Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Роберт Харрис - Enigma : ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПИНЧ

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Роберт Харрис - Enigma:ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПИНЧ

 

PINCH: (1) глаг. , выкрасть шифровальный материал противника; (2) сущ. , любой похищенный у противника предмет, который увеличивает возможности расшифровки вражеских кодов и шифров.
Лексикон шифровального дела («Совершенно секретно», Блетчли Парк, 1943)


1

Блетчли стоял на железной дороге. Посередине его разрезала главная линия Лондон – Шотландия, а потом железнодорожная ветка Оксфорд – Кембридж делила его на четверти, так что, где бы вы ни находились, от поездов было не спастись: от их шума, запаха сажи, бурого дыма, который поднимался над теснящимися крышами. Большинство стандартных домиков построила железная дорога; они были из того же самого кирпича, что и вокзал с паровозными депо, и в том же мрачном индустриальном стиле.
Примыкавший сзади к железной дороге доходный дом с пансионом на Альбион стрит находился в пяти минутах ходьбы от Блетчли Парка. Его владелице, миссис Этель Армстронг, как и самому заведению, было чуть за пятьдесят. Это была женщина плотного телосложения, грозного вида, со старомодными манерами. Ее муж умер через месяц после начала войны от сердечного приступа, и она превратила свое четырехэтажное владение в небольшой отель. Как и другие обитатели городка – а их было около семи тысяч, – она не имела ни малейшего представления о том, что делается за стенами особняка на краю города, да и не проявляла к этому никакого интереса. Выгодное дело – вот все, что для нее имело значение. Она брала тридцать восемь шиллингов в неделю и требовала от своих пяти постояльцев отдавать за питание все продовольственные талоны. В итоге к весне 1943 года она являлась обладательницей облигаций военного займа на тысячу фунтов стерлингов и имела в подвале запасы продуктов, которых вполне хватило бы для открытия средних размеров продуктовой лавки.
В среду освободилась одна из комнат, а в пятницу ей прислали ордер на постой, в котором предлагали предоставить помещение мистеру Томасу Джерихо. В то же утро к дверям были доставлены его пожитки с предыдущего адреса: две коробки личных вещей и допотопный металлический велосипед. Велосипед она откатила на задний двор. Коробки отнесла наверх.
Одна коробка была набита книгами. Несколько книжек Агаты Кристи. «Краткий обзор простых ответов в чистой и прикладной математике» в двух томах, автор – Джордж Шубридж Гарр. «Principia Mathematica», или как там ее. Брошюрка с подозрительно германским звучанием – «О вычислимых числах применительно к Entscheidungsproblem», надписанная «Тому, с глубоким уважением. Алан». Были еще книги по математике: одна, сильно зачитанная и полная закладок – автобусные и трамвайные билеты, салфетка с маркой пива и даже травинка, – рассыпалась на отдельные листы. Эта книжка упала, раскрывшись на жирно подчеркнутом месте: «… есть по крайней мере одна цель, которой настоящая математика может послужить в войне. Когда мир сошел с ума, математик может найти в математике ни с чем не сравнимое забвение. Ибо из всех искусств и наук математика является самой отвлеченной».
Что ж, последняя строчка достаточно справедлива, подумала хозяйка. Она закрыла книгу, повертела в руках и взглянула на корешок: Г. Х. Харди, «Апология математика», Кембридж Юниверсити Пресс.
В другой коробке тоже было мало интересного. Старая гравюра с изображением капеллы Кингз колледжа. Поставленный на одиннадцать часов дешевый будильник в черном фибровом футляре. Радиоприемник, академическая шапочка и пыльная мантия. Пузырек чернил. Телескоп. Номер «Таймс» от 23 декабря 1942 года с кроссвордом, заполненным двумя разными почерками – один очень мелкий и аккуратный, другой более округлый, видимо, женский. Сверху проставлены цифры 27. 12. 8. 15. И, наконец, на дне коробки карта, которая, когда она ее развернула, оказалась картой не Англии и даже (как она подозревала и втайне надеялась) не Германии, а картой ночного неба.
Хозяйка была настолько разочарована этой весьма неинтересной коллекцией, что, когда в половине первого ночи постучали в дверь и маленький человечек с северным говором доставил два чемодана, она даже не потрудилась их открыть и прямо свалила в пустую комнату.
Владелец вещей появился в девять часов утра в субботу. Позже она объяснила соседке, миссис Скрэтчвуд, что запомнила это время – по радио как раз заканчивалась церковная служба и вот вот должны были начаться последние известия. Он выглядел именно так, как она себе представляла. Небольшого роста. Худой. Ученый. На вид болезненный, оберегает руку, похоже, повредил. Небритый и бледный как… чуть было не сказала «как простыня», но белые простыни она видела только до войны, во всяком случае, в своем доме. Одежда приличная, но в страшном беспорядке: на пальто оторвана пуговица. Правда, довольно симпатичный. Вежливый Очень хорошо держится. Голос тихий. Сама она не имела детей, но будь у нее сын, он был бы примерно такого же возраста, что и постоялец. Словом, видно, что его надо подкормить.
Хозяйка придерживалась строгих правил в отношении платы. Всегда требовала за месяц вперед – разговор начинала прямо в вестибюле, до того как показывать комнату, – обычно возникал спор, и в конце концов она, ворча, соглашалась на две недели. Этот же заплатил без звука. Она запросила семь фунтов шесть шиллингов, он дал восемь фунтов и, когда она сделала вид, что нет сдачи, сказал:
– Хорошо, отдадите потом.
Когда она заикнулась о продовольственных карточках, он мгновение недоуменно смотрел на нее, потом спросил (и она запомнит это до конца жизни):
– Хотите сказать, эти?
«Хотите сказать, эти? » – повторяла она в изумлении. Словно он никогда их не видел! Отдал ей книжечку коричневых талонов – драгоценные бумажки, дающие право еженедельно получать четыре унции масла, восемь унций бекона, двенадцать унций сахара, – сказав, что она может распоряжаться ими, как хочет.
– Я ими никогда не пользовался.
К тому времени она находилась в таком смятении, что ничего не соображала. Боясь, как бы он не передумал, спрятала деньги и карточки в фартук и повела его наверх.
Теперь Этель Армстронг была готова первой признать, что пятая спальня в доходном доме не соответствовала лучшим ожиданиям. Она находилась в конце прохода за лестницей, единственную мебель составляли односпальная кровать и платяной шкаф. Комнатка была настолько мала, что дверь из за кровати полностью не открывалась. Залепленное сажей крошечное окошко выходило на бескрайнее пространство железнодорожных путей. За два с половиной года здесь перебывало три десятка постояльцев. Никто не задерживался больше двух месяцев, а некоторые вообще отказывались здесь ночевать. А этот сел на кровать между коробками и чемоданами и устало произнес:
– Очень мило, миссис Армстронг.
Она скороговоркой объяснила распорядок. Завтрак в семь утра, ужин в шесть тридцать вечера, для работающих во внеурочные часы на кухне оставляются «холодные закуски». В противоположном конце коридора одна ванная на пятерых постояльцев. Разрешается принимать одну ванну в неделю, напускать воды не выше пяти дюймов (на эмали помечено чертой), об очередности договариваться между собой. Для обогрева комнаты выдается пять кусков угля на вечер. Камин в гостиной внизу гасится ровно в девять вечера. Всякий, кого застанут стряпающим, пьющим спиртное или принимающим в номере гостей, особенно противоположного пола – здесь она слабо улыбнулась, – подлежит выселению, остаток платы конфискуется.
Она спросила, нет ли у него вопросов, на что он, к счастью, не ответил, потому что в этот момент не дальше, чем в сотне футов от окна, со скоростью шестьдесят миль в час, пронзительно свистя, промчался безостановочный курьерский. Комнатушку так затрясло, что миссис Армстронг на секунду с ужасом представила, как проваливается пол и они оба камнем летят вниз, мимо ее спальни, через посудомойню, и приземляются посреди окороков и банок с персиковым компотом, аккуратно разложенных в ее тайной пещере Аладдина – подвале.
– Хорошо, – заключила она, когда грохот (но не тряска) наконец затих. – Тогда желаю вам спокойного отдыха.

***

После того как шаги миссис Армстронг затихли внизу, Том Джерихо еще несколько минут сидел на краешке кровати. Потом снял пиджак и рубашку, осмотрел руку, в которой все еще пульсировала боль. Пониже локтя он заметил несколько небольших, со сливу, синяков. Вспомнил, кого всегда напоминал ему Скиннер: старосту Фейна в школе, сына епископа, который на перемене у себя в комнате бил тростью новичков, заставляя после экзекуции говорить: «Спасибо, Фейн».
В комнате было холодно, он дрожал, покрылся гусиной кожей. Чувствовал, что невыносимо устал. Открыл один из чемоданов, достал пижаму и быстро переоделся. Повесив пиджак, подумал было достать остальную одежду, но решил, что не стоит, – к завтрашнему утру его, может быть, уже не будет в Блетчли. Получается – он провел ладонью по лицу, – отдал восемь фунтов, больше недельной получки, за комнату, которая, по всей видимости, даже не потребуется. Платяной шкаф, когда он его открыл, затрясся, печально зазвенели плечики. Внутри разило нафталином. Джерихо быстро запихал туда коробки, задвинул под кровать чемоданы. Потом задернул занавески, улегся на комковатый матрас и с головой укрылся одеялами.
Три года Джерихо вел ночной образ жизни, вставал в темноте, ложился при свете, но так к этому и не привык. Лежа в постели и слушая отдаленные звуки субботнего утра, он чувствовал себя совсем больным. Внизу наполняли ванну. Чан с водой находился на чердаке прямо над головой, вода лилась с оглушительным шумом. Перед закрытыми глазами стояла карта Северной Атлантики. Джерихо открыл глаза: кровать мелко дрожала от проходящего поезда, который напомнил о Клэр. В 15. 06 с Юстонского вокзала в Лондоне, «с остановками в Уиллсдене, Уотфорде, Эпсли, Беркбэмстеде, Тринге, Чеддингтоне и Лейтон Баззарде, прибывающий в Блетчли в четыре пятнадцать», – даже теперь в памяти осталось объявление на вокзале и она, какой он увидел ее впервые.
Это, должно быть, было – когда? – через неделю после того, как раскололи Акулу. Во всяком случае, дня за два до Рождества. Ему, Логи, Паку и Этвуду было приказано лично явиться в учреждение на Бродвее, рядом со станцией метро «Сент Джеймс», откуда руководили делами Блетчли Парка. Сам С. произнес небольшую речь о важности их работы. В знак признания их «жизненно важной победы» и по указанию премьер министра каждый получил железное рукопожатие и чек на сто фунтов, выписанный на старинный и малоизвестный Сити банк. Потом, несколько смущенные, они попрощались на улице и разошлись каждый по своим делам: Логи отправился на ланч в Адмиралтействе, Пак – на свидание с девушкой, Этвуд пошел на концерт в Национальной портретной галерее, а Джерихо – обратно на Юстонский вокзал поспеть на поезд до Блетчли, с остановками в Уиллсдене, Уотфорде, Эпсли…
Теперь больше никаких чеков, подумал он. Как бы Черчилль не потребовал деньги обратно.
Миллион тонн грузов. Десять тысяч человек. Сорок шесть подводных лодок. И это лишь начало.
«Здесь все. Вся война».
Он повернулся лицом к стене.
Прошел еще один поезд, потом еще один. Кто то опять стал наливать ванну. На заднем дворе, прямо под окном, миссис Армстронг повесила на веревку ковер из гостиной и принялась энергично выколачивать, словно перед нею был задолжавший постоялец или назойливый инспектор из Министерства продовольствия.
На Джерихо навалился сон.

***

Сон – это память, а память – сон.
Полная людей платформа вокзала – металлические ограждения, под грязным стеклянным куполом мелькают крылья голубей. Из громкоговорителей льются металлические звуки рождественских песнопений. Холодный серый свет и пятна хаки.
Цепочка согнувшихся под тяжестью вещмешков солдат спешит к багажному вагону. Матрос целует беременную женщину в красной шляпке и шутливо похлопывает ее по заду. Школьники, едущие домой на рождественские каникулы, коммивояжеры в потертых пальто, две худые беспокойные мамаши в невзрачных шубках, высокая блондинка в хорошо сшитом длинном сером пальто, отделанном черным бархатом по воротнику и манжетам. Довоенное, подумал он, сейчас таких не шьют…
Она проходит мимо окна, и он чувствует, что она заметила его взгляд. Он смотрит на часы, захлопывает крышку и, подняв глаза, видит, как она входит в его купе. Все места заняты. Она в нерешительности останавливается. Он встает, уступая место. Благодарно улыбнувшись, она жестом показывает, что рядом достаточно места. Он, кивнув, с трудом втискивается на сиденье.
По всему поезду захлопываются двери, раздается свисток, и состав, потряхивая, трогается. На платформе размытые фигуры прощально машут руками.
Так тесно, что не пошевельнуться. До войны такой близости не потерпели бы, но теперь, во время бесконечных трудных поездок, мужчин и женщин постоянно швыряет друг на друга, часто в буквальном смысле. Ее бедро притиснуто к его так плотно, что он ощущает твердые мышцы и кость. Плечо тоже прижалось к его плечу. Ноги касаются ног. Чулок, шурша, трется о его икру. Он чувствует тепло ее тела, вдыхает запах ее духов.
Глядя мимо нее, он делает вид, что рассматривает проплывающие за окном уродливые дома. Она намного моложе, чем показалось сначала. В профиль ее лицо не из тех, что принято называть хорошенькими, однако оно привлекает твердыми энергичными чертами – он подумал, что к ее лицу подходит определение «благородное». Собранные сзади очень светлые волосы. Когда он пробует пошевельнуться, его локоть трется о ее грудь и ему кажется, что он сейчас помрет от смущения. Он без конца извиняется, но она, похоже, не замечает. У нее в руках номер газеты «Таймс», многократно сложенный, чтобы удобнее держать.
Купе набито до отказа. Солдаты разлеглись на полу и забили коридор. Обняв вещмешок, будто возлюбленную, на багажной полке спит капрал королевских военно воздушных сил. Кто то начинает похрапывать. В воздухе стоит терпкий запах дешевых сигарет и немытых тел. Но постепенно для Джерихо все это исчезает. Когда они касаются друг друга, его кожу обжигает огнем. Икры болят от напряжения, от невозможности подвинуться ближе или отстраниться.
Ему хочется узнать, далеко ли она едет. Каждый раз, когда они останавливаются на одном из полустанков, он боится, что она сейчас выйдет. Но нет: она не отводит глаз от своего газетного квадратика. Скучные, однообразные окраины северного Лондона уступают место монотонным сельским пейзажам, однокрасочным в сумерках декабрьского полудня: мерзлые луга без скотины, голые деревья, разбросанные темные полосы живых изгородей, пустые тропинки, крошечные деревушки с дымящимися трубами, бросающиеся в глаза, как мазки сажи на белом фоне.
Проходит час. Они проехали Лейтон Баззард, до Блетчли пять минут, когда она вдруг выпалила:
– Немецкий город отчасти по французски не в согласии с Хамельном.
Он не уверен, что правильно ее расслышал или что ее слова вообще относились к нему.
– Извините?
– Немецкий город отчасти по французски не в согласии с Хамельном, – повторяет она, словно недоумку. – Семь по вертикали. Восемь букв.
– Ах, вот что, – отвечает он. – Ратисбон.
– Как вы угадали? Не думаю, чтобы когда нибудь слышала. – Она оборачивается к нему. Крупные черты лица – острый нос, большой рот, – но его притягивают глаза. Они серые – холодного серого цвета, без намека на голубизну. Они, решает он, размышляя позднее, не сизоватого или жемчужного оттенка, а цвета тучи, готовой разразиться снегопадом.
– Это кафедральный город. По моему, на Дунае. Отчасти по французски – очевидно, bon (хорошо). Не в согласии с Хамельном. Это просто. Хамельн – Волшебный дудочник – крысы. Rat is bon. Rat is good. Крыса – это хорошо. В Хамельне так не думают.
Он смеется, потом резко замолкает. Что он несет, разболтался, как идиот.
– Fill up ten (Заполните десять). Девять букв.
– Это анаграмма, – моментально отвечает он. – Plentiful (обильный).
Удивленно покачивая головой и улыбаясь, она заполняет клеточки кроссворда.
– Как это у вас так быстро получается?
– Это нетрудно. Надо вникнуть в их манеру мыслить, подбирать синонимы. Можно мне?
Он протягивает руку за газетой и карандашом. Думая над кроссвордом, он в то же время изучающе наблюдает за ней – как она достает из сумочки сигарету и закуривает; чуть наклонив голову к плечу, смотрит на него. «Астра, Тассо, цветок, ландо… » В первый и единственный раз за все время их связи он полностью владеет собой, и ко времени, когда он, вписав в клеточки тридцать слов, вернул ей газету, они медленно проезжают предместья небольшого городка, мимо маленьких садиков и высоких труб. За ее головой видны давно знакомые веревки с развешанным бельем, выкопанные бомбоубежища, огородные участки, почерневшие от проходящих поездов кирпичные домишки. В купе темнеет – они въезжают под железный навес вокзала.
– Блетчли, – объявляет проводник. – Станция Блетчли.
– К сожалению, моя остановка, – говорит он.
– Да, – отвечает она, задумчиво глядя на решенный кроссворд, потом улыбается. – Да. Знаете, я догадывалась.
– Мистер Джерихо! – зовет кто то. – Мистер Джерихо!

***

– Мистер Джерихо!
Он открывает глаза. На мгновение не может понять, где он. Неясные очертания платяного шкафа в сумерках можно принять за вора.
– Да, – садится он на незнакомой постели. – Извините. Миссис Армстронг?
– Мистер Джерихо, четверть седьмого, – кричит она с середины лестницы. – Ужинать будете?
Четверть седьмого? В комнате почти темно. Достал из под подушки часы, щелкнул крышкой. К своему удивлению, понял, что проспал весь день.
– Было бы совсем неплохо, миссис Армстронг. Благодарю вас.
Сон был тревожно отчетлив – несомненно более материален, чем эта призрачная комната. Сбросив одеяла и став голыми ногами на холодный пол, он испытал ощущение, словно находится где то меж двух миров. Им овладела странная уверенность, что Клэр о нем думала и его подсознание, наподобие радиоприемника, ловило идущие от нее сигналы. Дикая мысль для математика, рационалиста, но он никак не мог от нее избавиться. Отыскав мешочек с туалетными принадлежностями, накинул на пижаму пальто.
Из ванной на втором этаже выскользнула фигура в голубом фланелевом халате и с белыми бумажными бигуди в волосах. Джерихо вежливо кивнул. Женщина, в замешательстве взвизгнув, помчалась по коридору. Джерихо разложил туалетные принадлежности: кусочек карболового мыла, безопасную бритву с лезвием полугодовой давности, деревянную зубную щетку со стершейся вконец щетиной, почти пустую банку розового зубного порошка. Краны гудели. Горячей воды не было. Минут десять он скреб подбородок, пока кожа не покраснела и не покрылась капельками крови. Вот где скрываются подлинные бедствия войны, думал он, промокая лицо грубым полотенцем: в мелочах, в тысяче мелких унижений из за вечной нехватки туалетной бумаги, мыла, спичек, чистой одежды, невозможности помыться. Гражданское население доведено до нищеты. От людей пахло – вот в чем была правда войны. Над Британскими островами, словно отвратительный туман, висел кислый запах немытых тел.
В столовой было еще двое постояльцев – мисс Джоби и мистер Боннимен. В ожидании ужина завязался сдержанный разговор. Мисс Джоби была в черном, на груди брошь с камеей. Боннимен в зеленоватом твидовом костюме, с набором авторучек в нагрудном кармане. Должно быть, инженер из отделения бомбочек, предположил Джерихо. Дверь кухни распахнулась – вошла миссис Армстронг с тарелками.
– Вот и мы, – прошептал Боннимен. – Держись, старина.
– Брось, Артур, больше не заводи ее, – попросила мисс Джоби, игриво ущипнув его за руку, на что Боннимен скользнул рукой под стол и стиснул ее коленку. Джерихо, сделав вид, что не замечает, принялся разливать по стаканам воду.
– Картофельный пирог, – с вызовом объявила миссис Армстронг. – С подливкой. И картофелем.
Они молча созерцали дымящиеся тарелки.
– Довольно, э э, солидно, – нарушил молчание Джерихо.
Ужин прошел в молчании. На сладкое было что то вроде печеного яблока с заварным кремом. Когда с ним было покончено, Боннимен, закурив трубку, объявил, что по случаю субботнего вечера они с мисс Джоби отправляются в кабачок «Восемь колокольчиков», что на Букингем роуд.
– Разумеется, мы будем рады, если вы присоединитесь к нам, – сказал он таким тоном, из которого Джерихо заключил, что ему будут не очень рады. – У вас есть какие нибудь планы?
– Очень любезно с вашей стороны, но у меня действительно есть планы. Вернее, план.
Когда они ушли, Джерихо помог миссис Армстронг убрать со стола, потом пошел на задний двор проверить велосипед. Почти совсем стемнело, свежесть воздуха обещала мороз. Огни были в порядке. Он очистил от грязи установленное правилами белое пятно на крыле и подкачал шины.
К восьми часам он был у себя в комнате. В половине одиннадцатого миссис Армстронг уже собиралась отложить вязанье и пойти спать, как услыхала, что он спускается по лестнице. Приоткрыв дверь, успела рассмотреть, как Джерихо торопливо прошел по коридору и исчез в темноте.

2

Луна бросила вызов затемнению и голубым прожектором освещала замерзшие поля. Для езды на велосипеде света вполне хватало. Джерихо, приподнявшись с седла, тяжело нажимал на педали. Велосипед, виляя из стороны в сторону, поднимался вверх по уходящей из Блетчли дороге, догоняя отчетливо видную на ней собственную тень. Издалека доносился гул возвращающегося бомбардировщика.
Дорога начала выравниваться, и он опустился в седло. Несмотря на подкачку, шины оставались полуспущенными, колеса и цепь без смазки прокручивались с трудом. Ехать было тяжело, но Джерихо не обращал на это внимания. Главное, что он действовал. Все равно как при расшифровке. Какой бы безнадежной ни казалась ситуация, правилом было всегда хоть что нибудь делать. Ни одна шифрограмма, говорил Алан Тьюринг, не была расшифрована одним лишь бессмысленным взглядом.
Джерихо проехал около двух миль по тропинке, продолжавшей отлого подниматься к Шенли Брук Енд. Это была скорее даже не деревня, а крошечное селение из дюжины домишек, в большинстве своем хижин батраков. Спрятавшихся в небольшой ложбине домов не было видно, но на повороте тропы до него донесся запах древесного дыма, давая знать, что теперь уже близко.
Слева, не доезжая селения, в живой изгороди из боярышника Джерихо увидел проход, откуда неровная дорожка вела к стоявшему на отшибе домику. Свернув на нее. Том затормозил, скользя ногами по замерзшей грязи. С ближайшей ветки снялась невероятно крупная белая сова и, бесшумно взмахивая крыльями, полетела через поле. Джерихо, прищурившись, вглядывался в сторону дома. То ли ему кажется, то ли в нижнем окне действительно проглядывает свет? Сойдя с велосипеда, повел его к дому.
Его не покидало ощущение удивительного спокойствия. Над соломенной крышей рассыпались яркие, словно городские огни, созвездия: Малая Медведица и Полярная звезда, Пегас и Цефей, приплюснутая «М» Кассиопеи с проплывающим через нее Млечным Путем. Ни одного отблеска с земли, заслоняющего их сияние. В пользу затемнения можно сказать хотя бы то, подумал Джерихо, что оно вернуло нам звезды.
Дверь была крепкая, обитая железом. Стучаться в такую – все равно что колотить по камню. Через полминуты он постучал снова.
– Клэр? – позвал он. – Клэр? Молчание, потом:
– Кто там?
– Это я, Том.
Джерихо перевел дух и напрягся, будто ожидая удара. Ручка повернулась, и дверь слегка приоткрылась, как раз настолько, чтобы можно было разглядеть темноволосую женщину лет тридцати, ростом с Джерихо. Очки в круглой оправе, теплое пальто, в руках молитвенник.
– Да?
На мгновение он потерял дар речи.
– Извините, – наконец произнес он, – я ищу Клэр.
– Ее нет.
– Нет? – упавшим голосом повторил Джерихо. Теперь он вспомнил, что Клэр жила вдвоем с женщиной, которую звали Эстер Уоллес («работает в шестом бараке, просто душка»), но почему то поначалу начисто о ней забыл. Она не показалась Джерихо слишком приятной. Худое лицо, словно ножом, разделенное пополам острым носом. Волосы стянуты назад, открывая нахмуренный лоб. – Я Том Джерихо. – Никакой реакции. – Клэр, возможно, упоминала обо мне?
– Я передам, что вы приходили.
– Она скоро вернется?
– Простите, не знаю.
Она стала закрывать дверь. Джерихо подставил ногу.
– Послушайте, я понимаю, что это ужасно невежливо с моей стороны, но не позволили бы вы мне войти и подождать?
Женщина бросила взгляд на его ногу, потом на лицо.
– К сожалению, это невозможно. Всего хорошего, мистер Джерихо, – и с силой захлопнула дверь.
Джерихо сошел на тропинку. Такая случайность в его планах не предусматривалась. Он посмотрел на часы. Начало двенадцатого. Поднял велосипед и направился назад к тропинке, но в последний момент, вместо того чтобы выйти наружу, свернул налево и пошел вдоль изгороди. Положил велосипед на землю и, зайдя в тень, стал ждать.
Спустя примерно десять минут дверь открылась и захлопнулась и он услыхал, как по камням застучали колеса велосипеда. Он угадал: мисс Уоллес была одета, чтобы выйти из дома, потому что работала в ночную смену. Прыгая из стороны в сторону, навстречу ему двигался тонкий желтый лучик. Энергично двигая коленями, широко расставив угловатые, как старый зонтик, локти, мисс Уоллес проехала по освещенной стороне футах в двадцати от него. У выезда на тропинку она остановилась и надела на руку светящуюся повязку. Джерихо вжался поглубже в боярышник. Через полминуты она уехала. Прождав еще целых пятнадцать минут, на случай если она что нибудь забыла, он снова направился к домику.
Ключ был всего один – большой, вычурный, вполне годившийся к вратам собора. Джерихо вспомнил, что прятали его под куском черепицы у цветочной урны. Дверь от сырости покоробилась и открывалась с усилием, процарапывая дугу на каменном полу. Положив ключ на место, он, прежде чем включить свет, плотно прикрыл дверь.
Он был здесь лишь однажды, но запомнить расположение комнат не составляло труда. Два помещения на первом этаже: небольшая гостиная с низким потолком и кухня прямо напротив. Узкая лестница слева ведет на маленькую площадку. Прямо, окнами на тропинку, спальня Клэр. Спальня Эстер выходит на заднюю сторону. Уборной служит химический туалет снаружи, рядом с задней дверью, открывающейся из кухни. Ванной нет. В чулане рядом с кухней стоит оцинкованное корыто. Моются перед печкой. В доме холодно, тесно, пахнет плесенью. Удивительно, как Клэр может это терпеть.
«Но, дорогой, это же намного лучше, чем выслушивать какую нибудь хозяйку, указывающую тебе, что можно… »
Джерихо сделал несколько шагов по выношенному ковру и остановился. Впервые почувствовал себя не в своей тарелке. Куда ни посмотришь – всюду свидетельства того, что здесь вполне довольны жизнью и без него: разнокалиберная синяя с белым посуда в кухонном шкафу, ваза с букетом нарциссов, стопка довоенных номеров «Вог», даже набор мебели (уютно расставленные у камина два кресла и диван). Каждая мелочь казалась продуманной и значительной.
Ему здесь нечего делать.
В этот момент он чуть не ушел. Его остановила лишь сентиментальная мысль, что ему по существу некуда идти. В Парк? На Альбион стрит? В свой колледж? Жизнь – лабиринт, полный тупиков.
Лучше держаться здесь, решил он, чем снова убегать. Она должна скоро вернуться.
Боже, до чего же холодно! Он промерз до костей. Ходил взад вперед по тесной комнате, пригибаясь, чтобы не задеть массивные балки. В камине заметил побелевший пепел да несколько обугленных кусков дерева. Сел сначала в одно кресло, потом в другое. Теперь он находился лицом к двери. Справа стоял диван. Потертая розовая шелковая обивка, продавленные подушки с торчащими перьями. Пружины ослабли, и, если сядешь, окажешься почти на полу. Подняться с него стоит больших усилий. Джерихо помнил этот диван и теперь долго смотрел на него, как солдат на поле боя, где была безвозвратно проиграна война.

***

Они вместе выходят из поезда и идут по тротуару в сторону Парка. Слева – спортивная площадка, вспаханная и разбитая на огородные участки в ходе кампании «Копай для победы». Справа, за внешним забором, знакомое беспорядочное скопление приземистых зданий. Люди, стараясь согреться, ускоряют шаги. Сырой туманный декабрьский день растворяется в сумерках.
Она рассказывает, что ездила в Лондон отпраздновать день рождения. Как он думает, сколько ей?
Он не имеет никакого представления. Пожалуй, восемнадцать?
Двадцать, – торжествующе заявляет она, – старуха. А что он делает в городе?
Разумеется, он не может сказать. Так, дела, отвечает он. Просто дела.
Извините, говорит она, ей не стоило спрашивать. Она все еще не может привыкнуть ко всем этим «следует знать». В Парке она три месяца, и ей здесь страшно не нравится. Отец работает в Форин Оффис и устроил ее сюда по знакомству, чтобы не болталась без дела. А он давно здесь?
Три года, говорит Джерихо, пусть не беспокоится, потом станет лучше.
А а, отвечает она, ему легко говорить, у него, конечно, какое нибудь интересное дело.
Не очень, говорит он, но потом, подумав, что может показаться скучным, добавляет:
– Вообще то, по моему, довольно интересное.
По правде говоря, он затрудняется поддерживать разговор. Он смущается даже от того, что идет рядом с нею. Они замолкают.
На доске объявлений у главного входа афиша «Музыкального приношения» Баха в исполнении Музыкального общества Блетчли Парка.
– О о, только посмотрите, – говорит она. – Обожаю Баха.
И Джерихо с неподдельным воодушевлением отвечает, что Бах и его любимый композитор. Испытывая признательность за то, что наконец нашел, о чем поговорить, он пускается в длинные рассуждения о шестичастной фуге «Музыкальное приношение», которую, как полагают. Бах сымпровизировал для короля Фридриха Великого, – подвиг, равноценный победе в сеансе одновременной игры вслепую на всех шестидесяти досках. Может, она знает, что посвящение Баха королю – Regis lussu Cantio et Reliqua Canonica Arte Resoluta – представляет собой акростих, начальные буквы которого, довольно интересно, составляют слово « ricercar», что означает «искать»?
Нет, как ни странно, она ничего такого не знает.
Под этот все более безрассудный монолог они доходят до бараков, где останавливаются и, после еще одной неловкой паузы, знакомятся. Она протягивает руку, теплую и крепкую, но ногти – просто кошмар – обкусаны до мяса. Ее фамилия Ромилли. Клэр Ромилли. Приятно звучит. Клэр Ромилли. Он желает ей счастливого Рождества и поворачивается уходить, но она его окликает. Она надеется, что он не сочтет это нескромным, но не хотел бы он пойти с ней на концерт?
Он не уверен, не знает…
Она пишет на газете, как раз над кроссвордом, число и время – 27. 12. 8. 15. й вкладывает ему в руки. Билеты она купит. Там и встретятся.
– Пожалуйста, не говорите «нет».
И, прежде чем он находит отговорку, она исчезает.
Вечером 27 декабря его смена, но он не знает, где ее найти, чтобы сказать, что не сможет. Да и незачем говорить, он видит, что ему хочется пойти. Так что он требует услугу за услугу, которую когда то оказал Артуру де Бруку, и ждет у зала. Ждет, ждет и ждет. Наконец, когда все уже вошли и он собирается уходить, она, виновато улыбаясь, выбегает из темноты.
Концерт лучше, чем он ожидал. Все музыканты квинтета работают в Парке и в свое время играли профессионально. Особенно хорош клавесинист. Женщины в зале в вечерних платьях, мужчины в костюмах. Неожиданно, и впервые, насколько он помнит, кажется, что война где то далеко. При последних замирающих звуках третьего канона (per Motum contrarium) он осмеливается взглянуть на Клэр и обнаруживает, что она смотрит на него. Она касается его руки, и к началу четвертого канона (per Augmentationem, contrario Motu) он окончательно погиб.
После концерта ему нужно возвращаться в барак: обещал вернуться до полуночи.
– Бедный мистер Джерихо, – говорит она, – ну прямо как Золушка.
Но по ее предложению на следующей неделе они встречаются вновь, на концерте Шопена, и после него идут пешком выпить какао в привокзальном буфете.
– Итак, – говорит она, когда он возвращается от стойки с двумя чашками бурой пены, – сколько мне дозволено о вас знать?
– Обо мне? О, я большой зануда, со мной скучно.
– Я совсем не нахожу вас скучным. Вообще то до меня дошли слухи, что вы довольно остроумны. – Клэр закуривает, и Джерихо снова замечает особенную манеру курить: она заглатывает дым, а потом, откинув голову, выпускает его через нос. Что это, новая мода? – Полагаю, вы женаты? – спрашивает она.
Он чуть не захлебнулся какао.
– Слава богу, нет. Я хочу сказать, что вряд ли…
– Невеста ? Подружка ?
– А теперь вы меня поддразниваете, – констатирует он, доставая платок и вытирая подбородок.
– Братья? Сестры?
– Нет, нет.
– Родители? Даже у вас должны быть родители.
– Жива только мать.
– А у меня только отец, – говорит она. – Мама умерла.
– Ужасно. Мне так жаль вас. Должен сказать, моя мать еще полна жизни.
Эта неторопливая беседа доставляет ему не испытанное до сих пор наслаждение говорить о себе. Она не спускает своих серых глаз с его лица. В темноте мимо проходят поезда, обдавая их сажей и горячим паром. Входят и выходят пассажиры. «Наплевать, что света нет, – выводит певец в висящем в углу громкоговорителе. – Луну им не закрыть… » Он рассказывает ей о том, чем прежде ни с кем не делился: о смерти отца, втором замужестве матери, об отчиме (бизнесмене, которого он недолюбливает), об открытии для себя астрономии, потом математики…
– А нынешняя работа? – спрашивает она. – Вы ею довольны?
– Доволен ли? – Грея о стакан руки, Джерихо обдумывает ответ. – Не сказал бы, что доволен. Слишком высокие требования – я бы сказал, пугает.
– Пугает? – В огромных глазах интерес. – В каком смысле ?
– Что может произойти… (Рисуешься, одергивает он себя, перестань.) … что может произойти, если ошибешься.
Она снова закуривает.
– Вы из восьмого барака, верно? Там ведь военно морское отделение?
Он обрывает разговор и быстро оглядывается. За соседним столиком, держась за руки, шепчется еще одна парочка. Четверо летчиков играют в карты. Буфетчица в засаленном фартуке вытирает стойку. Похоже, никто не слышал.
– Кстати, – оживился он, – вы напомнили, что мне, пожалуй, пора возвращаться.
На углу Черч Грин роуд и Уилтон авеню она чмокнула его в щеку.
На следующей неделе был Шуман, а потом мясной пудинг с почками и фруктовый рулет в ресторане «Британский» на Блетчли роуд (одиннадцать пенсов за два блюда). На этот раз пришел ее черед рассказывать. Клэр, по ее словам, было шесть, когда мать умерла; пришлось ездить с отцом по посольствам. Череда нянек и гувернанток. По крайней мере, выучила несколько языков. Хотела поступить в женский корпус королевских ВМС, но отец не пустил.
Джерихо спрашивает, как было в Лондоне во время «блитца».
– О, вообще то очень весело. Было куда пойти. Милрой, «Четыре сотни». Какое то веселье безысходности. Всем нам пришлось учиться жить сегодняшним днем, не так ли?
При прощании она снова целует его, губы у одной щеки, прохладная ладошка у другой.
Задним числом можно сказать, что примерно в то время, в середине января, ему следовало бы начать вести записи симптомов, поскольку именно тогда его устоявшиеся привычки стали куда то улетучиваться. Просыпался в приподнятом настроении. Насвистывая, вбегал в барак. Между сменами, прихватив хлеба для уток, подолгу гулял вокруг озера – просто ради моциона, убеждал он себя, но в действительности искал ее в толпе глазами. Дважды он видел ее, а один раз она заметила его и помахала рукой.
Во время четвертого (вернее, пятого, если считать встречу в поезде) свидания она настаивает, чтобы они побывали где нибудь еще, и они идут в местный кинотеатр на Хай стрит посмотреть новую картину с Ноэлем Коуардом, «Повесть об одном корабле».
– Ты в самом деле ни разу здесь не был?
Они становятся в очередь за билетами. Фильм идет всего один день, и очередь загибается за угол на Эйлсбери стрит.
– Откровенно говоря, да.
– Боже мой, Том, какой ты смешной! По моему, не будь в Блетчли киношки, я бы умерла со скуки.
Они садятся в задний ряд. Клэр берет его за руку. В луче проектора сине серый калейдоскоп табачного дыма и пыли. Парочка рядом целуется. Женщина хихикает. Звуки фанфар открывают киножурнал. На экране длинные колонны бредущих в снегу немецких военнопленных – невообразимое количество. Возбужденный голос диктора сообщает о прорыве Красной Армии на восточном фронте. Появляется Сталин, под громкие аплодисменты вручающий ордена. «Да здравствует дядюшка Джо! » – восклицает кто то. Свет загорается, снова гаснет, и Клэр сжимает ему руку. Начинается основной фильм – «Повесть об одном корабле» – с Коуардом в роли невероятно обходительного капитана военного корабля. Атмосфера сдерживаемого напряжения. «Горит судно, несущее зеленый три ноль… Сэр, по правому борту след торпеды… Продолжать огонь… » В разгар сражения Джерихо вглядывается в мелькающие на восхищенных лицах отблески экранных взрывов, и его вдруг осеняет, что он сам – частица всего этого, далекая, но жизненно важная частица, и никто об этом не знает и никогда не узнает… После финальных титров в динамике раздается «Боже, храни короля», и все встают. Многие зрители под впечатлением фильма начинают петь.
Они оставили велосипеды в конце переулка рядом с кинотеатром. Чуть подальше о стену трется странная фигура. Подойдя поближе, они видят, что это солдат, обернувший шинелью девушку. Она стоит спиной к стене. Из тени, словно прячущийся в норе зверек, на них выглядывает белое личико. Пока Клэр и Джерихо забирают велосипеды, телодвижения прекращаются, а потом начинаются снова.
– Как то странно себя ведут, – замечает он, не подумав. К его удивлению, Клэр заливается смехом.
– В чем дело ?
– Так, ни в чем, – отвечает она.
Они стоят на тротуаре с велосипедами, пропуская грохочущий армейский грузовик с затененными фарами, направляющийся к северу по Уотлинг стрит. Клэр перестает смеяться.
– Знаешь, поедем посмотреть, где я живу, – чуть ли не умоляет она. – Еще не поздно. Мне так хочется показать тебе свой домик.
Он не может найти отговорки, да ему и не хочется ничего придумывать.
Они едут по городу, мимо Парка. Клэр показывает дорогу. Минут пятнадцать двигаются молча, и он начинает думать, далеко ли она его везет. Наконец, когда они уже трясутся по дорожке, ведущей к домику, она кричит через плечо:
– Разве не идеальное гнездышко ?
– Э э, дорога не наезжена.
– Фу, противный, – она делает вид, что обиделась. Потом рассказывает, как наткнулась на этот заброшенный дом, как упросила его хозяина, фермера, сдать дом в аренду. Внутри стоит когда то пышная, а ныне ветхая мебель, привезенная из Кенсингтона, из тетушкиного дома, который бросили во время бомбежек, да так туда и не вернулись.
Лестница угрожающе скрипит, и Джерихо опасается, как бы она под двойным весом не отвалилась от стены. Дом – промерзшая насквозь развалина.
– А здесь я сплю, – объявляет она, и он следом за ней заходит в комнату в розовых и кремовых тонах, словно большой гардероб, заваленную довоенными шелками, мехами и перьями. Под ногами со стуком выскакивает незакрепленная половица. В глазах рябит от множества мелочей, шляпных и обувных коробок, женских украшений, флаконов и баночек с косметикой… Она сбрасывает на пол пальто и падает плашмя на постель, потом, опершись на локоть, скидывает туфли. Похоже, ее что то забавляет.
– А что там? – Джерихо, в смятении отступивший на лестничную площадку, смотрит еще на одну дверь.
– А а, это комната Эстер, – говорит она.
– Эстер ?
– Какой то злодей бюрократ узнал, где я живу, и заявил, что раз у меня есть еще одна спальная, я должна поделиться. Так появилась Эстер. Работает в шестом бараке. Просто душка. Чуточку без ума от меня. Можешь заглянуть. Она не будет возражать.
Джерихо стучит, никто не отвечает, и он открывает дверь. Тоже крошечная комнатка, но у этой спартанский вид, как в келье: кровать с латунными спинками, на умывальном столике кувшин и тазик, стопка книг на стуле. «Начальный курс немецкого языка» Эйблмена. Джерихо открывает. «Der Rhein ist etwas langer als die Elbe». Рейн немного длиннее Эльбы. Позади оглушительный стук половицы, и Клэр забирает у него книгу.
– Милый, не суй нос в чужие вещи. Это невежливо. Пойдем зажжем камин и выпьем.
Спустившись, он встает на колени у камина со свернутым в комок номером газеты «Таймс». Складывает кучкой растопку, засовывает сверху пару поленьев и поджигает бумагу. Тяга отличная, труба с ревом засасывает дым.
– Посмотри на себя, даже не снял пальто. Отряхивая пыль, Джерихо встает и оборачивается к ней. Серая юбка, темно синий кашемировый свитер, на бархатистой шее нитка молочно белых жемчужин – неизменный наряд англичанок, принадлежащих к высшему классу. Она каким то образом ухитряется одновременно выглядеть совсем юной и весьма зрелой.
– Иди сюда. Давай я.
Клэр ставит на столик бокалы и принимается расстегивать пальто.
– Том, не говори, – шепчет она, – не говори, что не понял, чем они занимались за кинотеатром.
Даже без туфель она одного с ним роста.
– Конечно, понял…
– В Лондоне все девушки называют это «поработать у стенки». Представляешь? Говорят, что так не забеременеешь…
Он, недолго думая, оборачивает ее своим пальто. Она обвивает его руками.

3

К черту! К черту! К черту!
Отбрасывая прочь воспоминания, он сорвался с кресла. Заметался по холодному каменному полу крошечной гостиной, забежал на кухню. Все подметено, вычищено, убрано. Это, должно быть, Эстер, а не Клэр, подумал он. Печка почти прогорела и была чуть теплой, но он удержался от соблазна подкинуть совок другой угля. Без четверти час. Где же она? Побрел обратно в гостиную, постоял, раздумывая, у лестницы и стал подниматься. Влажная стенная штукатурка шелушилась под пальцами. Он решил сначала осмотреть комнату Эстер. Там все было в точности как несколько недель назад. У кровати пара практичных туфель. В шкафу много темной одежды. Тот же самый учебник немецкого языка. «An seinen Ufern sind Berge, Felsen und malerische Schlosser aus den altesten Zeiten». На его берегах горы, скалы и живописные старинные замки. Закрыв книгу, Джерихо вышел на площадку.
И, наконец, открыл дверь в комнату Клэр. Теперь он совершенно отчетливо представлял, что собирается делать, хотя совесть подсказывала, что это нехорошо, а логика – что это глупо. В принципе он соглашался. Как любой воспитанный мальчик, он учил басни Эзопа, и ему было известно, что «подслушивающий ничего хорошего о себе не услышит», но разве, рассуждал он, открывая ящики стола, разве сия добродетельная мудрость кого нибудь остановила? Ему надо было увидеть письмо, дневник, записку – что угодно, лишь бы узнать почему… впрочем, шансы обрести покой в любом случае равнялись нулю. Где она? С другим мужчиной? Может, занимается тем, что лондонские девушки называют «поработать у стенки»?
Обезумев от злости, он начал действовать, как вломившийся в дом грабитель: вытаскивать и опрокидывать ящики, смахивать с полок украшения и безделушки, швырять на пол одежду, сбрасывать с постели одеяла и простыни, рвать матрас, поднимая при этом тучи пыли, пудры и страусиных перьев.
Минут десять спустя он забился в угол, положив голову на ворох шелка и мехов.
Ты развалина, – вспомнил слова Скиннера. – Конченый человек. Ты испортил игру. Может, найдешь хорошую девицу… более подходящую тебе, чем та особа, с которой ты встречался.
Скиннер о ней знал. Похоже, и Логи. Как он ее называл? «Неприступная блондинка»? Может быть, все знали? Пак, Этвуд, Бакстер – все?
Надо уходить отсюда, прочь от запаха ее косметики, от вида ее платьев.
Именно это решение изменило все, потому что только стоя на площадке, прислонившись спиной к стене и закрыв глаза, он вдруг понял, что упустил какую то вещь.
Неторопливо и обдуманно он вернулся в комнату. Тихо. Шагнул обратно через порог и снова вернулся. Опять тихо. Встал на колени. На полу был один из кенсингтонских тетушкиных ковров, нечто восточное, грязноватое и изрядно потертое. Всего два квадратных ярда. Джерихо скатал ковер и положил на кровать. Деревянные, просевшие и вытершиеся от времени половицы под ковром приколочены проржавевшими гвоздями, которые никто не трогал лет двести – за исключением одного места, где короткий отрезок старой доски, дюймов восемнадцати длиной, был прикреплен четырьмя новенькими блестящими шурупами. Джерихо торжествующе хлопнул ладонью по доске.
На что еще вы хотели бы обратить мое внимание, мистер Джерихо ?
На любопытный случай со скрипящей половицей.
Но половица не скрипела.
Это и был любопытный случай.
В царившем в спальне беспорядке невозможно было найти подходящий инструмент. Он спустился на кухню, отыскал там нож. С перламутровой ручкой и выгравированной на ней буквой «Р». В самый раз. Вприпрыжку промчался через гостиную. Кончик ножа подошел к шлице в головке шурупа, резьба отличная, шуруп вывернулся идеально. Точно так же и остальные три. Под половицей он обнаружил войлок и штукатурку потолка нижнего этажа. Потом углубление примерно в шесть дюймов. Джерихо снял пальто и пиджак, засучил рукав. Лег на пол и сунул руку в пустое пространство. Сначала не было ничего, кроме пригоршней мусора – главным образом, кусков старой штукатурки и обломков кирпича, – но он продолжал шарить, пока наконец не издал радостный возглас: рука нащупала бумагу.

***

Он разложил все вещи более или менее по своим местам. Развесил одежду, сложил белье и косынки в ящики и задвинул их обратно в комод красного дерева. Убрал украшения в кожаный футляр, остальные, вместе с флаконами, баночками и коробочками, в большинстве пустыми, искусно разложил по полочкам.
Делал все это машинально, как автомат. Сняв ковер, застелил постель, расправил пуховое одеяло, накрыл кружевным покрывалом. Сел на краешек кровати и оглядел комнату. Неплохо. Конечно, когда она станет искать свои вещи, то сразу увидит, что кто то в них копался, но на первый взгляд все выглядело, как прежде – если не считать дыры в полу. Он пока не знал, что с ней делать. Все зависело от того, возвращать радиоперехваты на место или нет. Джерихо достал их из под кровати и заново стал изучать.
Их было четыре, на стандартных листах, восемь на десять дюймов. Поднес один из них к свету. Дешевая бумага военного времени, которую в Блетчли расходовали тоннами. В переплетении грубых желтых волокон в сущности можно было увидеть мертвый лес: контуры листьев и черешков, слабые очертания коры и папоротников.
В верхнем левом углу каждой депеши были проставлены радиочастоты, на которых они передавались, – 12 260 килогерц, а в правом – время перехвата. Все четыре следовали одна за другой 4 марта, всего девять дней назад, с промежутками приблизительно в двадцать пять минут, с 9. 30 вечера и почти до полуночи. Каждая состояла из позывных – ADU, – за которыми следовали примерно две сотни пятизначных групп. Это уже само по себе представляло важный ключ, означавший, что, чьи бы эти депеши ни были, они не имели отношения к флоту: депеши германских военно морских сил передавались четырехзначными группами. Так что они предположительно относились к сухопутным или военно воздушным силам.
Она, должно быть, похитила их из третьего барака.
Чудовищный смысл открытия явился для Джерихо вторым убийственным ударом. Разложив на подушке радиоперехваты в порядке их поступления, он, подобно королевскому адвокату, всячески старался найти какое нибудь невинное объяснение. Глупое озорство? Возможно. Уж она то никогда не обращала внимания на секретность: во весь голос рассуждала о восьмом бараке в вокзальном буфете, хотела знать, чем там занимаются, пробовала рассказать ему, чем занимается она сама. Вызов? Тоже возможно. Она способна на все. Но эта дыра в полу, устроенная с холодным расчетом, притягивала взгляд, сводя на нет все доводы в ее защиту.
Звук шагов внизу вывел его из глубоких раздумий. Он вскочил.
Потом громко позвал: «Эй, кто там? » – в голосе было больше уверенности, чем на самом деле. Прокашлявшись, повторил: «Эй! » – и снова услышал шум, явно звук шагов, но теперь определенно снаружи. Почувствовал прилив адреналина. Быстро подбежал к двери спальной и выключил свет, так что теперь дом освещался только из гостиной. Если кто нибудь станет подниматься по лестнице, он сможет видеть силуэт, сам оставаясь в темноте. Но ничего не происходило. Может, пытаются проникнуть через заднюю дверь? Положение крайне уязвимое. Вздрагивая при каждом скрипе, он стал осторожно спускаться по лестнице. Его обдало холодным воздухом.
Входная дверь распахнута.
Одним махом он одолел последние шесть ступенек и выбежал наружу. Как раз вовремя, чтобы увидеть хвостовой огонек велосипеда, свернувшего с дорожки на тропу и исчезнувшего в темноте.
Он бросился следом, но через два десятка шагов отказался от этой затеи. Велосипедиста ему не догнать.
Мороз усиливался. Земля во всех направлениях светилась тускло голубым сиянием. К небу, будто кровеносные сосуды, поднимались ветви оголенных деревьев. На мерцающем льду отпечатались следы велосипедных шин: входной и выходящий. Он прошел по ним до двери. Здесь они заканчивались четкими отпечатками ног.
Четкие и крупные следы – мужские…
Дрожа от холода в рубашке с засученными рукавами, Джерихо постоял с полминуты, вглядываясь в следы. В ближайшей рощице кричала сова, издавая звуки, похожие на морзянку: тире тире тире точка, тире тире тире точка.
Он поспешил в дом.
Поднявшись наверх, свернул перехваты в тугой рулон. Прорвал зубами дырку в подкладке пальто и запихал туда депеши. Потом быстро привернул доску и расстелил ковер. Надел пиджак и пальто, везде выключил свет, запер дверь и положил ключ на место.
Его велосипед оставил на инее третий след.
Не доезжая тропинки, он остановился и оглянулся на темный силуэт домика, испытывая острое ощущение – глупо, подумал про себя, – что за ним следят. Огляделся вокруг. Порывом ветра качнуло деревья, рядом в терновнике зазвенели обледеневшие ветки.
Дрожа от холода, Джерихо взобрался на велосипед и направил его под гору, на юг, навстречу висевшим в ночном небе над Блетчли Парком Ориону, Проциону и, похожему на нож, созвездию Гидры.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art