Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Роберт Харрис - Enigma : ГЛАВА ВТОРАЯ. ШИФРОГРАММА

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Роберт Харрис - Enigma:ГЛАВА ВТОРАЯ. ШИФРОГРАММА

 

ШИФРОГРАММА: составленное в зашифрованном виде или в другой тайнописи сообщение, которое требует для прочтения ключ.
Лексикон шифровального дела («Совершенно секретно», Блетчли Парк, 1943)


1

Ночь хоть глаз выколи, холод собачий. Втиснутый в своем пальто в промерзший «ровер», Том Джерихо едва мог разглядеть пар изо рта или запотевшие стекла. Он протянул руку и, размазывая пальцами холодную влажную въевшуюся грязь, расчистил небольшой глазок. Фары время от времени выхватывали побеленные домики или затемненные гостиницы, однажды навстречу проследовала колонна грузовиков. Но по большей части машина шла будто в пустоте. Ни уличных фонарей, ни дорожных указателей, которые служили бы ориентирами, ни освещенных окон, ни даже мерцающего в темноте огонька спички. Они трое – последние из живых людей.
Логи захрапел через четверть часа после того, как оставили Кингз колледж; с каждым толчком его голова, кивая, все ниже падала на грудь, при этом он что то бормотал, будто полностью соглашаясь с самим собой. Один раз на крутом повороте его длинное туловище качнулось в сторону, и Джерихо пришлось легонько оттолкнуть его от себя.
Сидевший впереди Леверет не произнес ни слова; лишь когда Джерихо попросил его включить печку, ответил, что она не работает. Вел машину преувеличенно внимательно, лицо в нескольких дюймах от ветрового стекла, правая нога осторожно скользит между педалями тормоза и акселератора. Порой они двигались чуть быстрее пешехода, так что, хотя в дневное время до Блетчли можно было добраться часа за полтора, по подсчетам Джерихо, им бы сильно повезло, если бы удалось доехать раньше полуночи.
– На твоем месте я бы вздремнул, старина, – сказал Логи, пристраивая голову у него на плече. – Впереди долгая ночь.
Но Джерихо не спалось. Засунув руки поглубже в карманы пальто, он тщетно вглядывался в темноту.
Блетчли. Об этом месте думалось с отвращением. Даже само название было созвучно чему то противному, вроде блевотины. Почему из всех английских городов выбрали именно Блетчли? Четыре года назад он вообще не слыхал о таком месте. И, возможно, жил бы счастливо в полном неведении, не будь того бокала шерри в апартаментах Этвуда весной 1939 года.
Как это странно, как глупо и смешно – размышлять о предначертании судьбы и обнаружить, что все вертится вокруг двух трех унций светлого сухого хереса марки «манзанилла».
Сразу после того первого подхода Этвуд организовал Джерихо встречу с некими «друзьями» из Лондона. После этого Том в течение четырех месяцев ездил по пятницам утренним поездом в одно серое казенное здание рядом со станцией метро «Сент Джеймс». Здесь, в скудно обставленной комнате с классной доской и канцелярским столом, его посвятили в секреты шифровального дела. Как и предсказывал Тьюринг, оно его увлекло.
Он находил удовольствие в истории, всей, целиком, от древних рунических систем и ирландских кодов из Книги Баллимота с их экзотическими названиями («Змея сквозь вереск», «Сердечные томления поэта»), кодов Папы Сильвестра II и Хильдегарда фон Бингена, изобретения шифровального диска Альберти – первого многознакового шифра, – решеток кардинала Ришелье и вплоть до порожденных машиной тайн немецкой Энигмы, которые пессимистично считались неподдающимися расшифровке.
Ему очень нравился тайный словарь криптоанализа с его гомофонами и полифонами, диграфами, биграфами и нулями. Он изучал анализ повторяемости. Его обучали сложностям множественного кодирования, плакодам и эникодам. В начале августа 1939 года ему официально предложили должность в Государственной шифровальной школе с окладом в триста фунтов в год, велели вернуться в Кембридж и ждать развития событий. 1 сентября утром он услышал по радио, что немцы вторглись в Польшу. 3 сентября, в день, когда Англия объявила войну, в домик привратника пришла телеграмма: Джерихо приказывали на следующее утро явиться в место под названием Блетчли Парк.
Следуя приказу, он с рассветом покинул Кингз колледж, втиснувшись на место пассажира в стареньком спортивном автомобиле Этвуда. Блетчли оказался маленьким пристанционным городишкой эпохи королевы Виктории милях в пятидесяти к западу от Кембриджа. Любивший пустить пыль в глаза Этвуд настоял на том, чтобы убрать крышу, и пока они тряслись по узким улочкам, у Джерихо запечатлелись в памяти дым и копоть, маленькие уродливые стандартные домишки, черные трубы печей для обжига кирпича. Проехав под железнодорожным мостом, попали на узкую улочку и, мимо давших знак проезжать двух часовых, въехали в высокие ворота. Справа оказалась стриженая лужайка, спускавшаяся к обрамленному большими деревьями озеру. Слева находился большой особняк – длинное низкое уродливое, в поздневикторианском стиле, сооружение из красного кирпича и желтого камня, напомнившее Джерихо о госпитале для ветеранов, в котором умер отец. Он оглянулся, почти ожидая увидеть сестер в монашеских головных уборах, катающих в креслах несчастных пациентов.
– Видел такое безобразие, а? – взвизгнул от восторга Этвуд. – Построил один еврей. Биржевой маклер. Один из друзей Ллойд Джорджа.
С каждой фразой его голос повышался, вроде бы означая ужас, возраставший в зависимости от социальной ступени персонажей. Сделав безумно крутой разворот, Этвуд резко затормозил, разбрасывая гравий и чуть не сбив сапера, разматывавшего большой барабан электрокабеля.
Внутри, в обшитой панелью гостиной окнами на озеро, стоя пили кофе шестнадцать человек. Неожиданно для себя Джерихо узнал многих из них, смущенно и в то же время с приятным удивлением поглядывавших друг на друга. Значит, и тебя достали – было написано на лицах. Этвуд невозмутимо расхаживал между ними, здороваясь и отпуская остроты, на которые все считали себя обязанными улыбаться.
– Я не против повоевать с немцами. Да вот только неохота идти на войну из за этих противных полячишек, – обратился он к красивому, натянуто державшемуся молодому человеку с большим широким лбом и густыми волосами. – А вас как зовут?
– Паковский, – ответил молодой человек на безупречном английском. – Я и есть один из этих противных полячишек.
Тьюринг, поймав взгляд Джерихо, подмигнул.
Во второй половине дня шифроаналитиков разбили на группы. Тьюрингу было поручено работать с Паковским над переделкой бомбочки, гигантского декодирующего устройства, созданного в 1938 году в Польском шифровальном бюро великим мастером Марианом Режевским для борьбы с Энигмой. Джерихо послали в конюшню позади особняка анализировать шифрованные немецкие радиосообщения.
Какими необычными были эти первые девять месяцев войны, какими оторванными от действительности, какими – нелепо говорить так теперь – мирными! Шифроаналитики каждый день съезжались на велосипедах из своих нор в разбросанных вокруг города сельских гостиницах и на постоялых дворах. Обедали и ужинали вместе в особняке. По вечерам, прежде чем разъехаться по домам спать, играли в шахматы или прогуливались по территории. Было даже где потеряться – в оставшемся с викторианских времен лабиринте тисовых живых изгородей. Примерно каждые десять дней к ним присоединялся какой нибудь новичок: знаток классических языков, математик, хранитель музея, букинист – за каждого новобранца хлопотал уже работавший в Блетчли приятель.
На смену сухой туманной осени, кружащимся в небе черным как головешки грачам пришла словно сошедшая с рождественских открыток зима. Озеро замерзло. Под тяжестью снега поникли вязы. За окном конюшни клевал хлебные крошки дрозд.
Работа у Джерихо была приятной и носила чисто теоретический характер. Три четыре раза в день во двор позади большого дома с грохотом въезжал на мотоцикле посыльный с сумкой перехваченных немецких шифровок. Джерихо сортировал их по частотам и позывным и помечал на картах цветными мелками: красным – шифровки люфтваффе, зеленым – немецкой армии, пока постепенно из общей мешанины не вырисовывались очертания. Отмеченные на стене конюшни радиостанции одной сети, которые переговаривались между собой, образовывали внутри круга узор из пересекающихся линий. Сети, в которых существовала лишь двусторонняя связь между центром и периферийными станциями, напоминали звезды. Круговые сети и звездные сети. Kreis und Stern.
Эта идиллия длилась восемь месяцев, до германского наступления в мае 1940 года. До той поры у шифроаналитиков едва набиралось материала, чтобы всерьез начать наступление на Энигму. Но когда вермахт пронесся по Голландии, Бельгии и Франции, легкая болтовня по радио превратилась в рев. Объем доставляемых посыльными радиоперехватов возрос с трех четырех сумок до тридцати сорока, а потом до сотни, до двух сотен.
Однажды утром, через неделю после того как это началось, кто то тронул Джерихо за локоть. Обернувшись, он увидел улыбающегося Тьюринга.
– Хочу тебя кое с кем познакомить, Том.
– Откровенно говоря, Алан, я сейчас довольно занят.
– Ее зовут Агнес. Убежден, что тебе нужно с ней познакомиться.
Джерихо чуть было не отказался. Через год он бы отказался, но в то время он все еще слишком благоговел перед Тьюрингом, чтобы его не слушать. Сняв со спинки стула пиджак, накинул на плечи и вышел на майское солнце.
К этому времени Парк уже начал изменяться. Большинство деревьев на берегу озера пришлось вырубить, чтобы расчистить место для нескольких больших деревянных бараков. Лабиринт из живых изгородей выкорчевали и на его месте поставили низкое кирпичное здание. Возле него собралась сейчас небольшая толпа шифроаналитиков. Изнутри раздавался шум, какого Джерихо никогда раньше не слышал: жужжание и стук, нечто среднее между работой ткацкого станка и печатной машины. Он вошел в дверь следом за Тьюрингом. В помещении, отдаваясь от побеленных стен и потолка из гофрированного железа, стоял оглушительный грохот. Вдоль стен, не сводя глаз с огромной машины, набитой вращающимися барабанами, стояли бригадир, коммодор ВВС, двое мужчин в спецовках и испуганно затыкавшая уши сотрудница из женского корпуса. По верху машины бегали голубые змейки электрических разрядов. Шипение, запах горячего масла и нагретого металла.
– Это реконструированная польская бомбочка, – объяснил Тьюринг. – Думал назвать ее Агнес, – продолжал он, ласково касаясь металлической рамы длинными бледными пальцами. Оглушительный удар заставил отдернуть руку. – Надеюсь, она работает нормально..
О да, подумал Джерихо, расчищая еще один глазок на стекле, да, машина работала нормально.
Из под облака выглянула луна, ненадолго осветив Большую северную автомагистраль. Джерихо закрыл глаза.
Машина работала нормально, и после этого мир стал иным.

***

Джерихо, должно быть, незаметно для себя уснул, потому что когда открыл глаза, Логи уже сидел, а «ровер» проезжал через небольшой город. По прежнему было темно и поначалу не понятно, где они едут. Но когда миновали ряд лавок и свет фар мелькнул по афишам местного кинотеатра (Смотрите сегодня: «Моряки дошли до цели», «Я где нибудь тебя найду»), Джерихо уныло пробормотал:
– Блетчли.
– Совершенно верно, черт побери, – подтвердил Логи.
По Виктория роуд, мимо муниципалитета, мимо школы… Дорога повернула, и вдали над тротуарами, приближаясь к ним, неожиданно замелькали мириады светлячков. Джерихо провел руками по лицу, чувствуя, как онемели пальцы. Чуть кружилась голова.
– Который час?
– Полночь, – ответил Логи. – Смена. Мелькавшие пятнышки были светом карманных фонариков.
Джерихо прикинул, что в настоящее время в Парке занято пять шесть тысяч человек. Работают круглосуточно, в три смены по восемь часов: с полуночи до восьми, с восьми до четырех, с четырех до полуночи. Значит, сейчас на ногах, можно сказать, около четырех тысяч человек – половина идет со смены, половина скоро приступит к работе. Когда «ровер» свернул на дорогу, ведущую к главному входу, стало практически невозможно проехать и ярда, кого нибудь не задев. Леверет, что то выкрикивая и нажимая на клаксон, то и дело высовывался из окна. Толпа выплеснулась на проезжую часть – в большинстве пешеходы, остальные на велосипедах. Сквозь толпу пробивалась и колонна автобусов. Два к одному, подумал Джерихо, что Клэр тоже среди этих людей. Его вдруг охватило желание сжаться в комок на сиденье, спрятать голову, выбраться отсюда.
Логи с любопытством посмотрел на него.
– Ты уверен, что потянешь, старина?
– Я в полном порядке. Просто… трудно представить, что все начиналось с нас шестнадцати.
– Здорово, правда? А на следующий год будет еще в два раза больше, – с гордостью заявил Логи и тут же испуганно вскрикнул: – Бога ради, Леверет, гляди, куда едешь, чуть не переехал вон ту леди!
В свете фар рассерженно крутила головой блондинка. Джерихо чуть не стало дурно. Но это оказалась не она. Эта женщина была ему незнакома, в военной форме, на лице, словно рана, мазок губной помады. Похоже, подкрасилась и спешит на свидание. Извергая проклятия, затрясла им вслед кулаком.
– Ну и ну, – сухо заметил Логи, – а я думал, настоящая леди.
У проходной пришлось доставать удостоверения. Леверет собрал их и подал через окошко капралу ВВС. Часовой, закинув за плечо винтовку, засветил фонарик, проверяя пропуска, затем заглянул в машину, освещая по очереди лица. Свет ударил по глазам Джерихо. Сзади было слышно, как второй часовой роется в багажнике.
Уклоняясь от света, Джерихо повернулся к Логи.
– Когда все это началось?
Он помнил время, когда даже не спрашивали пропуска.
– Не помню точно, – пожал плечами Логи. – Кажется, пару недель назад.
Пропуска вернули. Поднялся шлагбаум. Часовой, пропуская, махнул рукой. Рядом с дорогой свежая вывеска. Где то около Рождества им дали новое название, и теперь Джерихо разглядел в темноте надпись белыми буквами: «Главное управление правительственной связи».
Позади с грохотом опустился шлагбаум.

2

Размеры участка ощущались даже в условиях светомаскировки. Особняк все тот же, как и бараки, но теперь они были лишь малой частицей общей территории. Позади них раскинулся огромный завод по производству разведывательных данных: низкие кирпичные административные корпуса и железобетонные бомбоубежища, блоки «А», «В» и «С», тоннели, укрытия, караульные посты, гаражи… Сразу за проволочным забором большой военный лагерь. В ближайших рощицах из под маскировочных сеток торчат стволы зенитных батарей. И еще больше зданий строится. Не проходило дня, чтобы Джерихо не слышал грохота экскаваторов и бетономешалок, звона кирок и треска падающих деревьев. Однажды, как раз накануне отъезда, он измерил шагами расстояние от нового зала заседаний до внешнего ограждения и насчитал полмили. Для чего все это? Никакого представления. Порой ему казалось, что прослушиваются все радиостанции планеты.
Леверет медленно провел «ровер» мимо затемненного особняка, мимо теннисного корта и генераторов и остановился невдалеке от бараков.
Джерихо неуклюже вылез. В затекших непослушных ногах запульсировала кровь. Он прислонился к машине. Правое плечо занемело от холода. Где то на озере плескалась утка, и этот звук напомнил о Кембридже – теплой постели и кроссвордах. Тряхнул головой, отгоняя воспоминание.
Логи объяснял, что у него есть выбор: Леверет мог бы отвезти его в новое жилье и дать возможность хорошенько выспаться, или же они прямо сейчас зайдут посмотреть, как обстоят дела.
– Почему бы не начать сейчас? – ответил Джерихо. Возвращаться в барак было для него пыткой.
– Молодец, старина. Тогда Леверет займется чемоданами, не возражаете, Леверет? Отвезете в комнату мистера Джерихо?
– Есть, сэр. – Обернувшись к Джерихо, Леверет протянул руку. – Желаю удачи, сэр.
Джерихо протянул свою. Такая торжественность его удивила. Можно подумать, что ему предстоит прыгнуть с парашютом над территорией противника. Захотелось придумать что нибудь в ответ.
– Большое спасибо, что привезли. Логи вертел в руках фонарик Леверета.
– Чего, черт побери, он не работает? – Постучал о ладонь. – Дурацкая штука. А а, хрен с ней. Пошли.
И зашагал прочь на своих длинных ногах. После секундного колебания Джерихо поплотнее обернул шарфом шею и двинулся следом. В темноте пришлось нащупывать путь, двигаясь вдоль окружавшей восьмой барак взрывостойкой стены. Логи споткнулся – судя по звуку, о велосипед. Джерихо слышал, как он выругался. Фонарик упал и от удара зажегся. Лучик света уперся в дверь барака. Пахло известью, сыростью и креозотом: запахами войны, на которой воевал Джерихо. Логи загрохотал дверной ручкой, дверь открылась, и они ступили в полумрак.
За месяц отсутствия Джерихо сильно изменился и почему то ожидал, что барак изменился тоже. Но не успел переступить порог, как все оказалось до того знакомым, что он был потрясен. Это напоминало периодически повторяющийся сон, весь ужас которого заключается в том, что все заранее известно, – так было и так будет всегда, в точности как теперь.
Перед ним протянулся на двадцать ярдов плохо освещенный коридор с дюжиной дверей. Тонкие деревянные перегородки пропускали из комнат шум, издаваемый сотней напряженно работающих людей: тяжелые шаги по голым доскам, гул разговоров, отдельные выкрики, скрип стульев, телефонные звонки, стрекотание машинок в дешифровочной.
Единственное новшество – табличка: «Офицер связи ВМС США лейтенант Крамер» на дверном тамбуре справа, у самого входа.
Появлялись знакомые лица. У зала каталогов тихо разговаривали Кингком и Праудфут. Уступая дорогу, отошли к стене. Джерихо кивнул. Те кивнули в ответ, но ничего не сказали. Из кабинета шифровальных ключей торопливо вышел Этвуд. Увидев Джерихо, удивленно поднял голову. Буркнув, «привет, Том», почти бегом направился в исследовательский кабинет.
Ясно, никто не ожидал увидеть его здесь снова. Он приводит всех в смущение. Мертвец. Привидение.
Логи не замечал ни общего удивления, ни неловкости Джерихо.
– Привет всем, – помахал Этвуду. – Привет, Фрэнк. Смотри, кто вернулся! Возвращение блудного сына! Улыбнись им, Том, старина, ты же, черт побери, не на похоронах. Во всяком случае, пока. – Остановился у своего кабинета, с полминуты орудовал ключом, потом обнаружил, что дверь не заперта. – Заходи.
Кабинет был вряд ли больше кладовки для метел. Раньше в этой каморке сидел Тьюринг, но как раз накануне раскодирования Акулы его послали в Америку. Теперь комнатушка принадлежала Логи – крохотная привилегия должности – и, склонившись над своим письменным столом, он выглядел в ней до смешного огромным, как взрослый в игрушечном домике. В углу набитый радиоперехватами несгораемый шкаф и мусорная корзина с надписью «Для секретных отходов». Телефон с красной трубкой. Разбросанная повсюду бумага: на полу, на столе, пожелтевшая и ломкая на радиаторе, в проволочных корзинах и картонных коробках, в высоких стопках и рассыпанных веером кучах.
– Черт бы всех побрал! – выругался Логи, взяв со стола записку. Достал из кармана трубку и принялся жевать мундштук. Казалось, забыл о присутствии Джерихо, и тот, напоминая о себе, кашлянул. – Что? Ох, извини, старина. – Пробежал мундштуком по строчкам. – Адмиралтейство, видите ли, обеспокоено. В восемь в блоке «А» совещание с морскими шишками из Уайтхолла. Хотят знать, что к чему. Скиннер в панике и требует немедленно к себе. Вот черт!
– Скиннер знает, что я вернулся?
Скиннер возглавлял в Блетчли военно морское отделение. Он никогда не питал любви к Джерихо, возможно, из за того, что и Джерихо не скрывал своего мнения о нем: индюк и грубиян, главная цель которого – закончить войну с титулом сэр Леонард Скиннер, кавалер ордена Британской империи, получить место в руководстве службы безопасности и колледж в Оксфорде. Джерихо смутно вспоминал, что кое что из этого, а может быть, и все, он на самом деле высказал Скиннеру незадолго до отъезда на поправку в Кембридж.
– Разумеется, знает, старина. Я должен был прежде обговорить с ним.
– И он не против?
– Против? Нет. Парень в отчаянии. Готов на все, лишь бы снова залезть в Акулу. – Логи быстро поправился. – Извини, я не имею в виду… не хочу сказать, что твое возвращение – это акт отчаянья. Только… ну, ты понимаешь… – Тяжело опустился на стул и принялся снова разглядывать записку. В желтых изъеденных зубах бряцала трубка. – Черт бы всех побрал…
Глядя теперь на Логи, Джерихо вдруг подумал, что почти ничего о нем не знает. Они проработали вместе два года, можно сказать, считались друзьями, но ни разу толком не поговорили. Джерихо не знал, женат ли Логи, есть ли у него девушка.
– Думаю, надо будет сходить. Извини, старина. Логи выбрался из за стола и крикнул в коридор: – Пак!
Джерихо услыхал, как где то в глубине барака призыв повторил другой голос: «Пак! » Потом еще один: «Пак! Пак! »
Логи перестал выглядывать в коридор.
– Работу над Акулой координируют по одному аналитику в смену. В эту смену Пак, в следующую Бакстер, потом Петтифер. – Снова высунул голову в коридор. – Ага, идет. Давай, старина. Поживей. У меня для тебя сюрприз. Посмотри ка, кто у нас.
– Наконец то объявился, дорогой мой Гай, – послышался из коридора знакомый голос. – Никак не могли тебя отыскать.
Адам Паковский ловко проскользнул мимо Логи и, увидев Джерихо, встал как вкопанный. Он был неподдельно потрясен. Джерихо видел, что Паковский всеми силами пытается овладеть собой, вернуть свою прославленную улыбку. Наконец тот улыбнулся и даже обнял Джерихо, похлопав по спине.
– Том, это же… А я уж было подумал, что ты не вернешься. Чудесно.
– Рад тебя видеть. Пак, – Джерихо тоже легонько похлопал его по спине.
Пак был их талисманом, предметом восхищения, приобщением к романтическим приключениям войны. Он приезжал в первую неделю, чтобы познакомить их с работой польской дешифровочной машины, и снова вернулся в Польшу. После падения Польши он бежал во Францию, а когда пала и она, перебрался через Пиренеи. О нем ходило множество фантастических историй: рассказывали, что он прятался от немцев у козопаса, потом пробрался на португальский пароход и заставил капитана под дулом пистолета плыть в Англию. Когда зимой 1940 года он вновь появился в Блетчли, Пинкер, почитатель Шекспира, дал ему прозвище Пак («веселый дух, ночной бродяга шалый»). Мать Паковского была англичанкой, что объясняло его почти безупречный английский, выделявшийся только излишне старательным произношением.
– Приехал на помощь?
– Выходит, так, – подтвердил Джерихо, освобождаясь из объятий Пака. – Как получится.
– Отлично, отлично, – вступил в разговор Логи, окидывая обоих любящим взглядом, и тут же принялся рыться в разбросанных по столу бумагах. – Где же он? Ведь утром был здесь…
Кивнув на спину Логи, Пак прошептал:
– Узнаешь, Том? Организован, как всегда.
– Ну ну, Пак, я слышу. Дай подумать. Он? Нет. Вот! Логи повернулся и вручил Джерихо отпечатанный на машинке документ за официальной печатью, который начинался словами «По приказу Военного министерства». Это был адресованный миссис Этель Армстронг ордер на постой, дающий право Джерихо поселиться в частной гостинице на Альбион стрит в Блетчли.
– К сожалению, старина, не знаю, что она собой представляет. Но это самое большее, что мне удалось.
– Уверен, что все будет хорошо, – сказал Джерихо, складывая ордер и засовывая в карман. Вообще то он знал, что хорошо не будет, – последние приличные номера в Блетчли исчезли три года назад, и многим приходилось ездить аж за двадцать миль, в Бедфорд, – но что толку жаловаться? Судя по прошлому опыту, пользоваться помещением много не придется, разве что приезжать поспать.
– Теперь, парень, ты не будешь работать до изнеможения, – продолжил Логи. – Нам не нужно, чтобы ты трудился полную смену. Ничего подобного. Будешь приходить и уходить, когда захочешь. От тебя требуется то же, что и в прошлый раз. Интуиция. Вдохновляющие идеи. Умение обнаруживать то, что мы упустили. Правильно, Пак?
– Абсолютно. – Красивое лицо Паковского выглядело измученным как никогда, даже более усталым, чем у Логи. – Бог свидетель, Том, нам действительно страшно тяжело.
– Я так понимаю, что мы ни капли не продвинулись? – заметил Логи. – Нашего господина и повелителя мне нечем порадовать?
Пак покачал головой.
– Ни проблеска надежды?
– Ни проблеска.
– Так. Да и откуда ему быть? Чертовы адмиралы. – Логи скрутил записку, бросил в корзину и промахнулся. – Я бы показал тебе сам, Том, но Скиннер, как ты знаешь, не любит ждать. Что, Пак? Проведешь его по большому кругу?
– Конечно, Гай. Как скажешь.
Логи проводил их в коридор, попытался запереть дверь и махнул рукой. Повернувшись к ним, открыл было рот, и Джерихо приготовился терпеливо выслушать одну из подобающих начальству зажигательных речей – вроде того, что от них зависят невинные жизни, что они должны сделать все возможное, что в этой гонке выигрывают не быстротой, а в битве побеждают не силой (он действительно однажды так говорил)… но вместо этого Логи широко зевнул.
– Ох ты. Извини, старина, извини.
Он побрел по коридору, похлопывая по карманам пиджака – не забыл ли трубку и кисет – и, бормоча под нос что то о «чертовых адмиралах», скрылся за дверью.

***

Восьмой барак был тридцати пяти ярдов в длину и десяти в ширину, и Джерихо не заблудился бы в нем даже во сне; возможно, чего доброго, он и бродил по нему во сне. Наружные стены были тонкими, а через пол, казалось, проникала сырость с озера, так что по ночам в помещениях, тускло освещенных слабыми голыми лампочками, становилось свежо и промозгло. Мебель в основном состояла из столов на козлах и складных деревянных стульев. Это напоминало Джерихо церковный зал в зимнюю ночь. Не хватало только расстроенного пианино, на котором бы кто нибудь выстукивал: «Земля надежды и славы».
Барак был распланирован наподобие сборочного конвейера, главного этапа процесса, который начинался далеко в ночи, может быть, за две тысячи миль отсюда, где к поверхности поднималась серая рубка подводной лодки и оттуда текла струйка адресованной командному пункту радиограммы. Эти сообщения перехватывались на всевозможных постах подслушивания и передавались по телетайпу в Блетчли. В пределах десяти минут после передачи, когда подводные лодки только готовились к погружению, радиограммы по тоннелю поступали в регистрационный зал восьмого барака. Джерихо забрал содержимое проволочной корзины с надписью «Акула» и подошел к ближайшей лампочке. Время сразу после полуночи обычно было самым оживленным. За последние восемнадцать минут перехватили шесть сообщений. Три состояли всего из восьми знаков: Джерихо предположил, что это метеосводки. Но даже самая длинная из шифрограмм включала не более двух дюжин четырехлитерных групп:
JRLO GOPL DNRZ LQBT…
Пак поглядел на него со скучающим видом, словно говоря: ну что тут поделаешь?
– Сколько за день? – спросил Джерихо.
– По разному. Полторы две сотни. И число их растет.
В регистрационном зале Акулой не занимались. Надо было заносить в журнал Морскую свинью, Дельфина и все другие шифры Энигмы, а затем передавать через коридор в кабинет шифровальных ключей. Здесь специалисты по шифрам просеивали их в поисках ключей: знакомых позывных радиостанций (Киль, к примеру, был JDU, Вильгельмсхафен – KYU), сводок, о содержании которых можно было догадываться, или сообщений, зашифрованных в одном ключе, а теперь передаваемых в другом (их помечали двумя крестиками и называли «поцелуями»). Чемпионом в этом деле был Этвуд, и девушки из женского корпуса королевских ВМС злорадствовали за спиной, что это единственные поцелуи, которые он вкусил.
В расположенной рядом большой комнате, которую так и называли – Большая комната, – шифроаналитики с помощью «шпаргалок» создавали возможные решения, а затем испытывали их на дешифровочных машинах. Джерихо оглядел расшатанные столы, жесткие стулья, тусклые лампочки, впитывая прокуренный воздух, атмосферу студенческой библиотеки и ночной холод (большинство шифроаналитиков не снимали пальто и варежек) и задавая себе вопрос, зачем – зачем? – он так охотно вернулся. Здесь находились Кингком, Праудфут, Апджон, Пинкер, де Брук и человек шесть незнакомых ему новичков, в том числе один молодой парень, нахально, как у себя дома, рассевшийся на стуле, который когда то сохранялся за Джерихо. Столы были завалены шифровками, словно избирательными бюллетенями при подсчете голосов.
Пак скороговоркой упомянул о каких то расшифровках старых депеш, но Джерихо, загипнотизированный присутствием на его месте постороннего, потерял нить разговора и прервал Паковского.
– Извини, Пак. Ты о чем?
– Я говорил, что мы узнаем содержание шифровки через двадцать минут после ввода. Акула полностью читаема вплоть до среды, до смены метеокода. Так , что теперь у нас ничего не осталось. Кроме истории. – Вяло улыбнувшись, потрепал Джерихо по плечу. – Пойдем покажу.
Когда шифроаналитик полагал, что нащупал возможность расшифровать сообщение, его догадка посылалась из барака на проверку бомбочкой. И если он оказывался достаточно искусным или везучим, то через час или через день бомбочка, проделав миллион преобразований, раскрывала настройку Энигмы. Эта информация передавалась из машинных отсеков обратно в дешифровочный зал.
Этот зал из за шума загнали в дальний конец барака. Но Джерихо трескотня машин нравилась. Это были звуки удачи. Самые худшие воспоминания сохранились о ночах, когда в здании царила тишина. Дюжину английских дешифровочных машин типа «X» переделали для копирования действий немецкой Энигмы. Это были большие громоздкие устройства – пишущие машинки с роторами, штепсельным коммутатором и цилиндром, – за которыми сидели ухоженные дебютантки.
Бакстер, доморощенный барачный марксист, проповедовал теорию, согласно которой служащие Блетчли (в большинстве своем женщины) подразделялись, как он выражался, по образцу «английского классового строя». Дрожащие от холода на береговых станциях радиоперехватчики в большинстве своем составляли рабочий класс и даже не подозревали о тайне Энигмы. Операторы бомбочек, работавшие в расположенных неподалеку сельских домиках и на новой большой установке рядом с Лондоном, являлись мелкой буржуазией и имели об Энигме смутное представление. Девушки из дешифровочного зала, работавшие в самом центре Парка, в большинстве своем принадлежали к высшим слоям среднего класса и даже к аристократии и знали все – секреты буквально текли сквозь пальцы. Они печатали буквы первоначальной шифрограммы, а с расположенного с правой стороны машины типа «X» цилиндра медленно ползла похожая на телеграмму полоска клейкой с изнанки бумаги: на ней был расшифрованный текст.
– Эти трое работают с Дельфином, – сказал Пак, указывая в другой конец зала, – а двое у двери как раз начинают Морскую свинью. А у этой очаровательной юной леди, – поклон в ее сторону – думаю, Акула. Разрешите?
Она действительно была совсем юная, лет восемнадцати, с рыжими кудряшками и большими карими глазами. Подняв глаза, одарила его ослепительной улыбкой. Пак, наклонившись, стал разматывать с цилиндра бумажную ленту. При этом одна рука небрежно, будто так надо, легла на плечо девушки. Джерихо позавидовал непринужденной манере Пака. Чтобы набраться храбрости, ему понадобилась бы неделя. Пак показал расшифрованный текст: VONSCHULZEQU88521DAMPFER1TANKER WAHRSCHEINUCHAM63TANKERFACKEL…
Джерихо, отделяя слова, водил пальцем, переводя про себя: «Капитан подводной лодки фон Шульц находился в квадрате 8852 координатной сетки и потопил один пароход (определенно) и один танкер (вероятно), а также поджег еще один танкер… »
– Какого это числа?
– Смотри сюда, – показал Пак. – Sechs drei. Шестого марта. Мы расшифровали все, начиная с этой недели до смены метеокодов в среду ночью, так что теперь возвращаемся назад и поднимаем радиоперехваты, которые пропустили раньше. Эта – что там? – шестидневной давности. Герр капитан фон Шульц, возможно, теперь за пятьсот миль оттуда. Боюсь, депеша представляет всего лишь академический интерес.
– Бедняги, – произнес Джерихо, второй раз водя пальцем по ленте. 1 DAMPFER1 TANKER… Сколько замерзающих, тонущих и горящих собрано в одной этой строчке! Как назывались корабли? Сообщили ли семьям членов экипажей?
– Через тип «X» остается пропустить с этой даты еще приблизительно восемьдесят депеш. Посажу еще двоих операторов. Через пару часов закончим.
– А потом?
– Потом, мой дорогой Том? Думаю, потом возьмемся за головоломки, оставшиеся с февраля. Но это уже можно считать историей. Февраль? Февраль в Атлантике? Археология!
– Есть какие нибудь успехи с четырехроторной бомбочкой?
Пак покачал головой.
– Во первых, невыполнимо. Нечего и думать. Если есть проект, то он оказывается теоретическим нонсенсом. Проект, который должен работать, не работает. Иногда не хватает материалов. Или не хватает инженеров… – Он устало махнул рукой, словно желая навсегда избавиться от надоевшего дела.
– Что еще изменилось?
– Ничего такого, что затрагивает нас. По сообщениям пеленгаторов, Центр управления подводными лодками переместился из Парижа в Берлин. В Магдебурге появился новый отличный передатчик, который, говорят, достает до подводной лодки, находящейся за две тысячи миль на глубине сорок пять футов.
– Умеют, ничего не скажешь, – пробормотал Джерихо.
Рыженькая закончила расшифровку депеши. Оторвала ленту, наклеила на обратную сторону шифрограммы и передала другой девушке. Та помчалась из комнаты. Теперь депешу переведут на английский и передадут по телетайпу в Адмиралтейство.
Пак тронул Джерихо за руку.
– Ты, должно быть, устал. Шел бы отдохнуть, а? Но Джерихо не хотелось спать.
– Я хотел бы посмотреть весь радиообмен на Акуле, который не смогли расшифровать. Все, начиная с полуночи в среду.
Пак недоуменно улыбнулся.
– Зачем? От них уже никакой пользы.
– Возможно. Но я хотел бы взглянуть.
– Зачем?
– Не знаю, – пожал плечами Джерихо. – Просто подержать в руках. Пощупать. Целый месяц был не у дел.
– Думаешь, могли что нибудь упустить?
– Нисколько. Но Логи меня просил.
– Ах, да. Знаменитые «вдохновение» и «интуиция» Джерихо. – Пак не смог скрыть раздражения. – Итак, с высот науки и логики опускаемся к предрассудкам и чувствам.
Джерихо это стало надоедать.
– Ради бога, Пак! Если тебе так удобно, считай, что это мой каприз.
Пак кинул на него свирепый взгляд, но облака разошлись так же быстро, как появились.
– Ладно, – он поднял обе руки в знак того, что сдается. – Тебе нужно просмотреть все. Извини, устал. Все мы устали.
Когда через пять минут Джерихо с папкой шифровок Акулы вошел в Большую комнату, то увидел, что его старое место свободно. Кроме того, кто то положил на стол стопку бумаги и три свежеочиненных карандаша. Он оглядел комнату, но никто, казалось, не обратил на него ни малейшего внимания.
Джерихо положил на стол радиоперехваты и размотал шарф. Радиатор, как всегда, чуть теплый. Подув на руки, уселся на место.
Вернулся.

3

Всякий раз, когда кто нибудь спрашивал Джерихо, почему он стал математиком – скажем, подруга матери или излишне любопытный сослуживец, не питающий интереса к науке, – он покачивал головой и, улыбаясь, отвечал, что не имеет ни малейшего представления. Если продолжали настаивать, мог не совсем уверенно сослаться на высказывание Г. Х. Харди в его знаменитой «Апологии… »: «Математик, как художник или поэт, – это творец стройного рисунка». Если же и это не удовлетворяло, он пытался объяснить на самом элементарном примере, который приходил в голову: «пи», 3, 14 – отношение длины окружности к длине ее диаметра. Вычислите «пи» до тысячи десятичных знаков, говорил он, или даже до миллиона и больше, и вы не откроете в этой бесконечной череде цифр никакой закономерности. Она выглядит случайной, хаотической, уродливой. А вот Лейбниц и Грегори могут взять то же число и вычленить из него изящный, как кристалл, рисунок: пи/4 = 1 – 1/3 + 1/5 – 1/7 + 1/9 – … и так до бесконечности. Такой образец не имеет практической пользы, он просто красив: для Джерихо он так же величествен, как строчка фуги Баха, и, если собеседник все еще не понимает, о чем речь, тогда, к сожалению, приходится махнуть рукой – напрасная трата времени.
Исходя из тех же критериев, Джерихо считал Энигму замечательной машиной – шедевром изобретательного человеческого ума, одновременно творящим и хаос, и тонкую ленточку смысла. В первое время пребывания в Блетчли он, бывало, фантазировал, как в один прекрасный день, когда кончится война, он отыщет немецкого изобретателя герра Артура Шербиуса и поставит ему кружку пива. Но потом узнал, что Шербиус умер в 1929 году, не дожив до успешной реализации своего патента; лошадь понесла – бывает же такая нелепость, – и он разбился.
Если бы дожил, то стал бы богатым человеком. В Блетчли подсчитали, что до конца 1942 года немцы выпустили по крайней мере сто тысяч энигм. Они были в каждом штабе армии, на каждой базе ВВС, на каждом военном корабле, каждой подводной лодке, в каждом порту, на каждой крупной железнодорожной станции, в каждой бригаде СС и каждом штабе гестапо. Никогда еще страна не доверяла такую значительную часть своей секретной связи одному устройству.
В особняке Блетчли шифроаналитики собрали полную комнату трофейных энигм, и Джерихо часами играл с ними. Машины были небольшими (чуть больше квадратного фута на шесть дюймов), портативными (весили всего двадцать шесть фунтов) и простыми в работе. Вы настраивали машину, печатали депешу, и зашифрованный текст буква за буквой высвечивался на панели из маленьких электрических лампочек. Тому, кто получал зашифрованное сообщение, надо было настроить свою машину точно так же, набрать шифрограмму – и лампочки высвечивали исходный открытый текст.
Гениальность замысла заключалась в бесчисленном множестве различных перестановок, которые можно было производить на Энигме. На стандартной Энигме электроток от клавиатуры до лампочек проходил через набор из трех соединенных кабелем роторов (по крайней мере один из них поворачивался на один зубец при каждом ударе по клавише) и штепсельный коммутатор на двадцать шесть гнезд. Контуры менялись непрерывно; число изменений было астрономическим, но поддавалось подсчету. Можно было выбрать из пяти роторов (два оставались в запасе) и соединить их одним из шестидесяти возможных способов. Каждый ротор крепился на оси в одной из двадцати шести исходных позиций. Двадцать шесть в кубе составляет 17576. Помножьте это на шестьдесят потенциально возможных соединений, получите 1 054 560. А это помножьте на возможное число штепсельных соединений, получите приблизительно сто пятьдесят миллионов миллионов – и перед вами машина, имеющая где то около ста пятидесяти миллионов миллионов миллионов различных исходных позиций. Не имело значения, сколько энигм вы захватили и как долго с ними играли. Они были бесполезны, если вы не знали порядок расположения роторов, их исходные позиции и соединения на штепсельном коммутаторе. А немцы меняли все это ежедневно, иногда дважды за день.
У машины был только один очень маленький, но, как оказалось, решающий недостаток. Она не могла зашифровать букву той же буквой: А никогда не выходила из нее как А, В как В, С как С… «Ничто не бывает самим собой» таков был главный руководящий принцип при расшифровке Энигмы. Совсем незначительное уязвимое место, но им и воспользовались в работе бомбочек.
Положим, имелась шифрограмма, начинавшаяся так:
IGWH BSTU XNTX EYLK PEAZ ZNSK UFJR CADV…
И, предположим, было известно, что данная депеша исходит от любимой спецами из восьмого барака метеостанции подводных лодок в Бискайском заливе, неизменно начинавшей свои сообщения следующим образом:
WEUBYYNULLSEQSNULLNULL
(«Сводка погоды 0600», где WEUB – сокращение от WETTERUBERSICHT, a SEQS от SECHS; YY и NULL вставлены, чтобы сбивать с толку подслушивающих).
Шифроаналитик разложил бы текст шифровки и, пристроив снизу шпаргалку, двигал бы ею в соответствии с принципом «Ничто не бывает самим собой», пока не находил позицию, при которой между верхней и нижней строчкой не встречалось бы совпадающих букв. В этом случае получилось бы вот что:
BSTUXNTXEYLKPEAZZNSKUF
WEUBYYNULLSEQSNULLNULL
И на данной стадии становилось теоретически возможно вычислить первоначальную настройку Энигмы, единственно способную воспроизвести точный ряд буквенных пар. Это все еще требовало колоссальных расчетов, многих недель работы целой бригады людей. Немцы справедливо полагали, что, какие бы данные ни были добыты таким путем, они окажутся слишком устаревшими, чтобы иметь какую то пользу. Но в Блетчли – и это немцы никогда не принимали во внимание – в Блетчли не полагались на людей. Здесь применили бомбочки. Впервые в истории шифры, создаваемые в массовом порядке машиной, ею же и разгадывались.
Кому теперь нужны были шпионы? К чему нынче симпатические чернила, тайники и условленные встречи среди ночи в спальном вагоне с задернутыми занавесками? Теперь, чтобы обработать за день пять тысяч секретных депеш, нужны были математики, механики с масленками и полторы тысячи простых технических сотрудников. Шпионаж вступил в машинный век.
Но ничто из этого не могло служить большим подспорьем для Джерихо в его усилиях раскрыть Акулу.
Акула не поддавалась ни одному из его ухищрений. Во первых, практически не было ключей. Это совсем иное дело, чем шифры Энигмы для надводных кораблей. В этом случае, если в восьмом бараке кончались шпаргалки, можно было достать их, прибегнув к различным хитростям, например к «огородничеству». «Огородничеством» называли договоренность с ВВС о минировании конкретного морского квадрата у входа в одну из немецких гаваней. Можно было гарантировать, что через час начальник порта, пользуясь настройкой Энигмы на тот день, с тевтонской деловитостью разошлет кораблям депешу с предупреждением, что морской квадрат такой то заминирован. Сообщение перехватят и тут же передадут в восьмой барак недостающую шпаргалку.
Но для Акулы это не годилось, и Джерихо оставалось лишь строить самые неопределенные догадки о содержимом шифровок. Было восемь длинных депеш из Берлина. Должно быть, приказы, которые сбивали подлодки в «волчьи стаи» и ставили на пути приближающихся конвоев. Сто двадцать две более короткие депеши – Джерихо сложил их в отдельную стопку – поступили с самих подводных лодок. Они могли содержать что угодно: доклады о потопленных кораблях и неполадках с двигателем; подробности о находящихся в море уцелевших моряках и смытых за борт членах экипажа; заявки на запчасти и запросы новых указаний. Самыми короткими были метеосводки и, совсем редко, доклады о соприкосновении с противником: «Конвой в квадрате ВЕ9533 военно морской сетки, курс 70, скорость 9 узлов… » Но эти данные, как и метеосводки, кодировались одной буквой алфавита, заменяющей целую единицу информации, а затем зашифровывались Акулой.
Джерихо постучал карандашом по столу. Пак абсолютно прав. Материала для работы не хватало.
И если бы даже был, оставался проклятый четвертый ротор Энигмы типа «Акула» – новинка, которая делала расшифровку депеш подводного флота в двадцать шесть раз труднее, чем депеш надводных кораблей. Сто пятьдесят миллионов миллионов миллионов, помноженные на двадцать шесть. Феноменальное число. Инженеры возились больше года, пытаясь создать четырехроторную бомбочку, но до сих пор, как видно, никакого успеха. Казалось, она была на шаг впереди их технических возможностей.
Ни шпаргалок, ни бомбочек. Никакой надежды.
Время шло. Джерихо прибегал к всевозможным ухищрениям, надеясь, что они натолкнут на свежую мысль. Располагал шифровки в хронологическом порядке. Затем сортировал по длине. Потом сортировал, по частотам. Рассеянно чертил по бумаге. Бесцельно метался по бараку, теперь уже не замечая, кто на него смотрит, а кто нет. Все было как в те десять бесконечных месяцев прошлого года. Неудивительно, что он сошел с ума. Перед глазами вертелись хороводы бессмысленных букв. Но они не бессмысленны. Они несут в себе самый глубокий и важный смысл, какой только можно представить. Если бы только он сумел его найти… Но где образец? Где образец?

***

Ночная смена в четыре утра обычно делала перерыв, и все шли в столовую. Шифроаналитики ходили, когда хотели, в зависимости от того, в каком положении находилась работа. Девушки из дешифровочного зала и служащие регистратуры и каталога должны были ходить по очереди, чтобы в бараке всегда хватало людей.
Джерихо не заметил, как люди потянулись к двери. Опершись локтями о стол и зажав виски, он склонился над шифровками. Он обладал эйдетической памятью – мог с фотографической точностью удерживать в мозгу и восстанавливать образы, будь то шахматная позиция, кроссворд или зашифрованная немецкая депеша, – и работал с закрытыми глазами.
– Под гром с бездонной высоты, – нараспев произнес приглушенный голос, – в пучине моря с незапамятных времен спит безмятежным сном…
– … Кракен, – оборачиваясь, закончил Джерихо. За его спиной Этвуд натягивал лиловый вязаный шлем. – Кольридж?
– Кольридж? – На лице Этвуда внезапно возникло свирепое выражение. – Кольридж? Это Теннисон, ты, невежда. Мы желаем знать, не изволите ли вы пойти с нами подкрепиться?
Джерихо хотел отказаться, но решил, что это невежливо. К тому же он проголодался. Полсуток ничего не ел, кроме того тоста с джемом.
– Очень любезно. Благодарю.
Следом за Этвудом, Пинкером и еще двумя сотрудниками он двинулся по коридору и вышел в темноту. Пока он, забыв обо всем, сидел, погруженный в свои шифровки, какое то время, должно быть, шел дождь и в воздухе все еще висела влага. По ведущей направо дорожке в темноте шли, переговариваясь, люди. На мокром асфальте мелькали лучики фонариков. Этвуд повел их мимо особняка и дендрария к главному входу. Обсуждать служебные дела за пределами барака запрещалось, и Этвуд, лишь бы подразнить Пинкера, разглагольствовал о самоубийстве Вирджинии Вулф, которое находил важнейшим событием в английской словесности после изобретения печатного станка.
– Н н не могу поверить, что ты это с с с… – Когда Пинкер застревал на слове, все его тело сотрясалось, как бы стремясь освободиться. Фонарик высветил галстук бабочку и багровое от напряжения лицо. Они остановились и стали терпеливо ждать. – С с с…
– Серьезно? – подсказал Этвуд.
– Да, серьезно, Фрэнк, – облегченно выдохнул Пинкер. – Спасибо.
Кто то поддержал Этвуда, и снова раздался визгливый голос возобновившего спор Пинкера. Двинулись дальше. Джерихо брел позади.
Находившаяся сразу за забором столовая, размером с большой авиационный ангар, была залита светом. Сидевшие за столами или стоявшие в очереди пятьсот шестьсот человек создавали невыносимый гвалт.
Один из новеньких шифроаналитиков крикнул на ухо Джерихо:
– Держу пари, вам этого не хватало!
Джерихо, улыбнувшись, хотел что то ответить, но молодой человек уже пошел за подносом. Шум стоял ужасный, да и запах был не лучше: смесь кухонных ароматов – капусты, отварной рыбы и молочной подливки – с табачным дымом и испарениями от сырой одежды. Джерихо испытывал одновременно страх и безразличие, как заключенный, вернувшийся из одиночки, или пациент, после долгой болезни выписанный из изолятора прямо на улицу.
Отстояв в очереди, Джерихо не обратил особого внимания на то, что шлепнули ему в тарелку. Только уплатив положенные два шиллинга и сев за стол, он принялся разглядывать содержимое: вареная картошка с застывшим желтым жиром и кусок чего то полосатого и серого. Поковыряв вилкой, опасливо поднес кусочек ко рту. Похоже на рыбную печенку или что то вроде застывшего рыбьего жира. Он поморщился.
– Ну и дрянь.
– Китовое мясо, – пояснил уплетавший за обе щеки Этвуд.
– Господи! – воскликнул Джерихо, бросая вилку.
– Не швыряйся, дорогой мой. Или не знаешь, что война? Передай ка сюда.
Джерихо пихнул тарелку через стол и попытался забить вкус водянистым кофе с молоком.
Пудинг оказался чем то вроде фруктового пирога, это уже лучше, во всяком случае вреда от него было не больше, чем от куска картона, но, так и не доев, Джерихо окончательно потерял аппетит. Теперь Этвуд излагал им свое мнение о трактовке образа Гамлета Гилгудом, при этом брызгая изо рта частичками китового мяса, и Джерихо решил, что с него достаточно. Собрав остатки еды, которые не пришлись по вкусу даже Этвуду, сгреб их в молочный бидон с надписью «Для свиней».
На полпути до двери ему вдруг стало стыдно за свою грубость. Разве так должен вести себя добрый сослуживец, «член команды», по выражению Скиннера? Но оглянувшись, он увидел, что никто не заметил его отсутствия. Этвуд, размахивая вилкой, продолжал витийствовать, Пинкер тряс головой, остальные слушали. Джерихо снова повернулся к двери и вышел на спасительный свежий воздух.

***

Через полминуты, погрузившись в мысли об Акуле, он осторожно ступал по тротуару, нащупывая в темноте путь к проходной.
Шагах в двадцати впереди него слышался торопливый стук женских каблучков. Больше ни души. Все были либо в столовой, либо на рабочих местах. Торопливые шаги затихли у шлагбаума, и в следующий момент часовой направил луч фонарика прямо в лицо женщине. Недовольно проворчав, она отвернулась, и тогда Джерихо на мгновение увидел ее, глядевшую прямо в его сторону.
Это была Клэр.
В какую то долю секунды он подумал, что она, должно быть, тоже его увидела. Но он находился в темноте и в панике попятился назад, на четыре пять шагов, а ее ослепил свет. Страшно медленно, как показалось, она подняла руку, заслоняя глаза. Ярко светились белокурые волосы.
Он не уловил разговора, но фонарик очень быстро погас, и все снова исчезло в темноте. А потом он услышал, как удаляются ее шаги по другую сторону шлагбаума – тук, тук, тук, – куда то спешащие и затихающие в темноте.
Надо ее догнать. Джерихо, спотыкаясь, поспешил к проходной, на ходу отыскивая негнущимися пальцами бумажник, где был пропуск; он чуть не упал, но никак не мог найти проклятую бумажку. Ослепительно вспыхнул фонарь: «Добрый вечер, сэр», «Добрый вечер, капрал», – но в бумажнике пропуска нет, в карманах пальто тоже, нет ни в пиджаке, ни в нагрудном кармане… ее шагов уже не слышно, только нетерпеливое постукивание сапога часового. Ах, вот он, во внутреннем кармане: «Вот, пожалуйста», «Благодарю вас, сэр», «Спасибо, капрал», «Доброй ночи, сэр», «Доброй ночи, капрал», ночи, ночи, ночи… Ее не было.
Свет фонарика лишил последней способности видеть. Закрыл глаза – лишь отпечаток светлого кружка, открыл – полная темнота. Нащупал ногой край дорожки и пошел, следуя ее изгибам. Она снова провела его мимо особняка, и он очутился у бараков. Вдали, на другом берегу озера, кто то – должно быть, еще один часовой – начал было насвистывать «Весною снова будем рвать сирень» и смолк. Тихо, только легкий шум ветра в ветвях. Пока раздумывал, что ему делать, на дорожке справа появилась светлая точка, потом другая. Прыгающие огоньки фонариков приближались, и Джерихо почему то отступил в тень восьмого барака. Послышались незнакомые голоса – мужской и женский, – тихие до шепота, но возбужденные. Почти поравнявшись с ним, мужчина швырнул сигарету в воду. Каскад красных искр с шипением погас. Женщина сказала: «Всего неделю, дорогой» и обняла его. Светлячки, поплясав, разошлись и двинулись дальше.
Джерихо снова ступил на дорожку. Ночное зрение возвращалось. Он посмотрел на часы. Половина пятого. Еще полтора часа, и станет светать.
Непроизвольно двинулся вдоль восьмого барака, прижимаясь к противовзрывной стене. Она привела его к шестому бараку, где разгадывались шифры немецких сухопутных сил и авиации. Впереди был заросший травой узкий проход, отделявший шестой барак от края стены военно морского отделения. А дальше – низко припавший к земле и едва различимый в темноте еще один барак – третий, – куда направлялись для перевода и рассылки расшифрованные депеши из шестого барака.
В третьем бараке работала Клэр.
Джерихо огляделся. Никого.
Сойдя с дорожки и спотыкаясь, он пошел по проходу. Земля была скользкая, с выбоинами, несколько раз что то цеплялось за щиколотки – может, ветка плюща или брошенный провод, – и он чуть не растянулся. Добирался до третьего барака почти минуту.
Здесь тоже высилась бетонная стена, оптимистично задуманная как защита этого хлипкого деревянного сооружения от бомбы. Она была почти в человеческий рост, но Джерихо все же удалось заглянуть через верх.
Вдоль стены шла вереница окон. Каждый день, когда темнело, снаружи закрывали маскировочные ставни. Там, где по краям рам просачивался свет, виднелись квадратные очертания. Пол в третьем бараке, как и в восьмом, был деревянный, на бетонном фундаменте, и до Джерихо доносились приглушенные звуки шагов.
Она, должно быть, на дежурстве. Работает в ночную смену. Может быть, всего в трех футах от него.
Джерихо привстал на цыпочки.
Он никогда не бывал в третьем бараке. По соображениям безопасности сотрудникам одного отделения Парка не рекомендовалось без особых причин заходить в другое. Время от времени по служебным делам ему приходилось переступать порог шестого барака, но третий оставался для него тайной. Он не имел представления, чем Клэр занимается. Однажды она попыталась ему рассказать, но он мягко заметил, что для него будет лучше ничего не знать. Из отдельных реплик он заключил, что она имеет отношение к канцелярской работе и это «ужасно скучно, дорогой».
Вытянув руки, царапнул пальцами по обшивке.
Чем ты сейчас занята, милая Клэр? Своими скучными подшивками? Или заигрываешь с дежурным офицером, болтаешь с другими девушками, решаешь кроссворд, который никак не решается?
Неожиданно ярдах в пятнадцати слева открылась дверь. В слабо освещенном прямоугольнике возникла фигура зевающего офицера. Джерихо беззвучно соскользнул вниз, так что колени коснулись мокрой земли, и прижался к стене. Дверь закрылась, и мужчина зашагал в его сторону. Тяжело дыша, остановился футах в десяти. Вроде бы прислушался. Джерихо закрыл глаза и вскоре услышал звук капель, а затем дружный плеск воды. Открыв глаза, он разглядел нечеткий силуэт мужчины, с полной отдачей мочившегося у стены. Это продолжалось на удивление долго. Джерихо находился достаточно близко, чтобы нанюхаться резкого пивного запаха мочи. Струя изгибалась по ветру. Сдерживая рвоту, Джерихо зажал ладонью рот и нос. Наконец мужчина глубоко вздохнул, вернее, удовлетворенно простонал и стал возиться с пуговицами брюк. Пошел обратно. Дверь открылась и захлопнулась. Джерихо снова остался один.
Ситуация была довольно смешная, и позднее он понял это. Но в тот момент Джерихо находился на грани паники. Что, скажите на милость, он надумал? Если бы его застали стоящим в темноте на коленях, прижав ухо к стене барака, к которому он не имел никакого отношения, ему бы, мягко выражаясь, пришлось очень туго. Мелькнула мысль просто пойти в барак и позвать ее. Но представив себе, что будет, в ужасе отказался. Его могут просто вышвырнуть. Или в бешенстве явится она и устроит сцену. Но даже если она будет олицетворением нежности, что он в этом случае скажет? «Привет, дорогая. Случайно проходил мимо. Ты здорово выглядишь. Между прочим, я собирался спросить, зачем ты поломала мне жизнь? »
Опираясь о стену, с трудом поднялся. Ближе всего дорожка проходила прямо впереди, но в этом случае придется идти мимо двери барака. Он решил, что надежнее всего вернуться тем же путем, каким пришел. Напугавшись, Джерихо стал более осторожным. При каждом шаге тщательно нащупывал землю, каждые пять шагов останавливался, прислушиваясь, не идет ли кто в темноте. Спустя две минуты снова оказался у входа в восьмой барак.
Запыхался, будто после кросса. В левом ботинке была маленькая дырка, и носок намок. Внизу на брючины налипла мокрая трава. Колени мокрые. Пальто, в тех местах, где терлось о бетонную стену, испещрено яркими белыми полосами. Джерихо достал носовой платок и попытался почиститься. Уже заканчивая, услышал, что остальные возвращаются из столовой. В ночи раздавался голос Этвуда: «Темная лошадка. Весьма темная. А знаете, вербовал его я», на что другой голос заметил: «Да, но одно время он был очень силен, не так ли? »
Джерихо не стал дослушивать до конца. Толкнув дверь, почти побежал по коридору, так что к тому времени, когда шифроаналитики появились в Большой комнате, он уже сел за стол и, зажав виски и закрыв глаза, склонился над радиоперехватами.

***

Он оставался в таком положении три часа.
Около шести Пак принес еще сорок зашифрованных депеш, свежую партию радиообмена Акулы, справившись, не без сарказма:
– Не решил еще?
В семь снаружи загремели стремянки – убирали маскировочные ставни. В барак просочился серый рассвет.
Что ей было нужно, почему торопилась в Парк в такое время? Непонятно. Конечно, Джерихо беспокоило уже то, что он увидел Клэр после целого месяца усилий ее забыть. Но теперь задним числом его больше тревожили некоторые обстоятельства. Ее не было в столовой, это точно. Он внимательно рассматривал каждый стол, каждое лицо – он был настолько отвлечен, что едва взглянул на еду. Но если Клэр не было в столовой, то где она тогда? Была с кем нибудь? С кем? С кем? Потом, почему она так торопилась? Не было ли в этом чего то скрытного? Или панического?
В памяти прошла вся картина, кадр за кадром: шаги, вспышка фонарика, поворот ее головы, ее вскрик, светлый ореол волос, исчезновение… Что то не то. Могла ли она вообще дойти до барака, пока он копался, отыскивая пропуск?
Не дожидаясь восьми, Джерихо собрал шифровки и сунул в папку. Все шифроаналитики готовились сдавать смену – потягиваясь и зевая, собирали бумаги и вводили в курс дел сменщиков. Никто не заметил, как Джерихо быстро прошел по коридору к кабинету Логи. Стукнул в дверь. Не ответили. Подергал – помнилось, не заперта.
Закрыв за собой дверь, поднял трубку телефона. Еще секунда, и мужество покинуло бы его. Набрал «О», и на седьмом гудке, когда он уже собирался махнуть на все рукой и повесить трубку, ответил сонный голос телефонистки.
Во рту так пересохло, что он еле выдавил:
– Дежурного офицера третьего барака. Почти сразу ответил раздраженный голос:
– Полковник Кокер.
Джерихо чуть было не бросил трубку.
– Мисс Ромилли у вас? – Не было нужды менять голос, до неузнаваемости напряженный и дрожащий. – Мисс Клэр Ромилли?
– Вы попали совершенно не туда Кто говорит?
– Бытовое обслуживание.
– А а, черт бы всех побрал! – Оглушительный удар, как будто полковник швырнул трубку через всю комнату, но связь не прервалась. Джерихо слышал стук телетайпа и где то в глубине мужской голос, очень культурно объяснявший кому то: «Да, да, я понял. Правильно. Всего хорошего». Мужчина закончил один разговор и начал другой: «Здесь армейский индекс… » Джерихо посмотрел на висевшие над окном часы. Девятый час. Ну давайте же… Внезапно снова раздался громкий стук, на этот раз ближе, и прозвучал мягкий женский голос:
– Да?
Он попытался сказать как можно небрежнее, но вместо этого просипел:
– Клэр?
– Нет, к сожалению, у Клэр свободный день. Ее не будет до восьми часов завтрашнего утра. Чем могу помочь?
Джерихо тихо положил трубку на рычаг. В тот же момент дверь распахнулась:
– А а, вот ты где, старина….

4

При дневном свете бараки казались меньше. Затемнение придавало им налет таинственности, а утром они представали в подлинном обличье: приземистые, безобразные, с бурыми стенами и просмоленными крышами – на них лежала печать заброшенности. Над особняком куполом полированного мрамора высилось глянцево белое с серыми прожилками небо. Через дорогу со стороны озера в потускневшем зимнем убранстве в поисках пищи ковыляла утка. Логи, проходя мимо, чуть не пнул ее ногой. Та, сердито крякая, повернула к воде.
Логи ничуть не удивился, застав Джерихо в своем кабинете, а на заранее подготовленное объяснение – Том сказал, что возвращает радиоперехваты Акулы, – лишь махнул рукой.
– Брось их в шпаргалочной и пошли со мной.
У северного края озера рядом с бараками вытянулся блок «А», длинное двухэтажное сооружение с кирпичными стенами и плоской крышей. Шагавший впереди Логи поднялся на один пролет бетонных ступеней и повернул направо. В конце коридора открылась дверь, и Джерихо услышал знакомый рокочущий бас:
– … все наши ресурсы, людские и материальные, на решение этой задачи…
Дверь захлопнулась. В их сторону ожидающе всматривался Бакстер.
– А вот и вы. Как раз вышел искать вас. Привет, Гай. Привет, Том. Как дела? Еле тебя узнал, – проговорил Бакстер с сигаретой в рту, осыпая пеплом пуловер. До войны он был лектором в Лондонской школе экономики.
– Кто пожаловал? – спросил Логи, кивнув в сторону двери.
– Наш американский офицер связи плюс еще один американец – какая то важная шишка на флоте. Кто то в штатском, судя по всему, салонный бездельник. Разумеется, трое наших флотских, один из них адмирал. Все сегодня специально прибыли из Лондона.
– Адмирал? – Логи машинально поправил галстук, и Джерихо отметил, что приятель сегодня в довоенном двубортном костюме. Послюнявив пальцы, Логи постарался пригладить волосы. – Не нравится мне адмирал. А как Скиннер?
– В данный момент? Я бы сказал, перевес далеко не на его стороне. – Бакстер внимательно поглядел на Джерихо. Уголки губ чуть заметно дрогнули, означая улыбку. – А ты, Том, не так уж плохо выглядишь.
– Вот что, Алек, оставь его в покое.
– Спасибо, у меня все в порядке, Алек. Как революция?
– Идет потихоньку, товарищ. Идет. Логи тронул Джерихо за руку.
– Том, помалкивай, когда войдем. Ты здесь только для парада, старина.
Я здесь только для парада, подумал Джерихо, что, черт возьми, это значит? Но прежде чем успел спросить, Логи открыл дверь и послышался голос Скиннера:
– … время от времени такие неудачи следует ожидать.
Неудачи были налицо.

***

В комнате находилось восемь человек. На одной стороне стола сидел глава военно морского отделения Леонард Скиннер, справа от него – Этвуд. Слева, на свободный стул, тут же уселся Бакстер. Всю другую сторону занимали пять офицеров в темно синей форме – два американца и трое англичан. У одного из английских офицеров, лейтенанта, на глазу была черная повязка. У всех хмурый вид.
Еще один присутствующий сидел спиной к Джерихо. Он обернулся к вошедшим, и Джерихо мельком разглядел худощавое лицо, светлые волосы.
Скиннер замолчал. Встал, протянул мясистую руку.
– Заходи, Гай. Заходи, Том. – Это был крупный широколицый темноволосый мужчина. Кустистые брови почти сходились у него на переносице, напоминая сплющенную литеру «М» в кодовой книжке Морзе. Явно радуясь подкреплению, Скиннер нетерпеливо махнул рукой, приглашая садиться. – Это Гай Логи, – представил он адмиралу, – наш главный шифроаналитик, и Том Джерихо, о котором вы, наверное, слышали. Именно благодаря ему нам накануне Рождества удалось расколоть Акулу.
Обветренное лицо старого адмирала оставалось непроницаемым. Дымя сигаретой – а в комнате курили все, кроме Скиннера, – он, как и оба американца, сквозь табачное облако без малейшего интереса взглянул на Джерихо. Обводя рукой, словно часовой стрелкой, Скиннер скороговоркой представил присутствующих.
– Это адмирал Троубридж. Лейтенант Кейв. Лейтенант Вилльерс. Коммандер Хаммербек, – старший из двух американцев кивнул. – Лейтенант Крамер, офицер связи военно морского флота США. Мистер Уигрэм представляет аппарат Кабинета. – Слегка поклонившись каждому, Скиннер уселся на место. С него лил пот.
Джерихо и Логи взяли по складному стулу из кучи около стола и подсели поближе к Бакстеру.
Почти всю стену позади адмирала занимала карта Северной Атлантики. Скопления цветных кружков обозначали положение союзных конвоев и их сопровождения: желтые – торговые, зеленые – военные суда. Черные треугольники отмечали предполагаемое местонахождение немецких подводных лодок. Под картой находился красный телефонный аппарат – прямая линия с Залом слежения за подводными лодками в подвальном этаже Адмиралтейства. Кроме карты единственными украшениями побеленных стен были две фотографии в рамках. На одной – король, с обеспокоенным выражением лица. Эта фотография с автографом была подарена Скиннеру после недавнего визита. На другой – гросс адмирал Дениц, главнокомандующий немецким военно морским флотом: Скиннеру нравилось думать, что это его личная схватка с коварным гунном.
Правда, теперь он, кажется, потерял нить рассуждений. Пока Логи и Джерихо усаживались за стол, а он перебирал заметки, один из английских моряков, Кейв, тот, что с повязкой на глазу, поймав кивок адмирала, заговорил.
– Если вы закончили излагать свои проблемы, пожалуй, не помешало бы рассмотреть оперативную обстановку, – начал он издевательски вежливым тоном. – Обстановка на двадцать один ноль ноль…
Джерихо провел рукой по небритому подбородку. Никак не мог решить, остаться в пальто или снять его. Решил не снимать: несмотря на уйму народу, в помещении было холодно. Расстегнул пуговицы и развязал шарф. Адмирал следил за его манипуляциями. Этим вышестоящим офицерам, когда бы они здесь ни появлялись, не верилось, что такое может быть – никакой дисциплины, шарфы и джемпера, обращение по имени. Рассказывали о Черчилле, когда тот в 1941 году приезжал в Парк и выступал на лужайке с речью перед шифроаналитиками. Потом, когда его уводили, он сказал директору: «Когда я говорил, чтобы при наборе сюда не оставили неперевернутым ни одного камня, то не думал, что вы поймете меня буквально». При этом воспоминании Джерихо улыбнулся. Адмирал сидел нахмурившись и стряхивал пепел на пол.
Одноглазый морской офицер взял указку и с пачкой заметок встал у карты Атлантики.
– С сожалением должен сказать, что новость, о которой вы нам сообщили, не могла найти худшего момента. За последнюю неделю из Соединенных Штатов вышло не меньше трех конвоев. Все они сейчас находятся в море. Конвой SC 122. – Офицер недовольно ткнул указкой, будто она была всему виной, и прочел по бумажке: – Отбыл из Нью Йорка в прошлую пятницу. На борту топливо, железная руда, сталь, бокситы, сахар, мороженое мясо, цинк, табак и танки. Пятьдесят торговых судов.
Кейв говорил отрывистыми, чеканными фразами, не глядя на аудиторию. Его здоровый глаз уперся в карту.
– Конвой НХ 229. – Он снова ткнул указкой. – Отбыл из Нью Йорка в понедельник. Сорок торговых судов. На борту мясо, взрывчатые вещества, смазочное масло, замороженные молочные продукты, марганец, свинец, лесоматериал, фосфат, дизельное топливо, авиационное горючее, сахар и сухое молоко. – Он наконец повернулся к слушателям. Вся левая сторона его лица представляла собой багровую зарубцевавшуюся рану. – А это, можно сказать,

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art