Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ирвин Уэлш - Экстази : История ІІ. И ВЕЧНО ПРЯЧЕТСЯ СУДЬБА Любовный роман с корпоративной фармацевтикой

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Ирвин Уэлш - Экстази:История ІІ. И ВЕЧНО ПРЯЧЕТСЯ СУДЬБА Любовный роман с корпоративной фармацевтикой

 

Кении Макмиллану

ПРОЛОГ

Столдорф живописная деревушка, как на открытке из Баварии, расположенная милях в восьмидесяти на северо восток от Мюнхена на самом краю Бэйришер Вальд, густого лесного массива. Теперешняя деревня на самом деле была уже второй под названием Столдорф, средневековые развалины первой находились в миле от нее; тогда разлившийся Дунай вышел из берегов и затопил часть поселения. Дабы избежать затопления в будущем, деревню перенесли подальше от берега непокорной реки к самому краю горного леса, башнеподобными ступенями нависающего над чешской границей.
Гюнтер Эммерих, предки которого жили здесь издавна, избрал умиротворенную, идиллическую деревушку в качестве постоянного места жительства. Когда местную аптеку выставили на продажу шесть лет тому назад, Эммерих решил приобрести ее, оставив суетный мир больших корпораций и жизнь, полную стрессов.
И он не пожалел о своем решении. Гюнтер Эммерих пребывал в довольстве, чувствуя себя человеком, у которого есть все, что ему нужно. К тому же его отчасти тешило ощущение, что именно так его и воспринимали окружающие пожилой человек, имеющий молодую жену, ребенка, здоровье и достаток. Положение местного аптекаря вкупе со старинными родственными связями создало благоприятные условия для принятия его в жизнь деревенского общества, обыкновенно закрытую для посторонних. Будучи скромным по природе, Эммерих был далек от того, чтобы выставлять напоказ свою удачно сложившуюся жизнь, и потому не вызывал зависти у соседей. Именно это качество и подвело его в корпоративном мире, где люди с куда более скромными способностями взбирались гораздо выше по карьерной лестнице лишь благодаря своему умению громче бить в барабаны. Здесь же, в Столдорфе, этот недостаток превращался в настоящее достоинство. Местные жители уважали тихого, вежливого и усердного соседа, восхищались красотой его молодой супруги и ребенка. Но, несмотря на то, что у Гюнтера Эммериха были все основания быть довольным жизнью, в нем присутствовало смутное и фаталистичное беспокойство; будто он предчувствовал, что однажды может лишиться всего, что имеет. Гюнтер Эммерих осознавал, как хрупка жизнь.
Что касается Бриджитт Эммерих, то она была еще более заодно с окружающим миром, чем ее супруг. В юности у нее были проблемы с психикой и наркотиками, но теперь она считала, что самой большой удачей в жизни было выйти замуж за этого пожилого аптекаря. Она еще помнила о своем прошлом в Мюнхене, в районе Ньюперлах, где она употребляла и продавала амфетамины. Как иронично, что она вышла замуж за фармацевта! Она осознавала, что их связь не была основана на взаимной страсти, но растущая привязанность за четыре года их совместной жизни создала прочную основу взаимоотношений и окрепла еще сильнее с рождением сына.
Не вызывающая сомнений открыточная прелесть Столдорфа тем не менее была по сути своей обманчива как и большинство местечек, деревня обладала несколькими лицами. Столдорф находился в одном из самых, до недавнего времени, недоступных районов Европы, на краю старого раздела между Западом и Востоком, именуемого «железным занавесом». В темноте ночи глухой лес, нависавший над деревней, порождал ауру недобрых предчувствий, создавая почву для старинных сказок о Страшном Звере, таящемся в укромных уголках лесной чащи. Религиозность Гюнтера Эммериха не мешала ему оставаться при этом человеком науки. Он не верил в сказки о Страшном Звере, который обитает в глухой чаще и следит за жителями из глубины леса. Однако иногда ему казалось, будто за ним наблюдают, следят, его разыскивают. Гюнтер знал гораздо больше о том зле, на которое способны именно люди, а не сказочные чудовища.
Бавария была когда то центром подъема и распространения нацизма. У многих стариков в Столдорфе были свои тайны, и потому они никогда не задавали вопросов о прошлом. Эта местная черта особенно нравилась Гюнтеру Эммериху. Он хорошо знал, что такое тайны.
Однажды холодным декабрьским утром Бриджитт взяла их малыша Дитера с собой в Мюнхен за рождественскими покупками. Как истинный христианин, Гюнтер Эммерих был противником коммерциализации Рождества, но, так или иначе, радовался празднику и обмену подарками. Поскольку ребенок появился на свет перед самым Рождеством в прошлом году, это будет их первый настоящий семейный праздник вместе. В прошлом году у Эммерихов были проблемы. После рождения ребенка у Бриджитт началась депрессия. Гюнтер старался помочь и часто прибегал к молитве. Религия была в своем роде их крепостью: они даже познакомились, работая в христианской миссии в Мюнхене в качестве волонтеров. Впоследствии Бриджитт полностью поправилась и теперь с удовольствием готовилась к праздничным дням.
Все изменилось в считанные минуты. Она оставила ребенка всего на пару минут в коляске у входа в магазин подарков на оживленной Фюссгангерзон, одной из центральных улиц Мюнхена, заскочив внутрь, чтобы купить приглянувшуюся ей заколку для галстука Гюнтеру в подарок. Выйдя из магазинчика, она обнаружила, что и ребенок и коляска исчезли: вместо них ее встретила зияющая пустота. Страх леденящим холодом пробежал по ее спине, раскалывая по пути один за другим все позвонки спинного мозга. Поборов парализующий ужас, она в панике начала осматривать все вокруг ничего, кроме толп в поисках рождественских подарков. Она видела коляски, но среди них не было ее коляски, ее ребенка. И, будто подкошенная разрушительной молнией ужаса, лишившей ее способности стоять прямо, Бриджитт Эммерих смогла лишь, издав громкий стон, рухнуть прямо на праздничную витрину магазинчика.
Was ist los? Bist du krank? спросила ее пожилая дама поблизости.
Но Бриджитт продолжала кричать, и лица всех рождественских прохожих были обращены к ней.
Полиции не с чего было даже начинать. Кто то видел, как молодая пара катила коляску от магазина приблизительно в то время, когда исчез ребенок Бриджитт. Но никто не запомнил, как выглядели эти люди очередная молодая пара с ребенком. Хотя все свидетели отмечали нечто необычное в облике этой молодой пары. Нечто, с трудом поддающееся определению. Возможно, нечто необычное в том, как они двигались.
Через восемь дней убитые горем Эммерихи получили из Берлина анонимную посылку. Внутри, завернутые в полиэтилен, были две маленькие, посиневшие, пухленькие ручонки. Супруги моментально поняли, чьи это ручки и что это значило, но лишь одному Гюнтеру была известна причина.
Судебные медики заверили их, что ребенок определенно не мог выжить после этой ампутации, выполненной каким то грубым инструментом вроде пилы. Над локтевыми суставами были обнаружены следы, говорящие о том, что руки были зажаты в тисках. И если Дитер Эммерих не скончался моментально от болевого шока, то он был мертв в считанные минуты от массивного кровотечения.
Гюнтер Эммерих знал, что это прошлое настигло его и мстит теперь. Он отправился в гараж и снес себе половину головы из карабина, о существовании которого его жена никогда даже не подозревала. Соседи нашли Бриджитт Эммерих в луже крови, после того, как она, наевшись таблеток, перерезала себе вены. Ее отвезли в психиатрическую лечебницу на окраине Мюнхена, где она провела свои последние шесть лет в бреду кататонии.

Запары

Если честно, то я спокойно обошелся бы без этих чертовых запар, особенно в сравнении с ерундовой работенкой, которая нам предстояла вечером. Но, так или иначе, вот так все оно и вышло. Чужие сюда не заходят, тем более такой тусовкой. Только не на нашу территорию, черт возьми.
Зашли вот освежиться, говорит этот заносчивый илфордский мудила.
Я повернулся к Балу, потом опять к ротастому илфордскому ублюдку:
Ну ка, давай, блин, освежимся. На улице.
Я сразу понял, что ублюдок в штаны наложил, потому что ротастый с хитрым дружком своим как то погрустнели, это было чертовски заметно.
Лес из Илфорда, он еще ничего, говорит:
Слушайте, ребята, нам не нужны неприятности. Пошли, Дейв, говорит мне.
Ну уж нет, они сюда не будут ходить и варежки разевать. Этому не бывать. Я делаю вид, что не слышу, киваю Балу, и мы направляемся к выходу.
Ты, говорит Бал этому ублюдку Гипо и его ротастому приятелю, давайте ка на улицу, живо, суки!
Они идут за нами, но мне кажется, что очко у них уже играет. Несколько ребят из Илфорда тоже хотят пойти за нами, но Риггси говорит:
Сидите смирно, суки, и пейте ваше сучье пиво.
Сами разберутся.
И вот мы с Балом наедине с обоими илфордскими чуваками, и гаденышам уже некуда деться, они как бараны, которых ведут на бойню. Но тут я вижу, что один из них не пустой вытаскивает нож и лезет на Бала. Второй тоже дергается, я то думал, что просто врежу ему спокойно, но он, сука, сам напросился. Он пару раз меня пихает, но, дурачок, не понимает, что мы в разном весе, и я гораздо тяжелее, поэтому мне по фиг могу принять пару толчков, чтобы подойти поближе, что я и делаю и тут уж все быстро заканчивается. Я бью его в челюсть и пару раз пинаю, и он ложится на асфальт парковки паба.
У нас тут, сука, паренек из Рембрандта! Весь по холсту размазан! ору я чуваку, который весь скрючился на палубе, задор его уже куда то делся. Я опускаю тяжелый сапог ему на горло, и он наполовину хрипит наполовину задыхается. Бью его пару раз ногой. Жаль, конечно, совсем в парне боевого духа не осталось, поэтому я бросаю его и иду на подмогу к Балу.
Но Бала сначала нигде не видно, а потом он появляется, глаза горят, как у черта, а по руке течет кровища. Похоже, сильно задело. Этот ублюдок резанул его и свалил, подлая трусливая сука.
Этот урод мне руку порезал! С ножом был, сука! Мы с ним честно один на один вышли! Конец ублюдку! Конец ему! кричит Бал, тут он видит парня, которого я замочил, лежит себе на асфальте и стонет, и в глазах его загорается огонь.
СССУКИ! ЕБАНЫЕ ИЛФОРДСКИЕ СССУКИ! И он начинает пинать илфордского до одури, а тот сворачивается в комок, пытаясь защитить лицо.
Стой, Бал, сейчас я его тебе разогну, говорю я и бью ногой ублюдка внизу спины, от чего он распрямляется, и Бал теперь может хорошенько врезать тому по морде.
Я НАУЧУ ВАС, СССУКИ ИЛФОРДСКИЕ, ПЕРО ВЫТАСКИВАТЬ В ЧЕСТНОЙ ДРАКЕ, УРРРОДЫ!
Мы так и оставили илфордского мудилу валяться на парковке. Ему бы досталось побольше, не будь он одним из наших парней, не в смысле с Майл Энда, а из Фирмы. Вообще то, хоть они и зовут себя Фирмой, но они все таки не настоящая Фирма. И мы им это, сукам, доказали. Простые солдаты, все они. До настоящих идей им далеко.
Но, так или иначе, мы бросаем чувака на парковке и снова заходим в паб допить свои напитки. Бал снимает майку и обматывает ею руку. И стоит тут, как настоящий чертов Тарзан. Рана выглядит довольно серьезно, нужно бы ее поскорей зашить в травме в Лондонской больнице неподалеку. Но придется ему потерпеть нужно героем себя показать и лицо не потерять.
Мы и в самом деле героями вернулись в бар: рты до ушей, как у двух чертовых Чеширских котов. Наши ребята встречали нас с гордостью, а пара илфордских незаметно свалила. Лес из их тусовки подошел к нам.
Ну что, добились своего, все по чести, ребята, говорит он. Неплохой чувак этот Лес, нормальный
парень.
Но Бал что то не очень счастлив. И понятно с порезанной то ручищей.
Не все так по чести, приятель. Какой то урод подсунул Гипо перо!
Лес пожимает плечами, будто не знает ничего про это. Может, и в самом деле не знает. Неплохой чувак Лес.
Ничего не знаю об этом, Бал. А где же Грини и
Гипо?
Этот ротастый Грини, да? В последний раз его видели разобранного на чертовы детали снаружи на парковке. А гаденыш Гипо побежал к подземке. Наверное, сел на Восточную линию через чертову реку. В следующем сезоне его возьмут побегать за чертову миллуэльскую
команду.
Да ладно тебе, Бал, мы все тут за Вест Хам[прим.3]. Это уж точно, говорит Лес. Лес, вообще то, ничего, но что то в чуваке мне стало неприятно. Я откинул голову и врезал ему по носу. Послышался хруст, и Лес отшатнулся, пытаясь рукой остановить хлестнувшую рекой кровь.
Черт подери, Задира… мы же заодно все тут… зачем же друг друга дубасить… говорит он, а у самого кровь из носа хлещет на пол. Да уж, кровища вовсю. Неплохо врезал. Ему нужно бы голову вверх задрать, тупица. Хоть бы платок ему кто нибудь дал.
А вы, илфордские ублюдки, запомните это хорошенько, кричит им Бал, кивая в мою сторону. Он смотрит на Короче и на Риггси.
Пошли, ребята, покажем им за Леса и за ребят. Мы все ж таки чертова Фирма, в конце концов!
Эй! кричу я илфордским. Кто нибудь, дайте старине Лесу платок или хоть бумаги принесите ему из сортира! Хотите, чтоб он сдох от потери крови, что ли?
Они все повскакивали с мест, ублюдки.
Я оборачиваюсь на Криса, хозяина бара, он моет стаканы. Похоже, не нравится ему все это.
Прости, Крис, говорю я ему, просто нужно было парню пару уроков дать. Все нормально.
Он кивает в ответ. Хороший мужик Крис.
Илфордские выпивают еще по паре кружек, но видно, что им неуютно, и они по очереди находят предлог, чтобы свалить. Бал же сидит до последнего: хочет выглядеть героем из за своей руки. Не нужно, чтобы этот гаденыш Гипо хвастал, что напугал ножом Бала Литча.
Когда все уходят, Риггси мне говорит:
Не стоило все же так, Задира. Зря ты Лесу заехал. Он же нормальный парень, и мы и в самом деле заодно.
Да уж, он скоро совсем рехнется со своим экстази, сопляк. Меня в такое не втянешь.
Фигня все, говорит Бал. Задира прав. Ты меня опередил, Дейв. Ну да, эти парни нам нужны, но не настолько, как они, суки, думают.
Мне его отношение не понравилось, говорю я им. Уважения в нем не хватало, ясно?
Риггси трясет головой, видно, что ему неприятно, и он не засиживается, что даже к лучшему, потому что после того, как Бала зашили в травме, он, я и Короче идем прямо к нему подготовиться к сегодняшнему дельцу, которое мы и собирались обсудить, пока эти илфордские мудаки не пришли и не помешали нам.
Сидим у него дома, вполне довольные собой; хотя Бал и выглядит слегка грустным, думаю, из за своей руки. Я смотрю на себя в его большое зеркало: я на самом деле чертовски крепкий парень. В тренажерном зале довольно много железа тягал. Но кое что еще надо бы подправить.
Потом оборачиваюсь на своих приятелей; хоть они и бывают иногда настоящими подонками, но все же это лучшие друзья на свете.
Бал на голову ниже меня, но тоже тяжеловес. Короче послабее и абсолютно непредсказуем. Иногда изрядно достает, но, вообще то, нормальный чувак. А вот Риггси бывает с нами все меньше в последнее время. Мы раньше всегда были вчетвером, а теперь нас все чаще трое. Но хоть Риггси и нет рядом, он все равно с нами.
Риггси то теперь, фыркает Бал, мистер чертов мир да любовь, а?
Мы все весело посмеиваемся над нашим миролюбивым дружком.

Лондон, 1961

Брюс Стурджес, по своему обыкновению, был в зале заседаний за пятнадцать минут до начала собрания. Он еще раз прошелся по слайдам, проверяя резкость изображения, отбрасываемого проектором на экран, с каждого места в обитой деревом и пропахшей табачным дымом комнате. Удовлетворенный, Стурджес отошел к окну и взглянул на строящийся напротив новый бизнес центр. Казалось, что фундамент кладут уже целую вечность, но он знал, что после его укладки строение быстро поднимется к небу, меняя городской пейзаж, и, по крайней мере, хоть несколько людей это заметят. Стурджес завидовал архитекторам и проектировщикам. Вот кто мог создавать себе памятники при жизни.
Его размышления были прерваны появлением остальных участников. Первым вошел Майк Хортон, за ним жизнерадостный Барни Драйсдейл, с которым Брюс провел вчера бурный вечер, полный выпивки и тайных разговоров в пабе Белая Лошадь, за углом от Трафальгарской площади. В небольшом оживленном баре, основными клиентами которого были служащие из расположенного рядом южноафриканского посольства, они с Барни провели несколько часов, обсуждая это заседание. Сейчас Барни подмигнул ему и стал оживленно болтать с входящими сотрудниками, постепенно занимавшими кресла вокруг огромного стола из полированного дуба.
Как обычно, сэр Альфред Вудкок появился последним, с хладнокровным спокойствием усаживаясь во главе стола. В голове Брюса Стурджеса пронеслась мысль, всегда приходившая к нему, когда сэр Альфред вот так садился на свое место: Я ХОЧУ СИДЕТЬ ТАМ, ГДЕ СЕЙЧАС СИДИШЬ ТЫ.
Тихий гул разговоров моментально стих, и громкий голос Барни, который еще продолжал говорить, прозвучал одиноко в наступившем молчании.
Ээ… простите, сэр Альфред, извинился он уверенным тоном.
Сэр Альфред нетерпеливо улыбнулся, но в этой улыбке сквозила утешительная доза покровительственного одобрения, которую, казалось, заметил лишь один Барни.
Доброе утро, джентльмены… Мы собрались сегодня в основном, чтобы обсудить теназадрин, предлагаемый нам новый продукт… или, скорей, Брюс сейчас нам расскажет, почему мы должны выбрать его в качестве нового продукта. Брюс, кивнул Стурджесу сэр Альфред.
Стурджес поднялся с места, ощущая свежий прилив сил. Уверенным жестом, словно отвечая на ледяную неприязнь в лице Майка Хортона, он нажал на кнопку проектора. Глупый Хортон, проталкивающий свою никому не нужную микстуру от стоматита. Да, теназадрин сметет всю эту мелочь. Брюс Стурджес был уверен в своем продукте, но, что более важно, Брюс Стурджес был уверен в самом Брюсе Стурджесе.
Благодарю вас, сэр Альфред. Джентльмены, я докажу вам сегодня, почему, если наша компания не выберет сегодня этот продукт, мы упустим возможность, которая может выпасть лишь раз или два за всю историю фармацевтики.
Именно это и сделал Брюс Стурджес в своей презентации теназадрина. Хортон почувствовал, как первоначальная атмосфера недоверия, висящая в комнате, растаяла. Он видел одобрительные кивки, а затем и общее настроение растущего признания. Он почувствовал, как у него пересохло во рту, и ему вскоре страшно захотелось глотнуть своей хваленой микстуры от стоматита: продукт, который, как он только что понял, будет выпущен еще ох как не скоро.

На окраине

Ах ты, черт, жарко в этой долбаной лыжной маске главный ее недостаток. Но и не думай даже… Дело то пустяковое как два пальца обоссать. Место мы изучили, все их привычки семейные назубок знали. Надо отдать Короче должное вычисление он классно проводит. Да и, к вашему сведению, с этими пригородными лохами работать проблемы никакой. Все, как один, на полном автопилоте. И быть тому, бля, вечно, и это хорошо для дела, а раз для дела хорошо, то, как говорила когда то старушка Мэгги, хорошо и для Британии, ну, в общем, что то в этом духе.
Единственная пакость дверь открыла баба. Я в роли вырубалы, ну и вмазал ей прямо в варежку. Она брык ебанулась назад с таким тяжелым стуком и, типа, лежит там в корчах, будто у нее приступ случился. Но ни звука, не вякает вроде. Ступаю через порог и закрываю дверь изнутри. Сучка валяется передо мной и противно и жалко как то. И, знаешь, такая злоба во мне на нее закипела, вот. Бал садится перед ней на корточки и приставляет перо ей к горлу. И вот она, наконец, собирает глаза в кучу и видит прямо перед собой этот нож, так у нее зенки чуть не повылазили. Тут она обеими руками давай за юбку хвататься к ляжкам прижимает. Я от этой картины просто фигею, будто нам чего от нее надо, вот корова, извращенцев нашла, тоже мне.
Тут Бал начинает ворковать ей прямо в ушко тихим своим вест индийским говорком:
Лежи ка тиха цила будишь. А шутки играть с нами вздумаишь так твой белый задница завтра с лапшой скушаю, женсчина.
Бал настоящий профи, в этом ему не откажешь. Он себе даже под маской глаза и губы затемнил. Тетка лишь пялится на него, зрачки как блюдца, будто ее только что экстази накачали.
Тут появляется и муженек.
Джеки… Боже мой…
ПАСТЬ ЗАТКНИ, КОЗЕЛ ВОНЮЧИЙ!
ору на него я своим джоковским акцентом. ЕШЛИ
ЖЕНУШКА ТВОЯ ТЕБЕ ДОРОГА СИДИ ТИХО, МАТЬ ТВОЮ! УСЕК?
Он тихо так кивает, мол, согласен, и бормочет что то вроде:
Забирайте все, все, но прошу вас…
Перепрыгиваю к нему и мочу башкой об стенку. Три раза: раз для дела, два для кайфа (ненавижу таких уродов), и три на удачу. Потом заезжаю ему коленкой по яйцам. Он со стоном стекает вниз по стенке на пол, жалкий урод.
Кому сказано пасть заткнуть! Повторять не буду, сделаете, как сказано, никому плохо не будет, усек?
Он молча кивает, зашуган вусмерть и только и мечтает, что слиться со стенкой, которую подпирает.
И, слышь, короче, захочешь в героя поиграть, твою миссус придется на органы сдавать, поял?
Он снова кивает, уже, видно, и в штаны наделал.
Интересно, вот, когда я еще пешком под стол ходил, знакомые отца такие же вот, как наш прилизанный говносос, все говорили, что нашего шотландского акцента разобрать не могут. Но, что забавно, на таких вот, как сегодня, разборках, все, суки, слышат и отлично понимают ни слова, ни буквы не пропустят.
Ну войт, пай дядя, веди себя карашо, говорит Короче, каная под Мика ирландца. Та ак. Теер буду вам признаелен, коли вы достаете все деньжата да брюли, что есь в дое и сите все это в этот вот мешочек, яненько? Коли все буди тихо мирно, тк и не нао буть маюток тормошить, что наерху спят. Даай ка, жией.
С акцентами это мы здорово придумали: отличное оружие мусоров путать. Мой конек шотландский джок, спасибо папашке с мамашкой. У Короче ирландский ничего, хоть он иногда и перегибает палку. Но вот вест индийский треп Бала это что то, просто великолепен.
Обосравшийся муженек тусуется по дому с Короче, пока мы с Балом заняты миссус: так и держим ножик у ней перед носом. По мне, так уж слишком жестко, хоть она, конечно, и грязная сучка. Иду готовить нам по чашке чая, работенка не из легких, учитывая, что мы все в перчатках и при всем маскараде.
Печенье имеется, хозяйка? обращаюсь я к бабе, но бедняга, похоже, онемела от страха. Показывает мне на шкафчик над кухонным столом. Ну, я открываю и все такое. И ить твою… коробочка «Кит Кэтов». Да это же просто зашибись, круто, в общем.
Блин, как все таки жарко в этой уродской маске.
Садись ка, хозяйка, на диванчик, советую я ей. Она ни с места.
Ну ка, усади ка ее на задницу, Бобби, говорю я Балу.
Он перетаскивает ее на кушетку, приобнимая одной рукой, будто он хахаль ейный или что то вроде.
Ставлю перед ней чашку.
Даже не думай кому в лицо плеснуть, хозяйка, предупреждаю ее, помни о малютках, что наверху сопят. Червям ведь скормим, на хрен.
Да я и не… выдавливает из себя она. Вот бедолага. Сидела себе дома, телек глядела, а тут вдруг такое. Даже неприятно думать про это.
Балу это все явно не по душе.
Пей ка свой сраный чай, женсчина. Мой друг Херсти, он тебе хороший чай сделал. Пей чай, Херсти. Мы тебе не рабы здеся. Белая свинья!
Эй, потише, не видишь, девчонка не хочет чаю, значит, и не обязана его пить, останавливаю я Бала, или, как я его зову, Бобби.
Когда мы ходим на такие вот дела, мы всегда зовем себя Херсти, Бобби и Мартин. В честь Бобби Мора, Джеффа Херста и Мартина Питерса из Хаммерсов[прим.4], которые выиграли нам первое место на чемпионате мира в 66 м. Бэрри был Бобби, капитаном, я Херсти, первым нападающим. Короче воображал себя Мартином Питерсом, мозгами, на десять лет опередившим свое время и все такое.
Как и ожидалось, деньжат нашлось не особо: наскребли всего около пары сотен. В таких пригородных домишках и чертова гроша не выудишь. Мы и занимаемся этим в принципе, потому что несложно, а вставляет. К тому же навыки организации, планирования поддерживаем. Нельзя покрываться ржавчиной. Именно поэтому мы Фирма номер один по всей долбаной стране, потому что знаем план и организацию. Любой идиот руками размахивать умеет; но вот план и организация отличают профессионалов от простых беспредельщиков. Короче все же смекнул неплохо взял у муженька номера кредиток и отправился погулять по соседским банкоматам возвращается аж с шестью сотнями. Уродские автоматы эти со своими лимитами. Лучше всего дождаться полуночи, потом где то в 23:56 снимаешь две сотни, а потом еще две сотни в 00.01. Но сейчас 23:25, и ждать придется слишком долго. Вообще то всегда лучше рассчитывать время с запасом, на случай сопротивления. Но в этот раз все уж как то слишком просто вышло.
Мы связываем их ремнями, а Бал перерезает телефонный провод. Тут Короче кладет руку на плечо муженька.
Теерь слуай. Вы, реята, в полицию луше не хоите, слыште? Ведь парочка преестных маышей Энди и Джессика, так мило спят себе там наверху, а?
Они кивают, как завороженные.
Вы ж не хоите, шоб мы венулись за ними, правда?
Правда?
Они только зенки свои вылупили ну, точно, в штаны наложили. Я и говорю:
Знаем мы, в какую они школу ходят, в какой отряд скаутов, в каком парке гуляют; мы все знаем. Вы нас забудете, мы вас забудем, хорошо? Считайте, что счастливо отделались!
И никакой па алиции, тихонько говорит Бал, прикасаясь к лицу бабы тупым концом ножика.
Щека то у нее все ж распухла. Мне даже как то не по себе стало. Не очень то люблю баб бить, не то что мой папашка. Он, правда, перестал матери поддавать, но только после того, как я ему объяснил, что лучше не надо. Что угодно, но бить бабу не стану. Сегодня оно не в счет, сегодня ради дела. Ты вырубала и халтурить права не имеешь. Кто дверь открывает, тот и получает баба там, не баба получает, что есть у меня силенок. А вдарить я могу закачаешься. Здесь ведь как все дело здесь на этом и держится и халтурить ну просто нельзя, и все тут. Профессионалом надо быть, на хрен. Как уже говорил, что раз для дела хорошо, так хорошо и для Британии, и вот вам мой личный вклад в процветание империи. А все свои «нравится не нравится» пустить побоку, не место им здесь. Только ударить бабу как то не по мне, в личном то есть смысле. Не буду утверждать, что это в принципе неправильно, знаю я парочку бабенок, кому бы взбучка явно не помешала; я только хочу сказать, что удовольствия от этого я сам не получаю.
Прияно иметь део с таими миыми людьми, говорит им Короче, и мы отваливаем, оставляя их семейку на пепелище, в нас то самих еще бушует адреналин. Хотя я доволен, что не пришлось будить мальцов. У меня самого есть пацан, и одна мысль о том, что какой то гад что нибудь подобное с ним сделает… пусть только попробует. Эта мысль нагоняет на меня тревогу: надо бы сходить проведать его. Может, завтра с утра зайду.

Вулверхэллптон, 1963

Спайк рассмеялся и поднял кружку пива «Бэнкс»:
Твое здоровье, Боб, ухмыльнулся он, прищуривая глубоко посаженные глаза так, что они превратились в узенькую щелку, похожую на рот, пусть твои проблемы будут во от такими маленькими!
Боб подмигнул и отглотнул из своей кружки. Он улыбался своим дружкам, сидевшим вокруг стола. Они все ему нравились, даже Спайк был не так уж плох. Если он не хочет продвигаться, то это его дело. Похоже, Спайку подойдет всю жизнь проторчать в Шотландии; никаких устремлений, кроме того, чтобы тратить свою большую зарплату на выпивку и таких же убогих лошадей. Он чувствовал, как между ними росла стена, начиная с того момента, как Боб переехал в Форд Хаузез, и, возможно, причина была не только в расстоянии, которое их разделяло. Он вспомнил, как Спайк сказал ему: «Зачем такому парню, как я, заводить себе чертов дом, когда Совет мне и так жилье задешево сдает. От жизни нужно получать только радость!»
И вот как Спайк понимал свою радость хлестать «Бэнкс» без удержу. По субботам ходил в банк Молинье, а потом к букмекерам. И так он и жил, ничего не меняя. Боб же гордился тем, что хоть и был рабочим человеком, но рабочим квалифицированным. Он хотел дать своей семье все самое лучшее.
Его семья. Вот и первенец на подходе. Эта мысль согревала его, как и рюмка рома, которую он выпил вслед за пивом.
Еще по одной, Боб? подначивает его Спайк.
Не знаю уж. Сегодня пойду в больницу. Сказали, что можно ждать в любой момент.
Глу упости! Первенцы не торопятся, любой тебе подтвердит! прокричал Спайк, а Тони и Клем застучали в знак одобрения пустыми кружками по столу.
Но Боб все таки встал из за стола и вышел из бара. Он знал, что его будут обсуждать, и знал, что о нем скажут, что он превратился в слабака, что не хотел выпить с ребятами как следует, но ему было наплевать. Ему хотелось увидеться с Мэри.
На улице шел дождь тоскливая, мелкая морось. Еще было довольно рано, но уже по зимнему темно, и Боб поднял воротник плаща, спасаясь от пронзительного ветра. Он заметил подходящий автобус Мидланд Рэд, автобус проехал совсем близко, но не остановился, несмотря на его вытянутую руку. В автобусе почти никого не было, Боб стоял на остановке, а он все равно проехал мимо. Эта идиотская несправедливость поразила и одновременно разозлила Боба.
Сука Мидланд Рэд! прокричал он вслед удаляющимся, будто дразнившим его, огням задних фар. Тяжело ступая, Боб поплелся пешком.
Еще на подходе к больнице ему почудилось, Что что то не так. Это было как вспышка, мимолетное чувство, будто случилось что то нехорошее. «Наверное, так кажется каждому будущему отцу», подумалось Бобу. Но он вдруг снова ощутил явное беспокойство.
Что то было не так. Но что? На дворе двадцатый век. В наши дни ничего плохого не случается. К тому же мы ведь в Британии.
Дух его перехватило, когда Боб увидел, как жена, лежащая в постели, рыдала, несмотря на сильные обезболивающие. Она выглядела ужасно.
Боб… простонала она.
Что случилось… Мэри… ты родила… с ребенком все в порядке… где он?
У вас родилась девочка, здоровая малышка, произнесла сестра без энтузиазма и не очень убедительно.
Мне ее не показывают, Боб, мне не дают подержать мою малышку, жалобно прорыдала Мэри.
В чем дело? вскрикнул Боб.
Перед ним появилась вторая медсестра с вытянутым, измученным лицом. Она была похожа на человека, который только что встретился с чем то одновременно ужасным и непонятным. Ее профессионализм выглядел фальшиво, как новый фрак, надетый на бездомного бродягу.
С ребенком не совсем все в порядке… медленно проговорила она.

Сучья привычка

Замок она еще не сменила; знает, что ее ждет, если только осмелится. Я оставил себе свой ключ, после того как съехал из этой дыры. Ей я сказал, что мне нужна своя берлога. И так для всех будет лучше. Но я оставил себе ключи, чтобы навещать пацаненка; ежу понятно, что я его не забуду. Она слышит, как ключ поворачивается в замке, и смотрит на меня так странно, когда я вхожу. Малыш здесь, вот он выбегает из за ее спины.
Она все таки курит прямо при нем. Сорок штук в день, сука, смолит. Сучья привычка. Сносная для парня, но унизительная для девчонки, особенно для молодой. Я свою мамашку не имею в виду. Ей и так мало радости в жизни достается, пусть себе смолит. Но для молодой бабы это блядская привычка. Надо же, к тому же, и о здоровье думать. Я все это высказал ей, когда был тут в последний раз. И предупредил по поводу курения прямо при пацане. «О здоровье подумай, сука», я ей сказал. Не могу даже думать об этом.
Ему нужны новые ботинки, Дейв, говорит она.
Надо? Куплю, говорю я. Бабок я ей больше не дам. А то купит самые дешевые, а остальное на курево потратит, сучка. Я не такой дурак.
Пацан глядит на меня.
Ну как мой малыш, а?
Нормально, отвечает он.
Нормально, продолжаю я, что это за нормально? А как насчет поцеловать своего папашку, а?
Он подходит и чмокает меня своим мокрым ртом.
Хороший малыш, говорю я и треплю его по голове. Надо прекращать эти поцелуйчики вообще то, он уже слишком большой для этого. А то еще вырастет слабаком от этих телячьих нежностей или, еще хуже, станет одним из этих педрил, которые тут кругом болтаются. Это же просто противоестественно. Я поворачиваюсь к ней:
Слышь, а этот педик все еще тусуется у школы, а?
Не а, больше о нем ничего не слышала.
Если услышишь, то сразу дай мне знать. Никаких извращенцев близко к моему малышу не подпущу, правда, сынок? Помнишь, что надо сделать, если кто к тебе приставать будет в школе?
По яйцам врезать! отвечает он. Я смеюсь и боксирую с ним в шутку. Рука у него тяжелая для такого малыша; в папашу пойдет, если Сучка его правильно воспитает и все такое.
Смотрю на Сучку. Выглядит сегодня просто супер; намазалась и все такое.
Встречаешься с кем нибудь, старушка? спрашиваю.
В данный момент нет, отвечает она, надменно так.
Снимай тогда свои сучьи трусики.
Дейв! Не разговаривай так при ребенке, говорит она и указывает на пацаненка.
Да, верно, слушай, парень, вот тебе бабки, пойди купи себе конфет. А вот ключи от тачки, вот этим дверь открывают, ясно? Сейчас я выйду поговорить надо с мамой, типа, взрослый разговор.
Пацан линяет с бабками, и тут она начинает мне зудить.
Не хочется, говорит она мне.
Мне наплевать, чего тебе хочется, блин, говорю я ей. Совсем уважения нет, вечная проблема Сучки, что то вроде недостатка в характере. Она делает мне лицо, но свое дело знает, и вот уже стягивает одежку и бежит в спальню. Я заваливаюсь с ней на постель и начинаю целовать ее, залезая языком в эту отвратную пепельницу. Раздвигаю ей ноги войти в нее не составляет труда, у грязной сучки между ног просто влажная губка и начинаю трахать. Я просто хочу поскорей кончить и свалить обратно в чертову машину. Но беда в том, что, когда я ей вставляю, мне никак не кончить… и вот та же самая история, надо было раньше думать. Она уже с ума сходит; ведь говорила, что не хочется, сучка; она уже в экстазе совсем, а мне, бля, не кончить.
НЕНАВИЖУ ПИЗДУ, ГРЯЗНУЮ СУКУ, И МНЕ НИКАК НЕ КОНЧИТЬ.
Мне хочется разорвать ее вонючую пизду, сделать грязной сучке по настоящему больно, но чем я сильнее ее трахаю, тем ей прикольнее, она наслаждается каждой секундой, грязная сука, мерзкая похотливая блядина… так не должно быть… я вижу перед глазами его Лионси из милвалльской команды, вижу его внутри своей головы. И я пытаюсь представить себе, как трахаю Лионси вместо нее. Та заварушка в Роттерхайтском туннеле, где я первым вмазал громадному ублюдку аж три раза, а он просто стоял и смотрел, смотрел на меня, будто я маленькая игрушка какая то.
Потом он ударил меня.
ДЭЭЭЭЙВИИИ! ДЭЭЙВИИ! Она сейчас себе глотку порвет, правда, ОСТАНЬСЯ, НЕ УХОДИ, МЫ ПОСТАРАЕМСЯ ВСЕ РЕШИТЬ, АХ, ДЭЙВ… АХ, ДЭЭЭЙВИИ! Она дергается, как жеребец, я чувствую ее силу под собой, и ее размер на мне, но внутри у меня все мертво, когда она, наконец, обмякает, и я вытаскиваю свой член, все еще твердый, как кирпич, и мне нужно сваливать от мерзкой сучки, потому что, если я не свалю, я за себя не ручаюсь.
Я одеваюсь, а у нее на лице улыбка до ушей, и она бухтит про то, как меня ничто не может изменить. Когда она мне это раньше говорила, я чувствовал себя особенным, это точно, но сейчас я чувствую себя огромным глупым лимоном, над которым весь мир потешается исподтишка.
Ага, говорю я ей, сваливаю и иду к машине, но настроение побыть с ребенком пропало. Только не сейчас, когда гадкая сука все испортила. Я забрасываю его к сестре там ему будет веселее, поиграет с ее малышами.
Я, вообще то, с мальцами не очень люблю болтаться, по правде говоря.
Я возвращаюсь к себе и достаю свой Плейбой, с сучкой Опал Ронсон. Скрепки я еще раньше вынул, и цепляю журнал к холодильнику на магниты. Вообще то я обычно не покупаю порнуху, только если в них звезды шмотки скидывают. Прикольно смотреть на знаменитостей в чем мать родила, будто на знакомых своих смотришь. Пелена чертовой тайны спадает, и они кажутся доступней, что ли.
У меня в холодильнике свежая дыня, и я выдавил в ней три дырки точно по размеру своей эрекции; две с одной стороны и одну с другой: пизда, рот и задница Опал. Мажу ей «рот» помадой. Потом выжимаю в остальные немного крема для рук теперь все готово… Куда прикажешь, подруга, в рот, в задницу или в пизду… Пытаюсь представить себе, как Опал наклоняется, выгибая спину, не могу разобрать, что она мне говорит то ли в Пизду, то ли в задницу, и что то в этих темных глазах говорит мне, что, может, Опал не такая девушка, чтобы попку свою подставлять на первом же свидании, и я представляю fee в Соблазнительных Романах… нет…, но тогда, точно, 6 Паранойе ; а потом я думаю: к черту, надо сучке задать хорошенький урок, бля, и вставляю ей… ух хх, да это тебя Просто на две половинки разорвет, подружка… ух хх…
УУУУ АААА УУУУ!
У меня кружится голова, я заливаю спермой всю дыньку. Несколько секунд в воображаемой заднице Опал, и все получается. Храни тебя Господь, подружка.
Я ложусь соснуть на диван и, когда просыпаюсь, пытаюсь смотреть телек, но не могу, к черту, сосредоточиться. Занимаюсь немного с гантелями и осматриваю свое тело. Уже приобретает нужную форму, но есть еще в нем что то пидерское, как у этих голубых в клубе. Мне нужны мышцы, чтобы удар был посильнее. Потом отправляюсь в паб Слепой Нищий. Там никого, и я иду в Могильного Мориса. Вот где все собрались: Бал, Риггси, Короче, Редж, Джон и остальные. Беру себе в баре кружечку горького и присоединяюсь к ним. Местечко ничего, и я уже начинаю расслабляться, как слышу шум у стойки.
ЭЭЭЭЭЙЙЙЙЙААА!
Оборачиваюсь и вижу его. Жалкий старикан, мой чертов папашка. Только взгляни на него: будто только с дерева слез, и уже к людям пристает. Он просто жалок, и всегда таким был. Теперь он, саранча, заметил нас и приближается. Бал, Риггси и Короче, они все этому, ублюдки, рады, им весело, что мне неприятно.
Вот он, мой мальчуган! Купишь старику своему выпить, а? А! обращается он ко мне. Да он уже набрался, ублюдок.
Я здесь с друзьями разговариваю, говорю я ему. Он приподнимает бровь и смотрит на меня, будто я задница какая то. Потом встает, руки в боки.
Ах, разговариваешь, вот как…
Все в порядке, мистер Т., сейчас я все куплю, хорошо, говорит Бал и уходит к бару. Возвращается с кружкой и большой порцией виски для старика.
Вот это человек, кивает он на Бала. Молодой Бэрри… Бэрри Литч… вот это настоящий человек! улыбается он и поднимает кружку за Бала, который отвечает ему тем же. Потом он замечает, что я все еще смотрю на него. Привет, что это у тебя с лицом?
Ненавижу старого ублюдка.
Что это у тебя…
Это уродское бордовое от пива лицо грязного шотландца, этот глупый задыхающийся местечковый говорок; он никогда не заткнется, ни на одну секунду. Как мне хочется заткнуть его этот голос.
Ничаво! отрезаю я.
Тогда старик кладет мне руку на плечо и оборачивается к Балу с Риггси. Я убью старого подонка, честное слово…
Вот вам мой сынок. Настоящий подонок! НА СТОЯЩАЯ СВИНЬЯ ААА! Но он все таки мой сын? говорит он. Затем: Слышь, сынок, дашь деньжат, а? Скоро мне придет большой чек по страховке. Сказали, что уже должен был прийти, и я вчера кутанул, думал, что буду при деньжатах и все с утречка решу сегодня… понимаешь, Дэйвид, а, сынок?
Достаю ему пару десяток. Что угодно, лишь бы вонючий козел отвалил поскорее.
Ты хороший парень, сынок. Хороший ЧИСТОЙ мальчик.
Он оглядывается, потом закатывает рукав.
Моя кровь, говорит он, обращаясь к Риггси. Чистое кровь.
Конечно, конечно, на все сто, мистер Т., говорит ему Риггси, и Бал с Короче и Роджем, и Джонни, и все остальные весело ржут, и я с ними и все такое, но мне не нравится, что говорит Риггси. Козел или не козел, но все же это мой отец. Нужно же хоть немного уважения Проявлять.
Ну вот, сынок. На сто процентов чистой! говорит этот старый клоун. Потом он с благодарностью в глазах оглядывается и замечает еще одного алкаша, который вваливается в бар. Я вас всех люблю и покидаю, ребята. Вот там у стойки мой хороший друг, должен вам сообщить… ну, держитесь, ребята. За футбол не беспокоюсь! Знаю, что вы не подведете. Должны иметь настоящий футбольный характер… интергородскаясукафирма… черт! Вот Билли Бойз… мы могли бы показать вам кое что… это были по настоящему крепкие ребята… Бриктин Билли Бойз, я говорю о настоящих Бриктин Билли Бойз! Помните, вы должны быть первыми и пленных не брать. Нужно иметь настоящий футбольный характер!
В этом вся штука, мистер Т., говорит Бал. Старый козел поднимается и отползает к своему ублюдочному дружку у стойки.
НАСТОЯЩИЙ ФУТБОЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР! оборачивается и кричит он нам.
Это меня еще как завело. Когда ты в таком состоянии, то идти надо только в одно место. Оборачиваюсь к Балу:
Хочу прогуляться по речке. На автобусе до Лондонского моста, милая прогулка по Тули стрит, Джамайка роуд и домой на подземке из Ротерхайта. Вшестером.
Бал улыбается:
Я за. Пошли навешаем пиздюлей ублюдкам Риггси пожимает плечами, за ним Короче и остальные. Они, конечно, пойдут с нами, но я вижу, что очко у них у всех играет.
А у меня нет. Заканчиваю свою кружку, расслабив горло и выпив все одним глотком, отчего чувствую, как газированная отрыжка наполняет кишки. Пора идти.

Торонто, 1967

Боб взглянул на малыша в руках жены. В какой то момент он вспомнил о другой стране, другой жене и другом ребенке… нет. Он заставил себя остановиться и потрепал младенца по теплой розовой щечке. Это было давно и далеко. То был Боб Вортингтон из Волверхэмптона. Теперешний Боб Вортингтон устроил себе новую жизнь в Торонто.
Он провел в больнице еще несколько часов, потом утомленный, но радостный после ночного сидения, отправился на своей машине в долгий путь домой в пригород. На его улице все дома были разные, отличаясь от однотипных бараков из красного кирпича там, откуда он приехал, но все равно в его районе присутствовало какое то однообразие. Он припарковался на узкой дорожке, ведущей к гаражу.
Боб посмотрел на баскетбольную корзину, подвешенную на установленные десять футов на воротах гаража, и представил, как вырастет его сын; представил его юношей, подпрыгивающим в воздух, как лосось, чтобы закинуть мяч в корзину. У ребенка будет все, чего не хватало ему самому. Боб позаботится об этом. Завтра снова нужно будет идти на работу; это неизбежно, если работаешь сам на себя. Но сейчас он чувствовал себя совершенно разбитым. Укладываясь в постель, Боб молился, чтобы ему был послан глубокий сон и грезы его отражали замечательные события сегодняшнего дня. Он надеялся, что демоны не придут.
На это он надеялся больше всего на свете.

Приличная юбка

Мы сидим в нашем микроавтобусе на парковке, на задних сиденьях. Никому наше дерьмо не нужно только время теряем. И я думаю, что, если здесь не станет поживее, я сам закинусь хорошим Е и отправлюсь туда, в самое пекло. Бал с какими то чуваками сидит в другой машине, он не настроен идти внутрь. Пусть делает что хочет, я не буду здесь долго ошиваться, там внутри целый парад девок.
Да, на прошлой неделе настоящий бардак вышел в том пабе, говорит Короче.
Точно, когда я оттащил от тебя этих пацанов, говорю я ему. Если б не я, парню бы конец пришел. Просто полный пиздец бы вышел.
Да уж, по моему, мне здорово там досталось. Но когда я до стаканов дотянулся, уффф… раздавал им направо и налево и еще по центру.
А тот толстяк за стойкой, говорит Джонни, вот кто был прикольный, черт его дери.
Ага, вступаю я, пока я его не уложил этим железным стулом. Вот это было красиво. Помню, как сейчас, просто как на картинке, как у гада весь лоб в кровь разбил.
Замечаю, как Короче роется в полиэтиленовом мешке в поисках пива.
Эй, Короче! Подкинь ка и мне баночку, парень, кричу ему. Он передает мне банку светлого «МакЭванс».
Мерзкое шотландское пойло, говорит он, и сразу: Прости, друг, забыл.
Да ладно, не бери в голову.
Но слушай, ты же не настоящий шотландец, правда. Вот мой старик, он из Ирландии, а матушка полька, вот. Но я же от этого не поляк, так ведь?
Я пожимаю плечами:
Мы все тут дворняги беспородные, приятель.
Ну да, говорит Короче, но мы ведь белые хотя бы. Чистота расы и все такое.
В общем, да, здесь ты в точку попал, дружище, отвечаю я.
Я не хочу сказать, что Гитлер был обязательно прав, пойми. Он же не виноват, что не был англичанином.
Да уж, Гитлер был настоящий мудак, говорю я, две мировые войны и один Чемпионат мира, приятель. И все выиграны под нашим ало голубым флагом.
Короче запел. Его не удержать, когда он начинает распевать старые Вестхамовские песенки.
Не про и гра ет алый с голубым, всегда от ме ча ет алый с голубым…
Риггси влезает в наш автобус. За ним Бал с этим чуваком Роджером.
Пошли внутрь, парни, говорит Риггси, там круто! От звука, говорю вам, просто мурашки бегут!
Я тебе скажу, от чего у меня мурашки бегут, говорю я.
От волынки, отвечает мне Короче.
Да нет, там ребята продают внутри, и не из Фирмы, говорю я Риггси. Бал встрепенулся:
Да, ты прав, блин, Задира. Кто то сейчас там по
роже получит.
На этом Риггси затыкается надолго. Какой он все же мягкотелый, тупой ублюдок. Эти приторные худые суки с полными мешками таблеток, они к нему в душу влезают. Неудивительно, что нам не скинуть свои парацетамолы и
бикарбы.
Да нет же, начинает Риггси, на самом деле все уже закинулись еще до того, как сюда прийти сегодня.
Он протягивает Балу таблетку:
Вот, проглоти одну.
Да пошел ты, фыркает Бал. Он все еще не в настроении.
К черту все, я глотаю свою Е и иду внутрь вместе с Риггси. Короче тоже закинулся и плетется за нами.
Внутри я разглядываю группку девчонок у стенки. Не могу глаз отвести от одной из них. Мне как то нехорошо становится, как будто срать захотелось, и я понимаю, что это из за того, что у меня крыша начинает съезжать от нашего дерьма и от этих безумных звуков.
Чего уставился? она подходит и говорит мне прямо в ухо.
Я вообще то никогда не смотрю на девку пристально. Мне кажется, все дело в манерах. Вот Короче, он и в самом деле смущает бабу. Уставится и смотрит на нее; ей, наверное, кажется, что он ее изнасилует или что то в этом роде. Я его предупреждал на этот счет. Говорил ему, чтобы не пялился так. Если хочешь с кем нибудь в смотрелки играть, иди на Оулд Кент Роуд и попробуй сделать это с кем нибудь из миллвалльских парней. А с девчонками нужно вежливым быть, я ему сказал. Как бы тебе понравилось, если бы какой нибудь бушмен или охотник за головами уставился бы так на твою сестрицу?
Но, так или иначе, я сам сейчас уставился на эту девчонку. И не только потому, что она такая красивая, а она красивая, она просто прекрасна, блин. А это потому, что я только что экстази сожрал и смотрю на девчонку, у которой нет рук.
Тебя по телеку не показывали? Единственное, что я придумываю сказать.
Не а, по телеку не показывали и в цирке уродов, блин, тоже.
Я совсем…
Ну, так проваливай, отрезает она и отворачивается. Подружка обнимает ее за шею. А я так и стою, как тупой овощ, блин. Никто, конечно, не любит, когда сучка варежку разевает, это как божий день ясно, но что ты скажешь девчонке, у которой рук нет ни хрена?
Ты что, Дэйв, позволишь какой то уродине с тобой так разговаривать, что ли? усмехается надо мной Короче, обнажая свои гнилые зубы.
Их с такой легкостью можно выбить.
Заткни свою мерзкую пасть, мудила, а то я это за
тебя сделаю.
Я, конечно же, разозлился на мудака; такая красивая девчонка и без рук, такая подлость, любой скажет. Ее подружка подходит ко мне, тоже ничего себе, зрачки во весь глаз, набралась Е до краев.
Извини за нее. Плохой трип на кислом.
А что с ее руками то?
Не надо было этого спрашивать, но иногда просто выскакивает. Наверное, иногда лучше говорить прямо, что у тебя на уме.
Это все из за теназадрина. Короче надо все же влезть:
Вот оно маленькое чудо: теназадриновые ручки.
Заткнись, ты, урод! обрываю я мудилу, который знает, что значит, когда я смотрю таким взглядом, и он отваливает. Приятель или нет, но парень явно напрашивается на хорошую взбучку. Поворачиваюсь к девчонке.
Скажи своей подруге, что не хотел ее обидеть. Она улыбается мне в ответ:
Пойди и скажи ей сам.
Тут меня совсем прибивает, потому что я очень смущаюсь перед девчонками, которые мне сильно нравятся. Речь не о сучках дешевках, а о девчонках, которые нравятся, с ними все по другому. Но с экстази гораздо легче. Я подхожу.
Слушай, прости, что уставился на тебя, а?
Да я уж к этому привыкла, говорит она.
Я обычно на людей так не смотрю…
Только на тех, у кого рук нет…
Да это не из за рук… меня просто Е накрывало, и мне так вдруг хорошо стало… и ты… ты такая красивая, выпаливаю я все, меня зовут Дэйв, кстати.
Саманта. Но только не зови меня Сэм. Никогда. Меня зовут Саманта, отвечает она, почти улыбаясь. Для меня это почти слишком.
Саманта, повторяю я, а ты меня не зови Дэвидом. Просто Дэйв.
Она улыбается в ответ, и внутри у меня что то происходит. Эта девчонка похожа на белого голубя, и внутри у него столько МДМА, сколько я в жизни своей не употреблял.

Лондон, 1979

Она сидела со своим шоколадным коктейлем в фаст фуде на Оксфорд стрит[прим.5], втягивая сахаристую жидкость через соломинку. Она решила поехать в город на подземке, после того как зарегистрировалась на бирже труда в Хаммерсмите. Ей совсем не хотелось возвращаться в сквот, где она жила со всяким сбродом; на днях туда въехала группка шотландских парней, которые проводили большую часть дня в безделье с бесконечными бутылками сидра, с бессмысленным догматизмом споря о группах, которые им нравятся. В этот жаркий день Вест Энд казался ей более приемлемым выбором, хотя в голове у нее царила вязкая пустота опиумный притон, в который изредка вламывалась непрошеная осмысленная фраза. Она вспомнила о другом концерте, другой группе, другом лице, другом сексе; еще одном механическом сексе без любви. Она напрягла мышцы вагины, и ее тело с головы до ног пробрала конвульсивная дрожь. Начиная ощущать приступ отвращения к себе, она усилием воли заставила себя переключиться на созерцание суеты, где обыкновенные люди со своими покупками пробираются в этот и так заполненный народом фаст фуд.
И именно тогда она ощутила на себе его взгляд.
Она не знала, сколько времени он вот так смотрел на нее. Сначала она заметила его улыбку, твердо решив про себя не обращать внимания. Еще один чертов урод. Самыми неприятными всегда были те, кому хотелось поговорить о ее недостатке. Один мудак сказал ей, что он священник англиканской церкви. И сейчас она совсем не желала выслушивать это дерьмо еще раз.
Когда он подошел и сел рядом, она почувствовала знакомое ей чувство узнавания. Еще один панк. С розовыми волосами, в кожаной куртке, без воображения застегнутой на булавки. В его облике было что то стерильное: слишком правильный, слишком неестественный. Чисто пластик.
Ничего, если я присяду? поинтересовался он. Он говорил с акцентом, возможно, немец. Она отметила это, так же как и то, как он одет. Его куртка, накинутая на плечи, сумела на какое то время скрыть от нее, насколько похожи они были.
Меня зовут Андреас. Я бы пожал тебе руку, рассмеялся он, но, думаю, это не совсем удачное предложение. Он стряхнул с плеч куртку, обнажая культи, как и у нее, растущие прямо из плеч. Может, с улыбкой предложил он, мы вместо этого поцелуемся?
Саманта агрессивно сжала челюсти, но почувствовала и нечто другое, совершенно противоположное головокружительный, нервозный, на грани дурноты приступ смущения от того, что ее тянуло к этому человеку.
Я не собираюсь, на хер, целоваться, обрубила она, стараясь говорить, как панкушка. Хотя это прозвучало так же фальшиво, как и примочки Андреаса.
Меня это расстраивает, сказал Андреас. Он и вправду выглядел расстроенным. А ты очень сердитая девушка, да.
Что что? переспросила она, по настоящему рассердившись, но все же заинтригованная этим вмешательством в ее дела.
Как я и думал. Это хорошо. Злость хорошо. Но, когда ее прячешь слишком долго, она портится, правда? Эта испорченность внутри. Я много про нее знаю. Но, как это говорят: мирись мирись. Знаешь такую поговорку?
Да.
Саманта и раньше встречала теназадриновых ребят. И всегда это заканчивалось разочарованием. Их недостаток, постоянная тема для разговора, навязывалась сама по себе. Как можно не замечать его, как можно забыть о нем?
Он нависал, как темная туча, над любым, самым обыденным разговором. И больше того: она ненавидела их. Они напоминали ей о том, как она выглядела сама, как ее видел мир вокруг. Ущербный инвалид: ущербный безрукий инвалид. И раз на тебе висел ярлык ущербности, он становился всеобщим, распространяясь на все стороны жизни: интеллект, успех, надежды. Тем не менее Андреас не вызывал в ней знакомого ощущения неприязни и ненависти. В нем как будто не было никакой ущербности, несмотря на физический облик. Он излучал удивительную ауру избытка: она просто чувствовала, как уверенность переполняет его. Сама она привыкла скрывать свои страхи за усмешками, но Андреас ей показался человеком, способным диктовать миру свои собственные условия.
Ты не пойдешь сегодня в Водоворот?
Может, и пойду, сказала она неожиданно для самой себя. Ей не нравилось в Водовороте, она ненавидела местную публику. Она даже не знала, кто играет.
Сегодня будут 999. Слабая группа, но все они одинаковы, когда накачаешься спидом и пивом, правда?
Ну да, в общем, правда.
Меня зовут Андреас.
Ага, слегка грубовато ответила она, но затем, поддаваясь на его приподнятые в ожидании брови, которые делали его лицо смешным, сказала: Сэм. Не Саманта, а Сэм.
Саманта лучше. Сэм имя для мужчины, а не для красивой девушки. Не позволяй себя укорачивать, Саманта. Не позволяй больше это с собой делать.
Она почувствовала в себе небольшой взрыв ярости. Кем он себя считает? Она уже готова была ответить, когда он сказал:
Саманта… ты очень красивая. Мы должны встретиться в пабе Корабль на Вардаур стрит в восемь часов.
Хорошо?
Ну да, может быть, сказала Саманта, но она уже знала, что придет. Она посмотрела ему в глаза. В них она увидела силу и тепло. Ей показалось, что они выглядели забавно голубые на фоне его розовых волос.
Ты что, лондонский зоопарк ограбил, что ли? Что это у тебя за хуев фламинго на голове?
Андреас вопросительно поглядел на нее. Саманте показалось, что она заметила жесткость и гнев в его взгляде, но он сменился таким полным спокойствием, что она решила, что ей привиделось.
Понятно… фламинго. Саманта пошутила, да?
У тебя что, чувства юмора нет, что ли?
Ты очень молода, Саманта, очень молода, заметил Андреас.
Да ты что? Мне столько же лет, как и тебе. У нас наверняка разница то всего в пару недель.
Я тоже очень молод. Разница, однако же, в опыте. Она снова готова была поддаться приступу ярости, но Андреас уже вставал из за стола.
А теперь я пошел. Но сперва мы все же поцелуемся, ладно?
Саманта не пошевелилась, когда он наклонился и поцеловал ее в губы. Его поцелуй был нежен. Он задержался, и Саманта почувствовала, что отвечает взаимностью. Потом он поднялся.
В восемь нормально, да?
Да, ответила она, и он ушел. Она осталась одна и осознала это с болью. Она понимала, что подумали про них окружающие: двое теназадринов целуются.
«Так или иначе», подумала Саманта, его, по крайней мере, моя компенсация не интересует».
Вскоре после этого она ушла, безо всякой цели прогулялась по Чаринг Кросс Роуд, свернула на Сохо Сквэйер, повалялась на солнышке с офисными служащими. Потом она прошлась по улочкам Сохо и дважды прошагала всю Кэрнаби стрит, и, только почувствовав себя без ног от усталости, она спустилась в подземку и отправилась на Шепердз Буш, в сквот, который делила с группой молодых панков, чей персональный состав периодически менялся.
На кухне болезненно худой рыжеволосый шотландский парень, покрытый прыщами, по имени Марк, поедал яичницу с беконом и фасолью прямо со сковородки.
Все нормально, Саманта? улыбнулся он ей. У тебя спида случайно нет?
Нет, с вызовом ответила она.
Мэтти и Спад поехали в город. А я не мог пошевелиться с утра. Повеселился круто прошлой ночью. И вот только завтракаю. Жрать хочешь? Он кивнул на свернувшиеся в жире остатки пищи.
Нет… нет, спасибо, Марк, Саманта выдавила из себя улыбку. Она начала чувствовать, как на ее лице растут прыщи, только потому, что она стоит рядом с его сковородкой. Ребятам шотландцам, которые жили на этой квартире, было всего по шестнадцать, но они были настоящими свиньями: грязные, шумные, с наивными вкусами в музыке. Они были довольно дружелюбны; но проблема была в избытке их дружелюбия; они дышали за твоей спиной, как семейство жизнерадостных щенков. Она зашла к себе в комнату, которую занимала с еще двумя девушками, Джулией и Линдой, включила черно белый телек и не сводила глаз с настенных часов, пока не настало время уходить.
Она опоздала в Корабль на десять минут. Он уже был там сидел в углу. Подойдя к стойке, она заказала себе сидра. И села к нему за столик. Путь к столику показался ей вечностью, она чувствовала на себе взгляды всех людей в баре. Улыбнувшись ему в ответ и нервно оглядываясь по сторонам, она с удивлением отметила, что никто, похоже, не обратил на них никакого внимания. Они много выпили и нюхнули спида, который у нее все таки был и которого она не дала Марку шотландцу.
В этот вечер под разъяренные звуки выступающей группы Андреас и Саманта скакали по танцполу, забыв обо всем, как безумные. Саманту охватило ощущение свободы и спокойствия, какого она никогда еще не испытывала. Это чувство было вызвано не алкоголем и наркотиками: его источником был Андреас со своей заразительной уверенностью в себе и жизнелюбием.
Она знала, что пойдет с ним домой. Ей хотелось одновременно и веселиться здесь дальше, и поскорей закончить.
На обратном пути Саманта почувствовала, что рай потерян, когда перед ними возникло трио пьяных, улюлюкающих скинхэдов.
Чертов цирк уродов! выкрикнул один.
Пусть идут, сказал второй, жаль их, на фиг они тебе сдались?
А сиськи у нее ничего. Дай пощупать, малышка! Первый подонок дернулся к Саманте.
Отвали! крикнула она.
Внезапно Андреас встал перед ней, преграждая ему дорогу.
На какое то мгновение лицо юного скинхэда выразило удивление и вопрос, как будто он с испугом осознал, что ситуация сейчас выйдет из под его контроля совершенно неожиданным образом.
Уйди с дороги, блин, ты, урод чертов! прошипел он Андреасу.
Действительно, отойди! Не хочу, чтобы за меня кто то разбирался!
Тем не менее Андреас не сдвинулся с места. Он глядел своему предполагаемому мучителю прямо в глаза, медленно и расслабленно шевеля желваками. Казалось, он наслаждался этой нежданной помехой, абсолютно владея собой. Он не спешил открыть рот, но, когда он заговорил, речь его звучала медленно и монотонно.
Если ты не оставишь нас в покое, я отгрызу тебе твою сволочную морду. Понял? останешься без морды.
Он удерживал свой взгляд. Глаза обритого подонка сперва заслезились, потом задергались. Он громко заорал, но при этом, возможно, сам того не замечая, стал отступать назад.
Пошли, Тони, на хрен этого фрица урода, пойдем, пока мусора не набежали, сказал его приятель.
Уходя, они еще выкрикивали свои оскорбления, но в них звучала маниакальность и протест отчаяния, свойственные униженным и побежденным.
Саманта была поражена. Она боролась с этим чувством, но чувствовала, что немец все больше и больше поражает
ее.
А ты смелый.
Андреас кивнул в сторону. Подобием пальца на культе, заменявшей руку, он дотронулся до своей головы.
Я не боец. Руки коротки, с улыбкой произнес он, и поэтому надо пользоваться головой. Вот где я побеждаю и проигрываю свои сражения. Иногда получается, иногда не очень, понимаешь? Он кивнул, в его улыбке читалось c' est la vie.
Ну да, ты просто загипнотизировал этих подонков, ответила ему Саманта. И она поняла, что загипнотизированными здесь были не только одни скинхэды.
Она поняла, что влюблена в Андреаса.

Трескуны

Мы болтали часами, просто болтали, блин. Я никогда столько языком не трепал в своей жизни, тем более с бабой. Но я даже не чувствовал смущения. Как будто разговариваешь не с девчонкой; не с девчонкой в обычном смысле, том, который я обычно имею в виду. Я рассказывал о себе, о Бале, о дворе, о матери и старикане, о Сучке и пацаненке; но больше всего я рассказывал о Фирме, о делах, что мы проворачивали, и о тех, что собирались провернуть, и о том, что я собирался сделать с этим подонком Лионси из миллвалльских. Как я с ним разберусь раз и навсегда.
Мне все время хотелось смотреть на ее лицо. Я даже разговаривал, как какой нибудь педик.
Можно я дотронусь до твоего лица? спрашиваю я.
Нет, отвечает она.
И я не мог оторваться от ее лица. Мне даже не хотелось ничего другого, типа, обниматься и все такое. И даже трахаться или чего, а просто вот так быть с ней рядом. Я даже начал думать, как какая то размазня. Это было совсем не… в общем, это было как… наверное, любовь, что ли.
Когда кончилась музыка, я предложил ей поехать со мной. Главное, ей действительно было все это интересно, я был ей интересен. Даже когда я рассказывал о всяких там неприятностях, даже это, блин, ей было интересно.
Я взял на время тачку у одного из знакомых охранников, и мы поехали в Борнмут[прим.6] и провели день вместе. Я раньше ничего подобного не испытывал. Я чувствовал себя по новому. Я чувствовал себя другим.
И вот мы сидим в одной кафешке и мирно себе болтаем, и когда мы выходим, трое этих подонков, типа, стоят там, смотрят на нас и ухмыляются на Саманту. На мою
Саманту.
Чего уставились? говорю я. Один из ребят, сразу видно, скис.
Так просто.
Пошли, Дэйв, говорит Саманта, они ничего такого не делали.
А что, у тебя проблемы, а? вступает тут другой трескун. Можешь отсосать у меня, мне по фиг.
В такие вот моменты я вспоминаю старые фильмы с Брюсом Ли. Все это кун фу, вообще то, полная фигня, но одна вещь, которую сказал Брюс Ли, один совет, который он дал, всегда служил мне добрую службу. Он говорил: надо бить не противника, а сквозь противника. И вот тут этот говорун я вижу только рыжую стену за его башкой. И именно в нее я и целюсь, именно ее я и собираюсь разнести вдребезги.
Все, что я помню дальше, это что я смотрю на второго чувака и говорю:
Ну, кто следующий?
Они просто застыли и смотрят на своего дружка урода, который валяется на земле и ему явно несладко. Тут любопытные начали носы совать, и я решил, что лучше скорее ехать обратно в город, поскольку Саманта жила в Айлингтоне, почти рядом со мной, чем я был чертовски доволен. Так или иначе, этот небольшой эпизод испортил нам весь день, в самом деле.
Зачем ты это сделал? спросила она в машине, когда мы уже выезжали на трассу.
Она вроде не сердилась, просто из любопытства спрашивала. Все таки она такая красивая, что я даже думать об этом не могу. Я не мог нормально сосредоточиться на дороге. Мне кажется, что я время теряю, когда на нее не смотрю.
Да это они первые полезли и тебе уважения не
показали.
А тебе важно, да, чтобы меня не обижали?
Для меня это важнее всего на свете, отвечаю я ей. Я раньше такого никогда не чувствовал.
Она смотрит на меня, задумчиво так, но ничего мне не отвечает. Я уже сам лишнего наговорил. Это все от химии, я это знаю, но все это у меня внутри, и мне абсолютно по фиг.
Мы едем к ней. Мне слегка неприятно было, когда я увидел ее фото с этим парнем. Это когда она еще моложе была. Штука в том, что он, как и Саманта, был без чертовых рук.
А это твой парень, а? я спрашиваю. Ничего не могу с собой поделать. Она смеется в ответ:
Он что, должен быть моим парнем только потому, что у него рук нет?
Да нет, я не это имел в виду…
Это один немец, мой знакомый, говорит она. Чертов капустник. Две мировые войны и один Кубок мира, сука.
Ну, так что? Он твой парень?
Да нет же. Просто приятель, вот и все.
Я почувствовал прилив радости, и мне этот капустник даже нравиться начал. В самом деле, бедняга, без рук и все такое, не очень то весело ему приходится.
Мы еще немного поболтали, и Саманта рассказала мне кое что. Про свое прошлое. От чего у меня кровь закипела.

Нью Йорк Сити, 1982

Брюса Стурджеса, человека, сидящего, где он и хотел сидеть в дорогом офисе в центральном Манхэттэне, тем не менее преследовала назойливая и неприятная мысль. Он выглянул в окно, выходящее на север, на замечательный вид Центрального парка. Могущественные здания Крайслера и Эмпайер Стэйт Билдинг возвышались напротив, с презрением глядя сверху вниз на его стремительный рост, как два вышибалы из ночного клуба. Всегда на тебя кто то смотрит сверху вниз, подумал он, грустно улыбаясь, как бы высоко ты ни забрался. Эти два здания были в своем роде исключениями, особенно небоскреб Крайслера в стиле арт деко. Ему вспомнились Фрэнк Синатра и Джин Келли, которые превратили город в огромные декорации для своего мюзикла Ночь в городе. Свобода, вот что олицетворял для него Нью Йорк. Это было избито и не ново, но, подумал он, это было именно так. Однако замечательный вид из окна не стер из его воображения назойливые, прожигавшие мозг образы изуродованных, корчащихся от боли калек. Хуже ему еще не бывало. Он инстинктивно набрал номер Барни Драйсдейла в Лондоне. В голосе Барни, в его спокойной, естественной уверенности в себе было что то, что всегда успокаивало Брюса, когда ему становилось тяжело, как сейчас.
Барни Драйсдейл, пакующий вещи в своей квартире в Холланд Парк, был отнюдь не рад раздавшемуся телефонному звонку.
Ну что еще? раздраженно простонал он. Барни готовился уехать в свой загородный домик в Уэльсе на длинные выходные, чтобы подготовить переезд туда семьи в следующем месяце.
Алло…
Привет, старина! произнес в трубку Брюс почти с издевкой.
А, Брюс! засмеялся в ответ Барни, голос старого друга поднял ему настроение. Старый черт! Как с тобой там янки обращаются?
Стурджес ответил набором общих фраз. Барни заметил лишь легкий холодок в тоне старого приятеля, когда спросил про Филиппу и мальчиков, он с ней не очень ладил. Ребята неплохо устроились в квартирке на Лонг Айленде, но она терпеть не могла Америку. Попытки умилостивить ее с помощью экспедиций за покупками в Блумингдэйлз и Мэйсиз не увенчались успехом в плане успокоения ее растущего недовольства

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art