Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Александр Минчин - Факультет патологии : ИНТЕРМЕЦЦО

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Александр Минчин - Факультет патологии:ИНТЕРМЕЦЦО

 

(Здесь, буквально, в данном случае, смысле значит – перерыв, отрезок, время, промежуток между двумя курсами, в который что то происходит.) А происходит Ленкин день рождения, и пьянка торчала до космоса или до исчадия, фено фантасмо гротескно колос сально фаллическая, фантастическая стояла пьянка.
Купив две бутылки шампанского и самую большую коробку конфет, ровно в восемь я появился возле ее дома, который находился напротив венерологического диспансера, около зоопарка на Красной Пресне. Приметное место – я не о зоопарке. Я поднялся на второй этаж и надавил пипку звонка.
Ленка встретила меня с распростертыми объятиями, буквально. От нее благоухало, пахло и несло ароматом чего то далекого, не нашего.
Вся компания была уже в сборе. Ирка царственно улыбнулась мне и, поцеловав в обе щеки, томно села. Я передал имениннице «подарки» и сказал, чтобы она росла большая.
– Да уж куда больше! – сказала она.
– Правильно, – подтвердил Боб, – и так задом на два моих колена не помещается.
Квартира была громадная и великолепно обставленная, я даже не представлял, что Ленка в таких условиях живет. И чего ей тогда не хватало?! Мечта любого московского горожанина жить вот так, да еще в самом центре, пять минут от площади Восстания.
Я не знаю, кто ей что подарил, но Яша привез большую корзину красных роз.
– Богачи, – по поводу чего сказал Юстинов, – грезинские – это другое дело!
Яша негромко улыбался. И в этот момент его улыбки она позвала нас к столу. Я такого стола в жизни своей не видел! Стол был сладкий; кто хотел есть, ходил на кухню, очень большую, Боб оттуда не вылазил. Там стояли еще три стола с одной едой. Чего там только не было: и севрюга, и балыки, и красная рыба всякая, и икры, даже черная с красной перемешана, и маслины, языки, оливки, холодные нежные ростбифы, буженина, тринадцать всевозможных салатов от оливье до из крабов («крабного» называется), охлажденные куры в соусе сациви, холодные куры в стекле студня, подохлажденные куски телятины, пастельные индейки, домашние прекрасные соления всех видов, плюс на горячее жарился гусь, внутри которого было пять сортов винограда, и многое, многое другое.
Ленкины родители почему то считали, что нас не будет интересовать еда (как таковая), поэтому основной удар был сделан на сладкий стол, который стоял посреди огромного кабинета и блистал всем, чем возможно. Сладкий стол потрясал и поражал.
Пооткрывали шампанское, разлили по бокалам и, конечно, слово для начала взял Юстинов (который ее накалывал когда то; такая жизнь.) – Лена! – сказал он, и вся Ленка засияла: ей было все равно, кто говорил и что, ей нравился ее день рождения, что он происходит, рождается, случается. Что он идет.
– Мы все знаем тебя долгое время, за исключением Ланина, конечно, – вся компания посмотрела на меня, – мы его самого не знаем долгое время… но тут Ирка восполняет пробел с лихвой. (Моя актрисочка засияла.) – Так вот, знаем мы тебя долгое время, за исключением, конечно…
– Ну давай, Андрюш, – перебил Боб, – не тяни кота за яйца!
– Бобу, конечно, нажраться не терпится, это понятно. Да, так о чем я? не о Ланине речь, конечно… – Он любил внимание и когда его долго на него обращали.
– Вот! Знаем мы тебя долгое время как прекрасного, вдумчивого, отзывчивого товарища. Который никогда не бросит в беде и протянет руку другу. И не только руку… – сказал Юстинов многозначительно, и все посмотрели на Боба.
Боб, конечно, не удержался, чтобы не вставить:
– Но и ноги!
Кто то засмеялся, все нетерпеливо переминались.
– Мы знаем тебя как прекрасную студентку и упорную ученицу, я бы сказал, первую пчелку в институте…
Тут вся компания полегла от смеха.
– Почему так долго, Андрюша, – сказал Яша, – в Грузии тебя не было!
Всем опять стало смешно, потому что в Грузии тосты вообще говорят по полчаса или по часу.
– Подожди, Яша, дойдем еще и до твоего края…
– Так что насчет меня, Андрей, – сказала Ленка, – давай уже, выпить хочется.
– Так вот, я желаю тебе быть такой всегда, не изменяйся!
– Спасибо!!
И все стали пить шампанское. Ожидая от тоста большего, всем стало потом еще и смешно от этого ожидания.
После слово взял Яша, и он сказал:
– Леночка, ты хорошая девочка, лучшая из всех, кого я встретил на этом фак…, я имею в виду факультете. Такие девочки и правда редко встречаются, поэтому я целую тебя и желаю в жизни самого прекрасного, лучшего. – Он наклонился и поцеловал ее.
Все опять выпили искрящееся вещество.
Когда Ирка взялась за третий бокал шампанского, Юстинов сказал:
– Ира, хватит! Или ты забыла?
Но оказалось, что она забыла. Или не помнила. То ли не хотела помнить.
А потом началась такая пьянка, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Пили все и пили всё. Яша пил только коньяк, Боб жрал водку, в партнеры взяв меня. Юстинов наливался токайским, он любил сладковатые вина. А этот сорт токайского был большая редкость, Ленин отец в венгерском посольстве доставал специально.
В углу на инкрустированной подставке стояла великолепная стереоаппаратура, блестящая. Я спросил Лену, можно ли включить, она сказала: «Конечно, милый, делай что хочешь, чувствуй себя как дома!» Я включил музыку, и полилась стереомелодия.
На столе были все возможные виды сладкого десерта, которых в даже кино не видел я, а многих и названия не знал вовсе. Лена объясняла и заставляла, чтобы я пробовал. Она добрая девочка была, очень. Мне уже становилось нехорошо от сладкого, от этого сладковорота специальных конфет, с ромом, без рома, с ликером, пирожных, каких то пирогов, испеченных дома, и тортов, заказанных вне его, консервированных сладких фруктов, пудингов, желе, ватрушек, безе, ореховых пирожных, разных видов мармелада, восточных сладостей: от рахат лукума до какой то необыкновенной, обалденного вкуса халвы.
В самый разгар гулянки появились Ленины родители, я даже не знал, что они дома, поздравили ее: все наполнили и опять выпили шампанского. Бабушка поцеловала ее в щеку. Пожелав нам приятно повеселиться, они ушли, исчезли, будто их и не существовало. В природе вообще.
Все пили и ели столько, сколько влезет. А влазило много. Например, в Боба: он убирал рюмку за рюмкой водки, а меня за ним угнаться уже не хватало. Я вообще ее научился пить только в прошлом году. И она мне не наслаждение, а битву давала, борьбу. Он же пил не как производитель водочных изделий, а как водковоз, то есть который может вывезти в себе столько водки, сколько попало в него, внутрь.
Юстинов, уже разморенный от токайского (ледяное и прекрасное было, я тоже чуть попробовал), лежал на и вдоль дивана, а Ирка сидела рядом и доходила, добиралась, набиралась до нужной кондиции, ненормального рубежа, который вот вот приближался. Боб смотрел на Ирку и подмигивал мне, говоря:
– Ну, впереди нас ждет что то очень интересное! Юстинов, не засыпай, – и толкал Юстинова.
Кто то еще что то ел, пил, а мне уже было достаточно от всего перепробованного.
– Боб, иди сюда. – Мы стали у окна, и Боб закурил. – А кто у Ленки родители?
– Как?! Ты что, не знаешь!
И по пьянке он все рассказал, хотя уже ничего особенного в этом не было.
– Ленкин папа был большой человек, главный резидент советской разведки в… в одной капиталистической стране. Работал, естественно, в посольстве и кем то там числился. А потом, когда их разоблачили., оказалось, что две трети посольства – профессиональные разведчики, работающие не в пользу дипломатии, а как раз наоборот. Разразился большой скандал, вытурили почти все советское посольство. И он, конечно, попал крупно, так как был главный и все под его начальством находились. Ты что, не читал? Об этом даже в газетах писали, только по другому – ту страну в клевете обвиняли.
– А когда это было? – Он сказал. – Нет, я тогда еще в провинции жил, а туда вообще ничего не доходит.
– А мать у нее была талантливая женщина, когда то: прима балерина Пермского балета. Это очень сильная сцена, ведь туда всю ленинградскую хореографическую школу и балет вывезли во время войны. Там классный балет был, где она танцевала. А потом познакомилась с Ленкиным отцом, он тогда был военным советником посла в Албании, он «снял ее», и они поженились.
– Она еще выступала?
– Да, танцевала прекрасно. А потом родилась Ленка, она перестала выступать, постоянно сидела дома. Ничего не делала, вечно у нее болела голова, говорила все время, что мигрени. И вот уже девятнадцать лет сидит дома и у нее болит голова.
– Что – серьезно?
– Да нет, думаю, просто актриса либо шизофреничка. У человека не может девятнадцать лет болеть голова. Ты видел, она и сегодня с повязкой была.
– А что это за ножи, откуда они? Ленка собирает?
– Нет, ее отец. Он когда в Финляндии работал, это перед попадом, то собрал колоссальную коллекцию финских охотничьих ножей и вывез ее сюда, обалденные деньги стоит, кстати. И до сих пор собирает, ему друзья по заказу привозят.
Коллекция ножей на стенах, на тумбах, в шкафу была и правда великолепна.
– И еще он собирает стереоаппаратуру. Вся квартира в остальных комнатах клевыми магнитофонами заставлена.
– Неплохое хобби.
– Этот, что ты включил, знаешь, сколько стоит?
– Нет.
– Тысячу четыреста.
– Не слабо. А чем он сейчас занимается?
– После залета ему дали работу в Москве, в институте США, он там каким то большим отделом информации заведует, то ли еще чем то.
– А как Ленке все это нравится – коллекции, магнитофоны?
– Плюс две машины: новая «Волга» и старая. А ей наплевать на все это, она даже не касается. Ее вещи, предметы не интересуют, она странная девчонка, то есть по хорошему странная, ее только друзья и отношения с ними волнуют. А на остальное – положить. У нее, кстати, и отношения с предками прохладные. Да и у матери с отцом тоже: мать неделями в доме сидит, ни с кем не встречается, никого видеть не хочет. А отец своей жизнью живет. Раньше Ленку любил без ума.
– Вы о чем тут секретничаете? – Ленка подошла и обняла нас.
– О твоем папке, – сказал Боб.
– О, папка мой большой человек, – и она засмеялась безразлично.
– Пошли все выпьем, – сказал Боб, – а то пятнадцать минут стояли без дела, пока разговаривали. Теряя прекрасное время для выпивания.
Мы подошли к столу, и именинница нам разлила. Водка была мягкая, специальная, очищенная, но брала она крепко. Мы взяли по ореховому пирожку, чтобы закусить. И в этот миг Ирка дозрела.
Она встала на диван и сказала:
– А я хочу танцевать голая!
У Боба радостно засияли глаза:
– О, началось, кажется! Юстинов, проснись, Ирка твоя дозрела.
Боб потирал руки в предвкушении ожидаемого.
– А я хочу танцевать голая! – повторила Ирка, и вся, и всякая решимость горела на ее лице.
Она задрала ногу (без туфли) и поставила на стол, прямо в макушку большого торта.
Теперь все обратили внимание на нее, без исключения.
– Ир, пошла вон со стола, – сказал Юстинов, еще спя.
– Голая хочу! – заорала Ирка так, что я вздрогнул. И тут он проснулся.
– Ну что за дура, как нажрется, сразу ей голой хочется. Ты и так одеваться не успеваешь!
Боб, как патриций, с причмокиванием ожидал действия, обняв именинницу.
Ирка встала второй ногой на стол и сделала па. Что то, зазвенев, хрустнуло, звякнуло, разбилось. Кажется, хрусталь.
– Ира, я кому сказал, приди в себя. – Юстинов приходил в себя тоже. Мне уже становилось нехорошо, так как я предчувствовал близящееся.
Ирка схватила край короткого платья и задрала его до пояса.
– Саш, у нее классные ноги, а? – Боб глядел и улыбался.
– Ира, если ты не слезешь сейчас со стола, я тебе таких п…й надаю, что ты у меня забудешь свое имя. – Как всё в мире, Юстинов повторялся.
Ирка стала прыгать на столе, в тарелки. Юстинов соскочил с дивана и бросился к ней, так как она поднимала платье уже выше пояса и – билась посуда. Яша перехватил его, предупредив, он легко и быстро снял Ирку со стола и поставил на пол. И в этот момент Юстинов сбоку дал ей гремящую пощечину. Яша успел поймать его вторую уже занесенную руку и сказал:
– Не надо было, Андрюша.
Сказал очень укоризненно, Ирку было жалко. Но не Бобу, ему было весело:
– Ирка не может жить без внимания. Ей сцена и акт нужен, она актриса.
И тут Ирка пришла в себя.
– Ах ты, сука. – Она впервые подняла голос против Юстинова, но это был поворотный пункт, переламывающий, основополагающий, хотя и в своей вторичности момент, – на кого ты руку поднял? На меня! – Она орала. – Да чтобы ты еще со мной или я когда под тебя легла! Говно, – вопила она благим матом, – ты же даже не мужик. – (Это я подозревал давно.) – Не лягу с тобой больше никогда!
– Ляжешь, никуда не денешься, а за оскорбление сейчас еще по роже дам.
– Не лягу, ублюдок, никогда. Хватит мне абортов и воспаления придатков. Я… я с Лилькой Улановой е…сь, понял, да!
Мне стало нехорошо внутри; благо на Иркины слова никто не обратил внимания.
– Скажи, Саш, я это делала?! Делала, делала!!
– Ир, не неси херню, – завелся Юстинов (ревнует, что ли?), – а то вышвырну на улицу.
– Я сама пойду, от тебя на край света сбежит любая.
И тут она неожиданно сорвала платье и стала носиться по квартире, сбрасывая остатки – трусики, лифчик – с себя. А потом, совершенно голая, выскочила на улицу, и мы отлавливали ее очень долго. Поймали у зоопарка. Кто то отдал ей пиджак, а Яша отмазывал прицепившегося милиционера, старшего лейтенанта, дежурившего на посту, который хотел забрать ее в отделение. В результате на десятке договорились, и тот размазался в очертаниях темноты, больше никогда не возникая.
Ирку привели в дом, ее била истерика, то ли она играла, было непонятно. Юстинов, орала она, чтобы ей на глаза не показывался, и сучила всех ногами подряд, если он пытался что то сказать или приближался:
– Пускай себе другую блядь бесплатную найдет, кто будет лазить по гинекологическим креслам из за его х…я. А я больше не буду! – орала она.
– Ну, как тебе твоя подружка, – ухмыляется Боб, – я же тебе говорил, что она еще покажет себя. Ирка – это редкая женщина!
Юстинов подошел ко мне и, моля, зашептал:
– Саш, я тебе сделаю что угодно, очень прошу, что угодно, только успокой Ирку, а то перед Ленкиными родителями неудобно. – Хотя дело не в них было.
То то же, подумал я, понял, кто тут укротитель, а то строил из себя героя любовника, командующего парадом блядей на Красной площади. (Эти бляди и без него скомандуются…) А вот Ирка – нет! Я взял Ирку и увел в ванну, там я ей отмыл одну ногу от крема, другую от грязи асфальта, и быстро успокоил, приведя в себя. Оделась она сама, Лена вежливо и тихо принесла ее одежду. Я отвернулся.
– Кисонька, не надо так делать. Будь умненькая.
– Хорошо, Санечка, – сказала она и поцеловала меня, – ты один понимаешь мою душу.
Что мучило ее, я не мог понять. И почему ей хотелось раздеваться, обнажаться, оголяться и выделяться? Но ее что то мучило, тянуло, звало. Выворачивало наизнанку. А на нее никто не обращал внимания.
Мы вышли из ванны, она была совсем спокойная, как будто ничего не случилось. В комнате все продолжалось. Юстинов пил токайское, а Боб опохмелялся водкой после первого круга своего водочного захода. Он обычно три круга делал и дважды между ними опохмелялся.
Ирка тут же подсела к Юстинову и обняла его:
– Андрюшенька, прости меня.
Боб затрясся от смеха, и водка пролилась, он не мог остановиться и смеялся.
Но в этот раз Юстинов не послал ее куда подальше, а сказал:
– Ладно, Ир, успокоилась и прекрасно. Скажи спасибо Ланину, что он тебя увел и успокоил, а то бы ты у меня попрыгала, поплясала.
Опять из него попер герой.
Гуляли мы и пили до утра. После Яша взял такси и лично развозил всех по домам, платя таксисту три счетчика: за лишних двух человек в машине, пять утра, разные концы города и прочие экстрадела. Собирались еще на следующей вечер встретиться и допивать оставшееся. Я вышел из машины и попрощался, сказав слова благодарности. Боб с Ленкой уехали к Яше… встречаться сегодня. Встречать зарю утра.
Наконец наступило лето для меня. Для нас, учащихся, оно наступает не так, как для вас с июня, а только с июля, когда кончается сессия. И то, если она хорошо кончается.
Я окунулся в чтение, надо было наверстывать колоссально много. Мне предстояло прочитать, как минимум, тридцать пять литератур разных стран, времен и эпох. Моя феноменальная неначитанность (по сравнению с ними, живущими в столице и все знающими) пугала меня, и единственное, что радовало, что сейчас я осознаю и понимаю гораздо больше и читать буду только по своему, а не чьему то желанию, не из под палки, а это важно. Хотя предыдущий год я тоже много читал, но мне казалось мало. Вся эта гоп компания любила, просто обожала умные разговоры на теплой лестнице: от неведомых мне каких то звучных имен декадентов до прекрасных писателей XX века, его начала. Мне было стыдно: многих из них я не знал, не читал и не слышал никогда. Да и негде было. Я провинциальный мальчик. Мне просто было не до того в маленьком городке Кавказа, у меня были другие интересы. Хотя и книг там таких не было. Да там и другие ценности ценились: драка, удар, двор, улица. На того, кто читал, смотрели как на ненормального или до ходняка. Я все же тайком от всех читал, но это было не много, попросту говоря – мало.
От всех этих разговоров мне становилось нехорошо. И я начал, летом. Я читал запоем, не переставая и не останавливаясь. Я читал книгу в день, книгу в два дня, до упада, до изнеможения (мне казалось, я их никогда не догоню, бравадствующих и легко судящих обо всем, обо всех), и чувствовал, как голова моя наполняется, тяжелеет, что то узнает. С этого момента и навсегда чтение стало у меня каждодневной привычкой.
И в это же время у меня появилась другая привычка: если я в одной книге встречал упоминание о другой, другом романе или герое его, или, если хотя бы дважды слышал упоминание какой то книги или автора, я моментально находил и прочитывал все, получалось как цепочка, как цепная реакция, безостановочная. Я читал и читал и не мог остановиться. Этому не было конца, чтение было нескончаемо. Я дорвался. И это было моим открытием, откровением, озарившим меня. Потом, по примеру нелюбимого Толстого, я даже стал составлять «Круг чтения». Или – для чтения, по разделам: «XIX век», «XX век», «Русская литература», «Французская литература», «Современная» и так далее. Для грядущих поколений, которые, может, захотят прочитать, что прочел я. Я посвятил этому года. Отбирая.
И что то еще делал в это летнее интермеццо. А потом, в конце августа, уехал с одной девочкой на море. Но моя личная жизнь, думаю, вас не интересует абсолютно.
Потому ее и не буду описывать я.

БЛЯДСКИЕ ПРЕПОДАВАТЕЛИ

Приехал я в сентябре, на две недели позже начала занятий. Пенис весь институт уже обегал, как говорили, в поисках меня. Начался третий год обучения. Нельзя сказать, что второй – был годом обучения, но так это называется официально «3 й год обучения».
С него я и начинаю.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art