. Билеткин зазаикался.
– А он хочет по Пушкину или по Байрону лучше, – пошутил я.
Сначала мне пришел в голову Пушкин (первая половина XIX в.), а потом Байрон (иностранная литература), он был удачней, но не сразу в голове родился. Группа засмеялась, не сдержавшись.
– Голубчик, а вы, если будете вести себя так и мешать мне, я вам песенку спою на экзамене.
Я рассмеялся:
– Очень приятно будет послушать. А что это значит?
– А вам потом расскажут, поинтересуйтесь на перемене, – и она выключила меня из внимания и из своего взгляда, поворотом головы, и опять взялась за Билеткина.
– Ну что, допрыгался, – зашептала Ирка, – тому, кому она поет песенку на экзамене, это значит – двойка.
– Она что, серьезно это делает: поет!
– Я же тебе говорю, что она шизофреничка. Не выводи ее, пока не поздно.
– Разговоры, пожалуйста. Я повернулся.
– Опять вы, голубчик, разговариваете. Вы меня очень огорчаете.
– Вы же не даете мне вас развеселить, – говорю я.
– Что?!
– Потому вы и огорченная…
– Саш, – вскрикнула Ирка, – прекрати! Прозвучал звонок, и все стали выходить из класса.
Ирка повисла на мою руку и оттащила к перилам, откуда была видна вся круглая площадь и пол института, середина здания у нас была пустая.
– Ты ненормальный, что ты с ней связался, она же больная, двух мужей уморила, а сама жива, уже пять лет как девственница, и только кафедра – ее жизнь, и литература.
– Хочешь, чтобы я попробовал? – спрашиваю я.
– Чего? – не понимает

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art