Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Дмитрий Сафонов - Башня : Часть 3

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Дмитрий Сафонов - Башня:Часть 3

 Истомин принял решение. Новости – они как пирожки: холодные никто уже не купит.
– Слава, поднимай в воздух вертолет!
– Мы не запрашивали разрешения…
– Сколько на это потребуется?
– Полчаса, не меньше. А если МЧС поднимет свой геликоптер, то нам могут и не разрешить…
– Считай, что я этого не слышал. Через полчаса мне нужна картинка с вертолета. Не позже.
– Постараемся.
– Не постараемся, а сделаем.
– Хорошо, Кирилл… Александрович.
Когда то они начинали вместе, и наедине режиссеру Вячеславу Плотникову и в голову не пришло бы называть Истомина по имени отчеству, но субординация есть субординация: как никак, генеральный директор канала.
– Значит, так. Назимову – пусть добудет «говорящую голову». Какую угодно: мне нужен краткий официальный комментарий. Идеальный вариант – если он пробьется к мэру. Работаем обычную программу. Потом – короткий рекламный блок, быстренько утрясаем то, что поступило, если ничего нет – одни мои комментарии. К тому времени вертолет должен начать давать картинку. Все ясно?
–Да.
– И вот еще что, – четыре с половиной минуты, отведенные под рекламный блок, быстро истекали, – вспомни: год или два назад мы давали рекламу этого дома. Было такое? Какие то облака на сорок девятом этаже, орлиное гнездо и прочая мура… По моему, рекламу делали немцы…
– Угу… Рекламу делали немцы… Адом строили турки. Лучше бы наоборот, – угрюмо сказал режиссер.
– Пусть найдут эти ролики. Пригодятся – заполнять паузы. Когда мэр будет на месте?
– На дорогах пробки, – расхожей фразой из телесериалов отозвался режиссер.
– Он из этих пробок вылетает, как… пробка, – сомнительная шутка, но времени придумывать более остроумную не было. – Мэр в списке – первый. Пусть Назимов пробирается к нему. Мы должны уделать РТР, понимаешь?
Ну это объяснять не требовалось. Девиз: «Мы должны уделать… » – и длинный список всех существующих телеканалов можно было вешать на каждой стене студии.
– Ты уверен, что это не теракт? – последний вопрос; секундная стрелка, дергаясь, начала описывать пятую окружность.
– Кто же в этом может быть уверен?
– Хорошо.
Помощник режиссера начал последний отсчет. Камеры заработали; под потолком зажглось световое табло: «Прямой эфир!».
– Восемь, семь, шесть… – помощник умолк и стал выкидывать пальцы.
Гримерша отработанным движением сорвала салфетку и скрылась из поля зрения первой камеры.
Истомин снова придал лицу значительность. Выгнул дугой аккуратно выщипанную бровь, скупым и очень изящным отработанным жестом поправил очки.
– Э э э… Напоминаю, вы смотрите еженедельную информационно аналитическую программу «Итоги». В завершающем блоке нашей передачи…
Шоу продолжалось.

Дубенский думал, что все произошло именно потому, что он забыл дома мобильный. Глупость, конечно. Ну а если бы не забыл, и один из охранников успел передать ему сигнал тревоги, и он бросил бы свой гидроцикл на берегу Клязьминского водохранилища, запрыгнул в «Тойоту Прадо» и примчался в Москву, к Башне, что бы это изменило? Ровным счетом ничего.
И все же этот день – последнее воскресенье июля – с тех пор для него был «днем, когда я сдуру забыл дома мобильный». Впрочем, из всех возможных определений это было самое мягкое – «день, когда он забыл дома мобильный».
В тридцать два года он был директором фирмы, торгующей мелким банковским оборудованием – небольшие сейфы, брезентовые мешки для денег, пломбы и прочая ерунда. Дела шли в гору медленно, но верно. Бизнес постоянно расширялся, и Дубенский уже подумывал заняться бронеавтомобилями, но в этот момент на него обратил внимание Андрей Михайлович Мерзликин.
Мерзликин владел строительным концерном «Север», возводившим дома бизнес класса в самых респектабельных уголках столицы.
Пять лет назад они готовились к суперпроекту – строительству нового дома под названием «Гнездо орла» на берегу канала, невдалеке от Серебряного Бора. Между собой все сотрудники «Севера» называли новый дом не иначе как «Башня».
Да это и была Башня – самая настоящая, в пятьдесят девять этажей и высотой почти в триста метров.
Тогда же Мерзликин разыскал его и предложил стать главным управляющим Башни.
– Работа тяжелая, – говорил он, сверля Михаила буравчиками маленьких карих глаз. – Причем тяжелая – это очень мягко сказано.
Михаил вежливо улыбнулся и заверил Мерзликина, что он не боится никакой работы.
– Отлично. Ты сам понимаешь – положение обязывает. Буду требовать с тебя ровно столько, сколько и с других. И даже больше.
– Разумеется, – ответил Дубенский, показывая, что он все понимает. – В чем будут заключаться мои обязанности? Что я должен буду делать?
Мерзликин помедлил, сложил руки перед собой и посмотрел в сторону и вверх. Затем снова поймал переносицу Михаила в прицел своих буравчиков.
– Все. Абсолютно все, начиная с завтрашнего дня. Если бульдозерист напьется и не выйдет на работу – я спрошу с тебя. Если вовремя не подвезут бетон – я спрошу с тебя. Если риэлторы упустят потенциального покупателя – я спрошу с тебя. И так далее. Ты понял?
Дубенский кивнул не раздумывая.
– О деньгах не беспокойся, – продолжал Мерзликин. – Работа собачья, но оплата достойная. Согласен?
Босс не обманул его ни в том, ни в другом.
Начиная с нулевого цикла строительства и до сегодняшнего дня, работа действительно была собачья, но оплата превосходила все ожидания и продолжала неуклонно расти.
Кроме него, было еще два дежурных управляющих, охранники и целый штат технического персонала, и все равно Дубенский никому не доверял: он проводил дни и ночи в своем детище – за центральным пультом на техническом этаже, между сорок девятым и пятидесятым. За это время он свыкся с Башней, знал все ее ходы и закоулки и даже ловил себя на том, что относился к ней, как к живому существу.
Конечно, жена была недовольна, что он столько времени пропадает на работе, но Дубенский считал, что жены вечно чем то недовольны, не было бы этой причины, появилась бы другая, хотя не мог не признать ее правоту: Башне он отдавал гораздо больше времени, нежели семье.
В это воскресенье он неохотно, будто предчувствовал недоброе, отправился с семьей на Клязьминское водохранилище. «Тойота» волочила за собой прицеп с гидроциклом.
Как нарочно, он забыл дома мобильный телефон. Вдоволь накатавшись, он втянул лебедкой гидроцикл на прицеп, завел машину и поехал домой. Выехав на шоссе, он услышал по радио сообщение про Башню, заставившее его вдавить акселератор в пол и не отпускать до самой Москвы. Прицеп болтался сзади и подпрыгивал на неровностях, угрожая вывалить на щербатый асфальт несчастную «Ямаху».
Дубенский несся вперед, распугивая водителей дальним светом фар и резким гудением клаксона, бессовестно залезая на встречную и краем глаза замечая, как бледнеет лицо жены, но она – следует отдать ей должное – не произнесла ни слова. Если бы его дом был не по пути к Башне, он бы сразу помчался туда, высадив по дороге жену и дочку, но, к счастью, Дубенский жил в нескольких кварталах от Башни. В гараже он оставил прицеп, быстро поцеловал своих «девчонок» и, рассеянно махнув им, снова сел за руль.
Видок у него был еще тот – прямо скажем, пляжный видок, но времени на то, чтобы зайти и переодеться, уже не было. А зайти стоило хотя бы для того, чтобы увидеть факс, раскалившийся почище утюга, и картинку, круглосуточно транслируемую на компьютер: по указанию Дубенского, его домашний РС был напрямую связан с обоими серверами Башни и продолжал выдавать различные данные – скорость ветра, угол наклона здания, силу натяжения поддерживающих конструкций, виды коридоров и этажей, информацию о состоянии лифтовых шахт и так далее и так далее.
И если бы он все это увидел, то наверняка не поверил бы. А поверив, схватился бы за голову. Потому что этого просто не могло быть.

Проспект маршала Жукова был перекрыт милицейскими машинами. Первая линия оцепления стояла еще на дальних подступах – на бульваре генерала Карбышева.
Два огромных «Форда Кроун Виктория», напоминавшие хищных акул в динамовской раскраске, перегородили дорогу поперек. Инспекторы в кожаных куртках стояли угрюмые и молчаливые, как стражи у гробницы фараона. Проблесковые маячки метались красными и синими огнями на белых крышах машин.
Инспектор с погонами капитана подбежал к машине и взял рацию:
– Да! Сорок третий слушает!
– К вам приближается машина мэра! Обеспечить беспрепятственное прохождение!
– Есть!
Он сел за руль и повернул ключ зажигания. По прямому, как стрела, проспекту на огромной скорости неслись черный лимузин и машины сопровождения. Оглушительно выли сирены. Кортеж стремительно надвигался, и капитана передернуло при мысли, что, если двигатель вдруг не заведется? Успеют ли они затормозить? Или пройдут сквозь него, как нож сквозь масло?
Двигатель ровно заурчал с первого же поворота ключа, капитан нажал на газ и отъехал вперед, становясь параллельно второй машине.
Он еще не успел закрыть дверь и вытянуться по стойке «смирно», как мимо него, не снижая скорости, пронесся черный лимузин.
Машина мэра прошла в считанных сантиметрах от багажника «Форда», в грудь капитана ударила тугая струя воздуха.
Он с восхищением усмехнулся: «Фокусник! Ишь, что вытворяет! Такой, если потребуется, на своем чемодане и в метро спустится в час пик». На мгновение он привычно позавидовал водителю, но потом, здраво рассудив, решил, что возить мэра – та еще работенка. Собачья.
Он сел за руль и отогнал машину на место. Проспект был снова надежно запечатан. В это время его коллеги перекрывали улицу генерала Глаголева и вытесняли любопытствующих с прилегающих улочек.
Башня была без малого триста метров, неподалеку от нее стояли жилые дома, и если бы она рухнула… Даже думать об этом не хотелось.
Из материалов чрезвычайной комиссии.
…при анализе всех обстоятельств трагедии в Башне не может не броситься в глаза следующий факт: несмотря на то, что события развивались крайне стремительно и на первый взгляд нелогично, вряд ли их можно объяснить простым совпадением. В противном случае придется признать, что количество этих совпадений превысило все мыслимые пределы, допустимые теорией вероятности. Видимо, случай с Башней полностью подтверждает теорию техногенных катастроф, разработанную специалистами Гарвардского университета (Hayes, Hirsh и соавт. , 1999 год: первичный отказ техники запускает длинную цепочку более масштабных отказов, ситуация напоминает цепную ядерную реакцию, и прервать ее на каком либо этапе невозможно. Равно как и невозможно предсказать, что произойдет в следующую минуту. Согласно теории максимальное напряжение создается в locus resistentia minoris – месте наименьшего сопротивления. Основная же проблема заключается в том, что определить его можно лишь post factum, то есть когда это уже поздно и представляет только академический интерес…
Георгий Крымов проснулся в тот день в восьмом часу вечера.
Несколько секунд он лежал на кровати, пытаясь сообразить, где находится. В последнее время он довольно часто не мог с ходу определить свое положение в пространстве и времени.
Он попытался открыть глаза, но между веками будто кто то налил густой вязкий клей. Глаза гноились. Это продолжалось уже вторую неделю, и он ничего не мог с этим поделать, разве только носить темные очки.
Знакомый доктор – из тех, кто не на каждого пациента заводят историю болезни, – сказал ему, что баловство с порошком пора заканчивать. Конечно, док был прав. Природа не наградила Крымова богатырским здоровьем. А то, что было, он подорвал пьянками, гулянками и прочими гадостями и глупостями.
Наконец он с трудом разлепил тяжелые, словно на них лежали мешки с цементом, веки и огляделся. Он был дома. В своей квартире в Башне.
Мода на Башню возникла стремительно, будто взялась ниоткуда. Здание еще только вылезло из котлована и стало быстро, этаж за этажом, тянуться вверх, а по столичной тусовке уже поползли слухи. В разговоре каждый, считавший свою принадлежность к «высшему свету» делом давно доказанным, мимоходом давал понять, что уже купил в новом доме квартирку. Рядом с облачком.
Так ли это было на самом деле, никто точно не знал. Крымов поймал себя на мысли, что жизнь столичной тусовки меньше всего напоминает жизнь, скорее, одну бесконечную пиар акцию: кто с кем спит, кто с кем развелся, кто что купил и за сколько и кто чем удивил. Он сам провел сотни подобных акций для различных банков, компаний, загородных клубов и ресторанов… Собственно, за это ему и платили: за умение раздуть из навозной мухи розового слона. Больше всех платили политики, пытающиеся привлечь внимание к своей особе. Или, наоборот, отвлечь чересчур пристальное внимание от каких то неблаговидных поступков и грешков кооператорско бандитской молодости.
Платили потому, что он был лучшим. Крымов, как никто другой, умел нарядить всех в белые одежды и спрыснуть сентиментально романтическим одеколоном. Не то чтобы он любил свою работу… Просто она у него хорошо получалась.
В какой то момент он вдруг понял, что не знает, куда уходят деньги. Они убегали, как вода в жадный раскаленный песок. Они вылетали в трубу. Точнее – в ноздри. Легкой белой дымкой. И это волновало его, но пока не слишком сильно: Крымов считал, что остановиться так же легко, как закрыть кран в ванной.
«Какого черта? Завтра же брошу. Нет, не завтра. С нового месяца».
В конце концов он решил, что в сорок лет обязательно начнет новую жизнь. Ровно в сорок. Под бой курантов.
По случаю своего сорокалетия он закатил громкую вечеринку, а когда сумел наконец проснуться, то обнаружил, что не помнит ничего, кроме белой дымки, висевшей в воздухе модного закрытого клуба.
«Ну ладно, чего я так убиваюсь? День рождения только раз в году… »
Он с ужасом вспомнил, что к нему действительно прилетал волшебник в голубом вертолете и бесплатно показывал кино.
Георгий потер виски, пытаясь сообразить, что было в реальности, а что – в реальности, порожденной белой дымкой.
Ему потребовалось не меньше четверти часа, чтобы осознать, что все это было частью его же собственного сценария: под песенку про Чебурашку появлялся голубой вертолет… И что то там еще… Как то он обыгрывал то, что вертолет – голубой и волшебник, соответственно, был приблизительно такого же цвета.
После дня рождения ничего не изменилось. Все продолжалось по прежнему. Он уже отказался от своей затеи – купить квартиру в Башне (на это не было денег), когда люди из концерна «Север» сами вышли на него.
Им требовалась мощная, стреляющая реклама. Крымов тогда еще был достаточно популярен. Нет, он видел, что все покатилось куда то вниз, по наклонной, но думал, что падение это затянется надолго, ведь он набрал такую высоту…
Телевизионные ролики и рекламные акции концерна «Север» оказались его последней большой работой.
Ролики снимали в Германии. С ним поехал будущий главный управляющий Башней Михаил Дубенский. Мерзликин объяснил – для «общего руководства», на самом деле, как впоследствии понял Крымов, для того, чтобы контролировать его, поскольку сам он уже не мог это делать.
И расплатились с ним квартирой. Стоило Крымову заикнуться, что он бы тоже хотел… «Обнимать небо крепкими руками… », как Мерзликин моментально ухватился за эту мысль и предложил ему хорошую двухкомнатную квартиру на девятом этаже. Наверное, Крымов бы еще подумал, что предпочесть в такой ситуации – деньги или квартиру, но скидки… Они выглядели так соблазнительно. Георгий быстро прикинул в уме, сколько он сможет выручить, если перепродаст квартиру… И согласился.
Он пошарил рукой, пытаясь нащупать покрывало, чтобы откинуть его в сторону, и увидел, что покрывала нет. Оно валялось на полу.
«О Боже!» Он медленно перекатился на край широкой, как палуба авианосца, кровати, и сел, спустив ноги на пол.
– Посмотрите на этого подонка и мерзавца, – громко сказал он, опасаясь смотреть в зеркало. – Вот он – самый большой неудачник в этой гребаной Башне! Еще немного, и я стану подавать объявления в газету «Из рук в руки»: «Тамада. Проведение свадеб, юбилеев и прочих торжественных мероприятий. Умеет петь, плясать и играть на аккордеоне». Тьфу! – он поморщился и сделал вид, что сплевывает от отвращения; но слюны в пересохшем рту не было.
Он заставил себя встать и подойти к большому, во всю стену, зеркалу. Нахмурил брови и сказал, тыча в отражение пальцем:
– Ты мудак, Жора! И на конкурсе мудаков занял бы второе место!
Затем растянул губы в приторной улыбке и зачастил высоким удивленным голосом:
– Да? А почему второе?
Снова нахмурил брови и ткнул в отражение:
– Да потому что мудак!
С привычным утренним самобичеванием было покончено. Как он считал, это – своего рода психотерапия: мол, да, я соображаю, что делаю что то не так… Я же вижу, что не такой уж я и хороший… То есть отношусь к себе критически. Да что там критически? Я просто недоволен собой, очень недоволен. Ну, и если уж я все понимаю, может, я заслужил немного белого порошка?
Заслужил. Он поплелся в ванную комнату; там, в зеркальном шкафчике, в пластиковом тюбике из под витаминов, подаренных счастливому человечеству двукратным Нобелевским лауреатом Лайнусом Полингом, было немного белой дымки. Это казалось ему удачной шуткой – признаком того, что он не окончательно утратил чувство юмора.
Проходя мимо окна, выходящего на проспект маршала Жукова, Крымов развернулся и (это была еще одна привычка – «не возьмете!») выставил средние пальцы – его маленькое обращение к миру.
То, что он увидел, заставило его на мгновение забыть, куда он направлялся. Рядом с въездными воротами стояли два белых автомобиля с синими полосами на борту. Немного вдалеке от них – шумная (хотя звуки с улицы не могли долететь до него, но он видел, что шумная) толпа, пока еще малочисленная.
– Что за праздник? – заплетающимся языком сказал он и положил ладони на окно. На стекле остались два мокрых жирных отпечатка. – Не понимаю, что случилось?
Он увидел, как спасатели вытаскивают из машин свои инструменты…
– Какими они обычно вырезают трупы из разбившихся машин, – пробормотал Крымов. В подземном гараже стоял его джип «Мерседес ML350» и мотоцикл – мощный двухлитровый «Кавасаки Вулкан». На мотоцикле он давно уже не ездил. Точнее, запрещал себе ездить. В те минуты, когда его мозги еще не были припудрены порошком, он прятал ключи с брелоком, в который был вшит иммобилайзер, куда подальше, а когда наступало время белой дымки, не мог вспомнить, куда именно. К счастью, не мог. «Кстати, где они сейчас – ума не приложу».
… и несут их к закрытым воротам. Затем один из спасателей перелез через ограду…
– Ребята, почему бы вам не войти через калитку, как это обычно делается? А?
… а другой подает ему тяжелые гидравлические ножницы…
– Что происходит? Пионерская игра «Зарница»? И за кого я буду играть? За красных или за синих?
Крымов потер лицо ладонями, стряхивая дремоту, но она, словно липкий деготь, никуда не хотела убираться.
«Надо умыться, – решил он. – Все равно по пути. Кажется, это тоже делают в ванной».
Шаркая ногами, как старик, он поплелся в ванную.
Георгий нажал выключатель; в стенах и потолке ванной комнаты засветились разноцветные панели. Это была его идея – «о'кей, я же еще и великий дизайнер интерьеров!» – разместить светильники внутри стен.
Он подошел к раковине и посмотрел на себя в зеркало. Длинные волосы с некоторых пор стали редеть, никакие шампуни, бальзамы и притирания не помогали: белая дымка была сильнее. На лбу появились огромные залысины. Чтобы как то уравновесить открытое пространство лица, он отрастил небольшую бородку клинышком. Мефистофельскую бородку – «я ведь еще и имиджмейкер!» Оставалось только заказать изящную трость черного дерева с серебряными насечками и набалдашником в виде головы пуделя, чтобы окончательно вжиться в образ. «Продиктованный белой дымкой… » – Ай, да ладно! Хватит! На сегодня я уже достаточно покаялся…
Он включил воду и поставил сложенные ладони под шумную пенящуюся струю. Наклонился и увидел, что в раковину упали две крупные капли темной крови.
«Чертов док! Не может вылечить мой нос!»
Он подумал, что зря ругает доктора: трудно вылечить нос, через который пролетает белая дымка.
«Да хрен с ним!» – Георгий зажал ноздри указательным и большим пальцами и потянулся к шкафчику за ватными тампонами, уже целый месяц они лежали наготове.
«Идиотство какое то! Ни умыться, ни нюхнуть!»
Он заткнул ватой нос и решил пойти немного полежать, пока кровотечение не остановится. Крымов протянул руку к крану и закрыл воду.
Странно, но шум бегущей воды не стал тише. Наоборот, он только усилился.
«Здравствуйте! У меня уже глюки! Нет, пора завязывать. Со следующего месяца… »
Для верности он снова открыл кран – может, ему только показалось, что он его закрывал? В раковину ударила тугая струя, подхватила темные капли, и вода окрасилась в нежно розовый цвет. Георгий дождался, пока розовая вода уйдет в сток, и потом снова закрыл кран.
Шум воды не исчез.
«Может, я совсем уже идиот?» – Он подошел к душевой кабине и открыл дверцу. Нет, из душа вода не лилась.
«Тогда откуда?» Он остановился, размышляя, не повторить ли ему процедуру с краном. На обдумывание этой мысли у него ушло не менее минуты. Он просто чувствовал, что время шло, а голова не соображала, мыслей в ней было не больше, чем в мягкой пуховой подушке.
«Надо полежать, и все пройдет», – кратковременные подъемы давления тоже стали привычным делом; они появились даже раньше, чем начали пропадать волосы.
Крымов открыл дверь ванной комнаты, и шум усилился. Лужица, быстро увеличиваясь, подбиралась к его босым ногам.
– Что такое? – он сделал несколько шагов по просторному холлу и угодил под проливной холодный дождь.
Закрыв лицо рукой, как козырьком, Георгий посмотрел на потолок.
Спринклеры автоматической системы пожаротушения работали на полную мощность.
– Эй! – он испугался.
Крымов побежал в спальню и увидел, что вся кровать уже мокрая, из четырех спринклеров била вода, расходясь во все стороны ломкими блестящими конусами.
Он бросился на кухню, оттуда – в другую комнату. Везде было то же самое – потоки воды, льющейся с потолка.
Крымов подбежал к телефону и набрал «О» – вызов технического этажа. Телефон молчал. Георгий схватил мобильный, с которым никогда не расставался, и набрал городской номер центрального пульта Башни. Бесполезно. На дисплее высветилась надпись: «Нет соединения».
Крымов размахнулся (беспричинные перепады настроения и вспышки немотивированной агрессии – милые подарки от белой дымки) и запустил мобильный куда подальше.
– Да что же это такое?
То, что происходило с ним, казалось немного забавным. Словно бы он перебрал порошка, вот только… Вода была слишком мокрая, как и полагается быть воде в обычной реальности, а не в реальности, порожденной порошком.
«Что в таких случаях делают? Кричат – позовите сантехника? Или пожарного?»
Он бросился к выходу, повернул рукоятку замка и потянул дверь.
И почувствовал, что ноги не держат его. Георгий медленно осел на пол, прислонившись спиной к дверному косяку.
Дверь не открывалась.
В голове промелькнули фразы (удивительно, как они смогли сохраниться в мозгу, сморщенном, как сердцевина грецкого ореха), сказанные когда то Дубенским: «В Башне – идеальная шумо , звуко , гидро– и даже аэроизоляция. Все двери подогнаны плотно, окна герметичны. Вам не нужно будет ни о чем заботиться – всю погоду в квартире сделает кондиционер. Вам только останется задать требуемую температуру и влажность. При желании вы можете выбрать один из четырех стандартных запахов: хвойного леса, моря, солнечного луга или горный воздух. Мы хотим, чтобы каждый жилец почувствовал в Башне недостижимую прежде степень комфорта. В конце концов, разве не к этому стремится любой нормальный человек – к максимальному комфорту?»
Крымов заплакал. Слезы катились по щекам, смешиваясь со струями воды.
– А рыбок у вас, случайно, нет? И каких нибудь веселеньких водорослей? Потому что моя квартира потихоньку превращается в аквариум. А я, – он всхлипнул, – не умею дышать под водой. И плавать одному мне здесь неохота.

– Мы увидимся с вами после короткого блока рекламы, – Истомин снова поправил очки.
Изящные очки в тонкой оправе – удачная находка имиджмейкеров. Зрение у него было почти стопроцентное, но разве в этом дело? Пожалуй, он был самый стильный очкарик на всем телевидении – именно потому, что очки ему были не нужны. Точнее, нужны только для того, чтобы элегантно их поправлять.
На экране возникла заставка, потом восхитительная блондинка поведала, как новые прокладки изменили ее жизнь к лучшему.
– Ну что, есть что нибудь? – нетерпеливо спросил Истомин.
Гримерша без суеты и спешки выполняла свой привычный ритуал.
По селекторной связи раздался голос режиссера:
– Назимов готов дать комментарий. Мэр уже приехал, но пока никаких заявлений не делает; его пресс секретарь говорит, что они еще не разобрались в ситуации.
– Что скажет Назимов?
– «Манную кашу». Так… Все – в общих чертах.
– Что РТР?
В комнате, где размещался режиссерский пульт, стояло несколько мониторов, по которым транслировались передачи других каналов.
– То же самое, но они ее усиленно размазывают по всей тарелке. Передача идет по плану, с перерывами на прямые включения. Одна камера работает снизу, дает общий план, а вторую они поставили на одну из близлежащих девятиэтажек, пока не можем понять, где именно.
– Ясно. Значит, у них две машины? А где наш вертолет?
– Подлетает.
– Он успеет?
– Надеюсь.
– Ладно, с Богом!
Этот рекламный блок был короче, чем обычно, несколько роликов сместили «на потом», впрочем, канал всегда исправно выполнял свои обязательства перед рекламодателями.
Гримерша быстро поправила щеткой волосы Истомина, придав им слегка взлохмаченный вид. Это скрывало некоторую дородность ведущего, идеальный пробор только подчеркнул бы обрюзгшие черты лица. Она сорвала очередную салфетку и скрылась.
Последний рекламный ролик подошел к концу; человек в белом халате стремился развить комплекс неполноценности у всех, кто не жует «Орбит» без сахара. На заднем плане ненавязчиво мелькало стоматологическое оборудование; у любого нормального человека (кроме самих стоматологов) оно вызывало ужас. Наверное, то же самое чувствовал Галилей, когда ему, предлагая отречься от безумных заявлений насчет того, что Земля вертится, показывали камеру пыток. «Испанский сапожок, изволите ли видеть… Есть все размеры. А вот дыба, превосходное средство от артрита… Нет, нет, мы не запугиваем. Это, так сказать, ознакомительная экскурсия… Возьмите свои слова назад и… жуйте „Орбит“ без сахара. Поверьте, так будет лучше для всех».
Пошла зеленая заставка. Истомин глубоко вдохнул и выдохнул.
– Э э э… В последнем, заключительном блоке нашей передачи мы хотели показать главное событие уходящей недели; а именно – ситуацию вокруг многоэтажного дома, известного под названием «Гнездо орла». В прямом эфире с места событий наш корреспондент Алексей Назимов.
Истомин сел вполоборота.
– Алексей!
Молодой человек с пышным начесом, скрывающим раннюю лысину, прижал руку к уху, кивнул и поднял микрофон ко рту.
– Кирилл! Я нахожусь на проспекте маршала Жукова. Территория, прилегающая непосредственно к дому, или, как его все называют, Башне, оцеплена силами милиции и МЧС.
Назимов повернулся, и оператор взял Башню общим планом.
– Как нам стало известно, примерно полчаса назад на пульт штаба МЧС Москвы поступило сразу несколько сообщений от охранников Башни. По их словам, в здании аварийная ситуация, и, судя по всему, обстановка становится сложнее с каждой минутой. По сведениям, которыми мы располагаем на данный момент, главный сервер – электронный мозг Башни – внезапно вышел из строя. Кроме того – эти сведения пока не проверены – в здании произошло обрушение одного из ярусов подземного гаража…
– Алексей! – перебил его Истомин. Корреспондент осекся, он, прислушиваясь, снова поднес руку к уху и поправил наушник.
– Да, Кирилл?
– Сколько жильцов находится в здании? – надо было добавить в сюжет немного остроты, технические особенности мало кого интересовали; главное – люди.
– Их гораздо меньше, чем обычно. Лето – пора отпусков, к тому же сегодня воскресенье…
– Понятно. И все же сколько, по приблизительным оценкам, жильцов сейчас может находиться в Башне?
– А а а… Точных сведений, естественно, нет, но, думаю, около двухсот человек, включая обслуживающий персонал и охрану.
Истомин задумчиво покивал.
– Двести человек… Скажите, были предприняты какие то меры? Может быть, решение об эвакуации людей до тех пор, пока ситуация не прояснится?
– Да, Кирилл, – оживился Назимов. – Это очень важный момент, я как раз собирался об этом сказать… Дежурный по штабу МЧС распорядился начать экстренную эвакуацию, но мы пока не видели ни одного человека, вышедшего из здания. Я не знаю, чем это объяснить. Связь с Башней нарушена, коммуникации не работают. Видимо, мы имеем дело с масштабным отказом техники, но, надеюсь, ситуация прояснится в самое ближайшее время, и мы сможем сообщить вам о происходящем.
– Спасибо, Алексей. – Истомин повернулся к камере. – Как видите, мы живем в очень хрупком мире. Научно технический прогресс имеет свою оборотную сторону. Крупные техногенные катастрофы – это, к сожалению, неизбежная примета нашего бурного века. Я надеюсь, что все закончится благополучно в самом скором будущем. Оставайтесь с нами, мы будем вести прямые включения с места событий.
За этим последовал еще один короткий рекламный блок. Режиссер сообщил Истомину в наушник, что вертолет находится в прямой видимости Башни, оператор, сидевший на борту, просил несколько минут.
Истомин откинулся на спинку удобного стула, размышляя, почему до сих пор не эвакуировали людей? Ведь должна быть какая то причина. Веская причина. Что случилось?

Выл теплый летний вечер. Одноцилиндровый двухтактный движок бодро тарахтел, и Кстин чувствовал, что снова становится байкером – по мере того как приближался к родному городу.
В Москве он байкером не был – потому что его «ижачок» не был байком. Техника, достойно выглядевшая в Серпухове, в Москве смотрелась… Как бы это сказать? Если откровенно – то убого, но Кстин не мог даже мысленно произнести это слово, уж слишком жестоко это было бы по отношению к верному и безотказному мотоциклу.
Он чувствовал себя так, словно с любимой дворняжкой попал на выставку породистых собак, им – медали, а ему – короткие презрительные взгляды. Столица подавляла, она заставляла разевать рот и смотреть с глупой улыбкой по сторонам, за кольцевой автодорогой Россия заканчивалась, и начиналась – Москва.
Этот переход был настолько резким, что Кстину стало не по себе.
Он ощущал свою ущербность, но не хотел в ней признаваться. Гордость.
У него была какая то жизнь, она худо бедно складывалась, как он считал, в его пользу, но в Москве он почувствовал себя никем и даже ничем, огромный город словно прошелся по нему громадами своих многоэтажек, не оставив даже мокрого пятна.
Он ужасно хотел вписаться в столичный ландшафт, стать его частью, но понимал, что смотрится как печная труба на крыше шестисотого «Мерседеса». И его это злило.

Во вторник, расставшись со своим любезным мучителем в белом халате, он поехал просто так, бесцельно. Точнее, сначала он хотел увидеть Останкинскую башню. Телевизионная игла была видна отовсюду, но примерно через полтора часа поисков у него сложилось впечатление, что она стоит на линии горизонта. Сколько бы он к ней ни приближался, она деликатно отодвигалась назад. Окончательно запутавшись, Кстин остановился и купил в ларьке бутылку кока колы.
«Мне необходима глюкоза, иначе через пять минут я забуду, как меня зовут». Он выпил бутылку за один раз; шипучие пузырьки ударили в нос; он воровато огляделся и тихо рыгнул. Затем завел мотоцикл и поехал по какой то улице. И… Наконец то он почувствовал себя в своей тарелке: впереди стояла «десятка» со спущенным задним колесом, и невысокая женщина рядом с ней призывно поднимала руку. Кстин прибавил газу, но в следующее мгновение понял, что мог бы и не торопиться: почему то никто не спешил помочь.
Он подъехал, заглушил двигатель, поставил мотоцикл на подножку и улыбнулся, получив в ответ недоверчивый взгляд.
– Давайте я вам помогу! – предложил Кстин.
Из машины вылез мальчик лет одиннадцати двенадцати, очень похожий на женщину, и встал рядом с матерью.
Это было первой московской загадкой. В этом возрасте он сам просил у отца разрешения открутить какую нибудь гайку, но мальчик, видимо, ни разу не держал в руках гаечного ключа. Кстин решил оставить свои замечания при себе.
Женщина еще раз осмотрела его – с головы до ног – и открыла багажник.
– Вот ключи и домкрат.
Он посмотрел на колесо и увидел, что один из болтов с «секретом».
– А где у вас… такая штучка? «Секретка», – спросил Кстин.
Первым порывом женщины было направиться к машине, она даже сделала пару шагов, но тут же остановилась.
– Валера! – сказала она. – Достань из бардачка «секретку», пожалуйста.
Это было второй московской загадкой.
Может, она не хотела оставлять его наедине с открытым багажником? Кстин украдкой осмотрел себя и понял, что выглядит он не очень то солидно. Женщина же, напротив, была воплощением элегантности. Вроде бы на ней были надеты простые вещи, но почему то Кстин сразу понял, что они очень дорогие. До сих пор для него верхом шика были длинные платья из ткани, напоминавшей портьеру, такие платья продавались на серпуховском вещевом рынке.
Было жарко, и он подумал снять куртку, но под ней была более чем затрапезная футболка, и Кстин остался париться в своей знаменитой «кожанке», которую сам перешил из старого отцовского пальто.
Он быстро ослабил болты, потом поднял машину на домкрат. Снял пробитое колесо и полез за запаской. Болты оказались слегка ржавыми; он подошел к мотоциклу, достал из отделения для ключей маленький тюбик с «Литолом» и быстро их смазал, после чего поставил запаску.
Вся операция заняла не больше трех минут, и он даже пожалел, что управился так быстро.
– Меня зовут Константин, а вас?
– Марина, – ему показалось, что женщина ответила с некоторой неохотой.
– У вас есть запасная камера? Хотите, я быстро поменяю?
Женщина подарила ему еще один неодобрительный взгляд.
– Здесь бескамерные шины. Спасибо, я лучше отдам в шиномонтаж. Это недалеко.
– Ах да, бескамерные. – Он покраснел, поняв, что сморозил глупость. Конечно же, он знал о существовании бескамерных шин, просто никогда ими не пользовался. – Ну что же?
Он замялся; ошибку необходимо было исправить. Нельзя было заканчивать на такой позорной ноте.
– А манометр? У вас есть манометр?
– Зачем? – женщина нахмурилась.
– Надо проверить давление в запаске – если что, подкачать.
– У меня насос. На нем стоит манометр.
– Давайте.
Женщина показала на дальний угол багажника. Кстин достал насос и откинул стопорную скобу. Судя по звуку, какой она при этом произвела, насосом тоже пользовались нечасто. Ну ладно.
Он зачем то подмигнул мальчику, сам не знал зачем – наверное, ему казалось, что в глазах этого пацана он выглядит авторитетно; по крайней мере, в Серпухове он бы обязательно выглядел авторитетно – проверил давление, подкачал. Затем обошел машину кругом и проверил остальные колеса. Ему пришлось подкачать все. После этого он положил насос и инструменты в багажник и хлопнул крышкой.
– Вот и все. Готово.
– Спасибо, – женщина устало улыбнулась и села за руль. Она повернула ключ в замке зажигания, и двигатель ожил.
– Я… – Он нагнулся над открытым окном водительской двери. Он хотел что то сказать и не знал что. Ведь так бывает, правда?
Язык у Кстина был подвешен хорошо, обычно он не лез за словом в карман. Более того, он имел шумный успех у серпуховских барышень и считался в родном городе неотразимым кавалером. Ему ничего не стоило пригласить понравившуюся девушку в кафе и выложить там какую нибудь немыслимую сумму – рублей пятьсот, например. А то и семьсот.
Но эта женщина, такая маленькая и хрупкая, высокомерная и холодная, казалась ему неприступной стеной – без единой бреши; может быть, оттого в нем и взыграло чувство противоречия? Может быть. Хотя – он в этом убедился уже через несколько часов – дело было не только в этом. Потому что до сих пор ему ни разу не снились женщины. Они, как правило, спали рядом. А эта?
Она могла, она умела быть домашней и уютной, но не для него. Для кого то другого.
Но почему не я? Чем я хуже?
На него она смотрела свысока, хотя доставала ему макушкой ровно до подмышки.
– Я… – он снова замялся, рассматривая руки женщины, лежавшие на руле. Несколько колец с какими то камушками. Может быть, настоящими, а может, и нет; Кстин в этом не разбирался. Все его познания в области драгоценных камней сводились к тому, что алмаз может резать стекло, но ведь не будешь просить ее резать стекло? Он заметил главное – обручального не было, и это придало ему уверенности. Он хотел сказать: «Давайте встретимся сегодня вечером, и… » Он уже мысленно говорил начало этой фразы, но пока не знал, как ее закончить. В самом деле, как? «Сходим в кино?» «Посидим в кафе, а лучше – в ведомственной столовой, потому что денег у меня – в обрез, а талончики – есть»?
– Да? – она выжидающе смотрела на него, но он понял, что она ждет не его слов, а когда же он наконец уберется.
– Я хотел спросить, как проехать к Останкинской башне? – сконфуженно пробормотал Кстин.
Мальчик – «кажется, она назвала его Валерой?» – оживился, но женщина не дала ему произнести ни слова.
Она снисходительно улыбнулась.
– О, это просто! Вам надо развернуться и доехать до ближайшего перекрестка. Там стационарный пост ГИБДД, спросите у инспектора, он объяснит.
– Спасибо вам большое, – Кстин поймал себя на мысли, что он даже поклонился. Должно быть, это выглядело смешно.
– Это вам спасибо, – ответила женщина и отвернулась, давая понять, что разговор закончен. Она включила передачу, и машина тронулась.
Кстин озадаченно почесал в голове и побрел к мотоциклу. Рациональная часть его сознания твердила: «Ну что ты делаешь, идиот? Что ты бросаешься на первую встречную москвичку, как зверь? Что в ней особенного? Что?! Попробуй ка объяснить? Чем она тебе так понравилась?»
Ответов не было. По крайней мере, рациональных ответов.
Он мог бы возразить, что у нее прекрасный носик и восхитительная прядь золотистых волос, заправленная за нежное, розовое ушко…
Он мог бы сказать, что всю жизнь мечтал о такой женщине и что однажды уже испытывал подобное чувство – в цирке, когда ему было семь или восемь лет. Отец повез его в Москву, в цирк, и к концу первого отделения Кстин понял, что безнадежно и навсегда влюбился в гимнастку с обручами.
У нее было гибкое послушное тело и колготки в крупную сетку; лицо, ярко накрашенное какими то блестками, чтобы их было видно с задних рядов, и волосы, туго стянутые на затылке. Маленькому Кстину она казалась невыразимо прекрасной. Он понял, что любит ее. Точнее – хочет всегда ее защищать, неважно от кого и от чего, просто защищать, чтобы она чувствовала себя с ним уверенно и спокойно. Конечно, в столь нежном возрасте сексуальное влечение еще не знает способов своей естественной реализации…
И долго еще потом, ворочаясь по ночам в своей кровати без сна, Кстин представлял, как она выходит на манеж, начинает номер, и вдруг… Узкое трико рвется, и она остается совсем обнаженной. Все смеются, свистят, хохочут, а она почему то не уходит, наверное, потому, что ее не пускает шпрехшталмейстер, требует отработать номер до конца. Она, смущенная, приседает на корточки, скрывая свою наготу, и не может подняться.
И тогда из первого ряда встает ОН. На нем – черная атласная накидка (он видел такую у иллюзиониста); он снимает накидку, накрывает гимнастку и уводит ее за кулисы. Она шепчет слова благодарности, а он сохраняет мужественное молчание и крепко обнимает ее дрожащие плечи.
Детские фантазии… Просто фантазии. Да. Он и тогда это понимал, но… Они были такими настоящими… Не реальными, а именно настоящими. Хорошими фантазиями. Ну действительно, что может быть плохого в том, чтобы защитить женщину и ничего не потребовать взамен, потому что, защищая ее, ты и так уже получил все, что хотел?
С тех пор ему встречались разные женщины. Много и разные, но ни одна из них не была похожа на эту гимнастку; точнее, его чувства не были похожи на те, что он испытывал к виртуозной танцовщице с обручами.
Только сейчас это чувство его настигло – словно яркое и болезненное воспоминание из детства. И Кстин понял, что не в силах ему противиться.
Наверное, если бы у нее заглох двигатель, он толкал бы ее машину до самого дома и был бы этому рад. Но…
«Женщина должна входить в твою жизнь незаметно и естественно, как лысина. Вся эта романтика… любовь с первого взгляда и прочие глупости… Это пройдет вместе с юношескими прыщами. Вы должны заслужить друг у друга право быть вместе, иначе ни хрена не получится», – повторял отец. Батя всю жизнь проработал фрезеровщиком на заводе, но у Кстина никогда не было повода сомневаться в его житейской мудрости.
И тогда, в этот злополучный вторник, он не усомнился в правоте отцовских слов… Он просто о них забыл. На время. До воскресенья.

Кстин побрел к мотоциклу, ощущая запоздалый стыд. Если бы он появился перед ней голым, то не чувствовал бы себя так неловко, как сейчас, в этой дурацкой куртке… На этом дешевом мотоцикле…
Он мысленно рассыпался перед «ижачком» в извинениях.
«Забудь. Эта женщина никогда даже не посмотрит в твою сторону. В таких случаях обычно говорят: „Мы слишком разные“, и это еще самый мягкий вариант».
– Марина! – тихо повторил он, сел на мотоцикл и сунул руку в карман, чтобы достать ключи.
Пальцы нащупали тяжелый кусок металла. Он вытащил металлическую штуку из кармана. «Секретка»!
«О черт! Я забыл отдать ей секретку. Идиот!»
Кто то рациональный, голосом, очень похожим на голос его отца, произнес: «Не городи ерунду! У нее должна быть запасная!»
Но это не было веской причиной. Даже если бы у Марины – это все, что он знал про нее, только имя, которое ему ужасно нравилось, – было сто запасных секреток, он все равно не усидел бы на месте.
Кстин приподнялся на подножках, выглядывая в потоке «десятку» цвета спелой вишни, и увидел вишневую крышу, ползущую во втором ряду.
Он вставил ключи в замок, пнул кик. Двигатель бодро затарахтел, и Кстин рванул с места, как великий Стефан Петрансель, стартуя из Парижа в Дакар.

Потом… потом… Потом все это было. Точнее, ничего не было, потому что и не могло быть. Настало воскресенье, и он уехал.
Он подъезжал к Данкам, там правый поворот уводил в сторону Серпухова. Кстин увидел зеленый вагончик с надписью: «Кафе» и решил остановиться. Он затормозил перед вагончиком, поставил мотоцикл на подножку и вошел внутрь.
Черноволосая женщина с печальными глазами стояла за прилавком и внимательно смотрела на маленький экран черно белого телевизора.
Кстин вдруг понял, что и сам не знает, чего он хочет. Наверное, кофе? Да, кофе и какую нибудь маленькую шоколадку – типа «Марса», а еще лучше «Твикс».
Он подошел к прилавку и сказал:
– Дайте мне, пожалуйста, кофе и «Твикс».
Не глядя на него, женщина достала шоколадку и стала наливать кофе в белый пластиковый стаканчик.
– Что нибудь интересное? – спросил Кстин, перегибаясь через прилавок.
Ему потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к смазанной дрожащей картинке.
На экране была Башня.
Нет, не Останкинская (он до нее так и не доехал), а ее, Маринина, Башня.
– … Дежурный по штабу МЧС распорядился начать экстренную эвакуацию, но мы пока не видели ни одного человека, вышедшего из здания. Я не знаю, чем это объяснить; связь с Башней нарушена, коммуникации не работают. Видимо, мы имеем дело с масштабным отказом техники… – говорил корреспондент бодрым, азартным голосом, но Кстин все это слышал по другому.
У корреспондентов телевидения всегда был такой голос, когда они рассказывали о тех вещах, о которых спасатели предпочитали молчать, в крайнем случае сдержанно материться.
От легкой, светлой грусти не осталось и следа. Движения стали четкими и размеренными. Он заплатил, в два глотка выпил кофе и сунул шоколадку в карман. Прикинул, сколько в баке бензина, и решил, что хватит.
Кстин вышел на улицу и сел на мотоцикл. «ИЖ» больше не казался ему таким уж убогим; никто и ничто не может быть плохим или хорошим само по себе, обязательно в сравнении с чем то.
Сейчас мотоцикл должен был доставить его к Башне, и Кстин не сомневался, что доставит. Больше ста десяти он выжать не сумеет, но…
Важнее другое: опоздает он или нет?
Кстин выждал момент, когда на дороге почти не было машин. Времени искать развязку не было. Он пересек дорожное полотно, ведущее от Москвы к Туле, затем разделительный газон и помчался обратно в столицу.
Он хотел помочь. И наверное, мог. И, если у него получится, разве это так уж мало?
Он быстро добрался до четвертой передачи и лег на заданный курс.
Почему то вспомнились слова отца. Почему? Наверное, потому, что он думал про мотоцикл.
«Зависть, Костик, – говорил отец, – это то же самое предательство. Она возникает потому, что ты недостаточно любишь то, что у тебя есть. Сядь, оглянись и посмотри, что у тебя есть. И тогда ты поймешь, что ничего больше и не нужно. Не завидуй другому, но и свое никогда не отдавай».
Так оно и было, отец, как всегда, был прав.
Башня… Он не хотел отдавать ей то, что считал своим. То, что – пусть даже только в мечтах – принадлежало ему.

Ковалев попытался задержать дыхание. Кашель усиливался. Руки дрожали, и глаза слезились. Ну, глаза ладно. Черт с ними. Он все равно закрывал их, когда стрелял. Но то, что руки ходили ходуном…
Наверное, он все таки боялся, хотя и не хотел себе в этом признаваться.
Он слегка согнул ноги в коленях и вытянул обе руки перед собой.
– Давай, Коля…
Новый, еще более мучительный приступ кашля заставил его согнуться пополам. Легкие разрывались от дыма. Полковник убрал палец со спускового крючка, чтобы случайно не выстрелить, и опустился на одно колено. Он кашлял все сильнее и сильнее, пока взбунтовавшийся желудок не вывернулся наизнанку.
Наконец ему удалось остановиться, но теперь закашлялся Петухов. Вообще то управляющий держался молодцом; он не ныл и не скулил, но каждый раз, когда вспышка выстрела озаряла его лицо, Ковалев краем глаза успевал зафиксировать выражение ужаса и безысходности.
– Все нормально, Коля, – просипел он и похлопал управляющего по плечу.
Конечно, ничего не было нормально. Он расстрелял уже четыре патрона, и в обойме оставалось всего четыре. Раньше, когда он еще служил в милиции, Ковалев снаряжал обойму, передергивал затвор, досылая патрон в патронник, а потом добавлял в обойму еще один, чтобы получилось девять. Но так было раньше. Ему и в голову не могло прийти, что в Башне потребуется оружие. Потребуется для того, чтобы стрелять в эту проклятую дверь. В этот идиотский замок, намертво закрывавший выход в коридор.
Принудительная вентиляция отключилась, и дым из небольшого помещения лениво вытекал через решетки, но это почти не спасало.
– Коля, у тебя есть платок? – сквозь зубы, на выдохе, спросил Ковалев.
Управляющий что то промычал в ответ. Насколько полковник мог разобрать, интонация была утвердительной.
– Помочись на него, Коля… И дыши через платок.
Ковалев осторожно спустил курок, засунул пистолет за пояс и полез за своим платком. Кусок мягкой ткани был уже весь влажный – от крови, пота и слюны, рвущейся изо рта вместе с кашлем.
«Немного мочи не нарушит этот чудесный букет».
Ковалев помочился на платок, отжал излишки влаги и поднес самодельный противогаз ко рту. Дышать сразу стало легче. Воздух уже не так раздражал гортань и бронхи, ну а то, что он немного вонял аммиаком… Это ведь не страшно, правда?
– Готов, Коля? – Он замер и прислушался. Со стороны двери доносилось лишь натужное кряхтение.
– Я… не могу. Я не хочу.
– Коля, – полковник говорил наигранно веселым тоном. – Какого хрена тебя взяли на эту работу, если ты не в состоянии сделать даже самые простые вещи?
– А вы?
– А я уже все… В дамках. Веду в счете. Ну?
– Сейчас. Я постараюсь.
– Да уж сделай одолжение. Может, тебе нужно как нибудь помочь?
– Как? Сказать «пись пись пись»?
– Почему же? Есть другие способы. Прострелить ногу, например.
– О! – в голосе Петухова послышалось облегчение. – Кажется, все уже в порядке. Помогло.
– Вот и молодец. Отдышись. – Полковник выдержал паузу. – Ну что? Готов?
– Ага.
– Постучи еще разок. Может быть, дверь и откроется. На этот раз.
Он повесил мокрый платок на запястье, закрыл глаза и прислушался.
Раздался троекратный отрывистый стук. Ковалев на секунду замер. На обратной стороне век возник мысленный образ: ненавистный кусок металла, закрывающий выход. Он плавно нажал на спуск, выстрелил и затем, убрав пистолет за спину, разбежался и пнул ногой в дверь.
Дверь затрещала и немного подалась. Полковник бил еще и еще, но дверь больше не двигалась с места.
– Коля! – полковник хотел подбодрить Петухова. – Дело пошло на лад. Я занял главную диагональ. Одна дамка уже есть, еще парочку – и я ее поймаю. Ты помнишь, как делается треугольник Петрова? Как тремя дамками поймать одну?
– Угу, – задушенно отозвался управляющий.
– Ну и хорошо. Давай, Коля. Помоги мне еще немножко.
Ковалев пружинисто согнул ноги в коленях, вытянул руки и закрыл глаза.
Опять троекратный отрывистый стук.
Он помедлил всего секунду: задумался, что произойдет, если пуля вдруг даст рикошет? Почему то раньше он об этом не задумывался – не было ни времени, ни желания. Какая разница, если приемлемого выхода все равно нет? Конечно, он рисковал и прекрасно отдавал себе в этом отчет, но до этой секунды считал риск вполне обоснованным. Он и сейчас считал его обоснованным, но…
Но почему то эта мысль пришла ему в голову, промелькнула, как яркая вспышка молнии, за долю секунды до другой вспышки – пистолетного выстрела…

Петухов зажмурился, оранжевый сноп пороховых газов принес кислый запах и волну горячего воздуха.
– Гхап! – Ковалев издал булькающий звук и покачнулся. – Аааллль…
– Алексей Геннадьевич! Петухов прислушался. Стало тихо.
– Алексей Геннадьевич! В чем дело?
Управляющий оттолкнулся спиной от стены и бросился вперед. Послышался стук падающего тела и тихое, певучее журчание. В темноте Петухов запнулся о тело полковника и с грохотом упал, в кровь раздирая руки об острые кусочки стекла. Колени его уткнулись во что то мягкое, вздрогнувшее от удара.
– Алексей Геннадьевич! Ковалев!
Управляющий шарил в темноте руками, ощупывал тело полковника, переворачивал его и тряс. Пальцы нашли нос Ковалева, щеки, и Петухов ощутил горячую липкую жидкость, заливавшую лицо. Борясь со страхом и отвращением, он осторожно, словно снимал невидимую паутину, провел рукой по лицу полковника. Над одной щекой была привычная выпуклость глаза, Петухов даже почувствовал, как он бешено вращается в глазнице, а над второй…
Дыра. Огромная дыра, из которой толчками вытекала густая горячая масса.
– Алексей Геннадьевич! Алексей Геннадьевич! – Петухов не выдержал и заплакал. Еще немного – и он зарыдал в голос, обхватив себя за плечи и раскачиваясь из стороны в cторону. – Алексей Геннадьевич! – Он на все лады повторял имя полковника, будто это могло что то исправить. Ничего другого он сказать не мог. В голове не осталось больше мыслей, а языку требовалось что то говорить.
Ковалев тихо закашлялся. Петухов взял свой платок и прижал его к губам полковника.
– Дышите! Дышите! Все нормально! Все хорошо!
Он ощутил, как раздвинулись губы Ковалева, а потом тихий булькающий голос произнес:
– Бесполезно, Коля… Расческа… Бесполезно…
По телу Ковалева побежала крупная дрожь. Петухов услышал отрывистый стук. Стук учащался и становился все громче. Они словно поменялись ролями: теперь Ковалев стучал, а он должен был стрелять… Управляющий прогнал эту абсурдную мысль и вдруг понял, что это за стук. Это умирающий в агонии бился своей смешной лысой головой об пол.
Петухов стряхнул охватившее его оцепенение. Он подумал, что сейчас это важно… очень важно – поднять его голову, не допустить, чтобы он мучился последние секунды.
Управляющий обхватил шею полковника и поднял его голову над полом, просунул под спину колено и крепко обнял своего партнера по шашкам.
– Алексей Геннадьевич…
Он не ожидал, что Ковалев скажет еще хоть что нибудь, но полковник собрался и сказал – так тихо, что его слова прозвучали, словно шелест влажных листьев на ветру:
– Пытайся…
Агония продолжалась еще около двух минут, которые, казалось, тянулись бесконечно. Затем Ковалев в последний раз дернулся и затих.
Петухов шмыгнул носом и утер слезы. Он долго лазил по полу в поисках пистолета. Наконец он нашел увесистый кусок металла с ребристой рукоятью, еще хранившей тепло ладони полковника.
«Пытайся… Если бы еще знать как?»
Но выхода не было. Он должен был выбраться отсюда – во что бы то ни стало.
Вот только…
– Кто же будет стучать, Алексей Геннадьевич? – Он не удержался и снова заплакал.
Дубенский понял, что зря потерял время. Проехать к Башне на машине не получилось. Напрасно он уверял милиционеров из оцепления, что «я должен, понимаете, я просто обязан быть там!» – ничего не помогало. Внутрь оцепления машины не пускали.
Он бросил «Тойоту» на перекрестке проспекта маршала Жукова и бульвара генерала Карбышева и побежал к Башне. Как оказалось, напрасно.
Спасатели разъяснили, что двери заблокированы, а Дубенский лучше, чем кто бы то ни было, понимал, что это означает. Башню строили на совесть – во многом благодаря его стараниям.
Он развернулся и побежал назад, к машине, проклиная себя за тупость. «Ну почему я не зашел домой? Почему не взял телефон?»
Вроде бы у него было объяснение – торопился поскорее попасть в Башню… Надеялся, что, поднявшись на технический этаж, быстро во всем разберется и по возможности сумеет нейтрализовать ситуацию… Вроде бы все правильно, и никто не посмел бы его в этом упрекнуть…
Но… Главный управляющий на то и главный, что должен предвидеть абсолютно все. А он не смог.
«Что там случилось? Что там такое стряслось? Что вообще могло произойти с МОЕЙ Башней?»
Это слово «МОЕЙ» – главное, ключевое слово – подстегнуло его не хуже удара бича, Дубенский, удивляясь, откуда у него берутся силы, побежал еще быстрее.
«А чем там занимается Петухов? Ковыряет в носу?»
Это было на него не похоже, Николай был хорошим управляющим, к тому же он отлично знал компьютер и мог в случае чего внести необходимые коррективы в работу системы.
Программа была достаточно дружелюбна по отношению к пользователю – в том смысле, что при необходимости в нее можно было внести изменения, и она продолжала бы работать без сбоев…
«Была… Но что с ней случилось?»
Дубенский вернулся к «Тойоте», отметив по часам, что потерял почти тридцать минут впустую. Тридцать минут, когда счет, быть может, шел на секунды.
Он задыхался от быстрого бега, футболка стала мокрой – хоть выжимай. Михаил запрыгнул в машину, завел двигатель и помчался домой.
«Ну, хоть с этим повезло. Дом близко».
Наверное, в этом был смысл. Мерзликин не ошибался.
– Дом – это дом, – говорил он. – А работа – это работа. Не обижайся, Миша, но квартиру в Башне ты не получишь. Чтобы глаз не замыливался. Понимаешь, о чем я говорю?
Тогда он не понимал. Более того, подозревал босса в жадности и скупости, но ведь Мерзликин и сам не захотел жить в Башне. Его вполне устраивал коттедж под Истрой, кстати, чересчур скромный для владельца крупного строительного концерна.
Правда, у босса был еще домик в Испании. И вилла в Сардинии. Словом, квартира в Башне была ему не нужна. Он и не хотел там жить, говорил: «Боюсь высоты. Я люблю ступить с крылечка прямо на травку. Все эти небоскребы… – он махал рукой, – для идиотов».
Сейчас Михаил был ему благодарен. Хорош бы он был – Главный управляющий, запертый в собственной Башне!
Внезапно ему пришла в голову мысль, что, очутись он в эту минуту там, внутри, то смог бы сделать не больше, чем Петухов. А так…
«Я постараюсь», – решил Дубенский. Для него это означало: «Я сделаю». Всякий раз он оставлял себе узенькую лазейку для того, чтобы дать обратный ход – отводил несколько процентов на форс мажорные обстоятельства.
Похоже, сегодня был именно такой день: когда зазор между «я постараюсь» и «я сделаю» увеличился до критических размеров. Слишком больших. И все же…
Он припарковал машину перед подъездом, ставить ее в гараж не было времени. Хлопнул дверцей и забежал в подъезд.
«Я постараюсь!»

Дома его ждала жена, абсолютно ошеломленная нескончаемым потоком звонков – по мобильному и городскому телефонам – и факсов.
В квартире постоянно что то жужжало и звонило.
Дубенский решил посвятить этому несколько минут – пять, не больше.
Определитель городского телефона высвечивал различные номера, большей частью незнакомые. Он просмотрел список звонков, поступивших за последний час, и не нашел ничего заслуживающего внимания. Из Башни ни разу не звонили.
Факсов пришло столько, что ими можно было обклеить прихожую и кухню впридачу. Он схватил кипу бумаги и пошел в свою комнату, к компьютеру, захватив по пути мобильный телефон.
Мобильный лежал на самом видном месте, и Дубенский еще раз удивился, как он мог его забыть. Он открыл меню и просмотрел список поступивших вызовов. В списке выделил номер босса. Петухов, как ни странно, не звонил.
Дубенский сел к компьютеру, положил кипу факсов на колени, а телефон – на стол и уставился на монитор.
На экране он увидел флажок, свидетельствовавший об аварийном сигнале. Теперь управление системами Башни осуществлял резервный сервер. Дубенский дважды щелкнул по флажку мышкой.
Открылось окно, сообщавшее, что в 18: 45 угол отклонения Башни от вертикали достиг критической величины, после чего почти сразу пришел в норму. Отклонение совпало по времени с моментом включения резервного сервера.
Михаил застыл, обдумывая эту информацию.
«Достиг критической величины, после чего… » – медленно повторил он про себя.
– После чего пришел в норму, – закончил уже вслух… – Лена! – не оборачиваясь, крикнул он.
Двери в его квартире не скрипели, и жена ходила неслышно, но он почувствовал, как она возникла на пороге. После одиннадцати лет брака такие вещи начинаешь чувствовать спиной.
– Лена, принеси мне, пожалуйста, кофе… – сказал он и продолжил свои рассуждения.
– Что мы имеем? Башня отклонилась. С чего бы это вдруг? Не было ни шквальных порывов ветра, ни подземных толчков, – предположить, что район Серебряного Бора вдруг превратился в сейсмически активную зону, было бы нелепо, и Михаилу не требовалось заглядывать в сводку Гидрометцентра – не ту, что показывали по телевизору, а ту, которую они заказывали специально для Башни, – чтобы понять, что ураган над Москвой тоже не проносился. – Природные катаклизмы отметаем. Что дальше? Проседание грунта? Детский лепет! Тогда бы она так и осталась стоять под углом. Но ведь… «Достиг критической величины, после чего пришел в норму… »
Вот это самое «после чего пришел в норму» никак не давало ему покоя. Начиная с 18: 45 и до настоящего времени Башня больше не отклонялась.
– Скорее всего это ошибка! – Он закрыл окно с данными телеметрии и открыл следующее.
На экране возник поэтажный план. Все дверные проемы были перечеркнуты красными крестиками. Все, включая помещение, где находился центральный пульт.
– Значит, они все заперты?! Хм… Ситуация…
Он сидел, не зная, как все это понимать. Отклонение Башни от вертикали, запертые двери… Все это напоминало дурную компьютерную игру, но никак не реальность.
Михаил стал открывать новые окна, сообщавшие о состоянии Башни на текущий момент.
– Что это? На девятом этаже?
Он открыл параллельно другое окно, со списком жильцов. Правда, Крымова он и так помнил, но все же… После того как он забыл мобильный, Дубенский перестал доверять себе. Любая информация нуждалась в проверке.
– Так и есть. Жора Крымов. Что же он наделал? Уснул с сигаретой? Вот ведь… – Михаил замолчал, пытаясь подобрать для Крымова определение помягче, и не нашел. – Ладно. Когда заработали спринклеры?
Цифры в нижнем углу свидетельствовали, что около получаса назад.
– И что, работают до сих пор?
Он взял мобильный. Нашел номер центрального пульта и нажал на «вызов». Его ожидал еще один неприятный сюрприз: никто не отзывался.
– Бред! Полнейший бред! Вы что, думаете, я поверю во все это?
Ищи дурака. Башня среди полного штиля отклонилась от вертикали на предельную величину и потом, как ванька встанька, вернулась на место; все двери в Башне заблокированы; в квартире Жоры Крымова вовсю работают спринклеры и, судя по всему, угрожают утопить его (производительность каждого спринклера в Башне была специально повышена до критической величины, всего в двухкомнатной их было двенадцать, но, самое главное, они не были рассчитаны на работу в постоянном режиме – только импульсном), ну и ко всему прочему телефонная связь не работает.
– Ерунда! – громко сказал Дубенский, обращаясь неизвестно к кому. – Как говорят мои братья евреи в Одессе: купи на Привозе петуха, посади его на койку и канифоль ему мозги, покуда он не околеет! Я знаю, в чем дело!
Конечно, все дело в сбое системы.
«Сбое?» Программа была разработана специально для Башни, с двойной системой защиты от ошибок. И уж конечно, она не предусматривала одновременной блокировки всех дверей, только сумасшедший или потенциальный террорист мог ввести такую команду. Нет, это не просто сбой. Это что то другое. Что то…
Дубенский хлопнул себя по лбу.
– Ну конечно! Идиот! И почему я не подумал об этом раньше?
Кажется, он нашел приемлемое объяснение. Липовые данные телеметрии, запертые двери, работающие спринклеры… Но самое главное – включение резервного сервера. Это неспроста.
Он схватил мобильный и набрал 02. После короткого разговора повесил трубку, вспоминая, не упустил ли он что нибудь еще.
Ах да! Конечно! Дубенский покопался в телефонной книжке и нашел номер популярного телеканала, когда то они крутили рекламные ролики Башни. Набрал номер и стал ждать, глядя в бесстрастный монитор и от нетерпения постукивая пальцами по краю стола.

– Кирилл, есть картинка с вертолета, – прозвучал в наушнике голос режиссера.
– Давай!
Истомин приосанился и повернулся к камере.
– Как мы можем видеть, ситуация действительно странная. Я бы сказал, что это – самая настоящая техногенная катастрофа. У нас есть возможность показать вам сюжет, снятый с борта нашего вертолета. – Он требовал от журналистов, чтобы в репортажах и комментариях как можно чаще звучали слова «нас», «наш», «наше», «нашими», и сам делал это, уже не задумываясь. Истомин повернул голову вправо, будто смотрел на телевизор.
Через секунду во весь экран появилось изображение.
Башня была очень красивой, стены облицованы сине зелеными панелями, меняющими свой цвет в зависимости от освещения. Толстые стекла снаружи казались зеркальными, если смотреть под косым углом, но если линия взгляда была перпендикулярна поверхности окна, то можно было рассмотреть, что делается внутри.
Вертолет облетал Башню по спирали, постепенно поднимаясь вверх, в дрожащем отражении было хорошо видно, как крутятся лопасти.
Башня казалась безмятежно спокойной, в тех окнах, что выходили на запад, отражалось ярко оранжевое солнце.
Но Истомин – и миллионы зрителей вместе с ним – видели прильнувших к стеклам людей. Люди что то пытались сказать и махали руками. Смысл этой жестикуляции был очевиден.
«Не хотел бы я оказаться на их месте», – подумал Истомин. Наверное, никто бы не хотел.
Пользуясь тем, что он исчез с экранов, Истомин дал отмашку: «Отключите звук» и сказал режиссеру:
– Слава, а что там мелькнуло внизу? Когда сюжет только начался? Мне показалось, в одном из окон…
– Да, я тоже заметил, – ответил Плотников. – Сейчас свяжусь с вертолетом…
Истомин кивнул. Снова появился звук.
– Как видите, – комментировал он за кадром скорее для того, чтобы заполнить паузу, – жители Башни заперты в своих квартирах. Впрочем, пока для беспокойства нет никаких оснований. Я думаю, в скором времени…
Вертолет начал снижаться, направляемый режиссером.
– Восточные окна… Где то там. Откуда начинали.
– Ниже не могу! – ругался пилот. – Мне голову оторвут и лишат лицензии!
– Не волнуйся, трудоустроим, – холодно говорил Плотников.
– Кем, дворником, что ли?
– Если будешь много выступать, то считай, с завтрашнего дня помело в твоем распоряжении. Будешь летать на нем.
– Куда?
– Левее. Еще… Стоп!
Он увидел это и похолодел. Хуже всего было то, что это видели все.
В окне квартиры на девятом этаже, выходящем на восток, метался полуголый человек. На нем были одни трусы, но не это заставило режиссера содрогнуться.
Сначала ему показалось, что он видит подоконник, и на подоконнике лежит… Черт его знает что там лежит – что то белое.
Оператор дал увеличение, как они говорили, «наехал» – и теперь стало понятно, что это не подоконник. Это – простыня, лежавшая на поверхности воды.
Человек стоял почти по пояс в воде и что то кричал. Он колотил кулаками в пуленепробиваемое стекло, оператор замешкался и дал крупным планом лицо человека.
Мужчина лет сорока, с длинными волосами и большими залысинами. У него была короткая мефистофельская бородка, но сейчас мужчина выглядел не как грозный и загадочный Князь Тьмы, а просто как очень испуганный… Нет, обезумевший от страха человек.
Черты лица были искажены ужасом, по щекам катились крупные капли. Слезы? Или…
Обоими кулаками он колотил в стекло, и дряблые грудные мышцы обреченно болтались и дергались.
– Уводи! – крикнул режиссер, и вертолет сдвинулся с места.
Теперь окно выглядело зеркальным, но все же можно было разобрать горизонтальную качающуюся линию – уровень воды.
– Э э э… – Истомин замешкался. Комментировать такое было трудно. – Э э э… Видимо, мы несколько недооценивали ситуацию… Похоже, она принимает совсем другой оборот. – Истомин махнул рукой – картинка исчезла. Он повернулся к камере в студии. – Мы… будем продолжать следить за развитием событий вокруг Башни. Оставайтесь с нами.
Снова зеленая заставка, потом реклама.
– Вертолет МЧС в воздухе! Он уже близко! Скоро нас попрут оттуда! – кричал в наушник режиссер.
Вертолету, что бы ни случилось, оставаться рядом с Башней! Будут выгонять – просить аварийную посадку на берегу канала, но ни в коем случае не уходить! Вторую машину – на выезд! Я хочу, чтобы они были на крыше одного из ст

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art