Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Наталья Резанова - Золотая голова : VI

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Наталья Резанова - Золотая голова:VI

 Теперь я поняла, почему лицо повешенного показалось мне знакомым. Это был Дайре, глава актерской труппы. Я отвернулась от трактирщика, и взгляд мой невольно упал на черное пятно на утоптанной земле.
— Это мы все ихнее сожгли, — гордо сказал трактирщик. — Машкеры, дудки, барабаны, одежки похабные, книги чернокнижные… Жаль только разобрались не со всеми. Главаря— то мы повесить успели, а остальные — мы их в амбаре заперли — в это время как то выбрались, не иначе, сатана помог, и утекли.
Мне сразу стало как то легче. Хотя теперь я знала, что по крови не принадлежу к южанам, мне все равно было их жаль. Даже если среди них был Пыльный. Но это сомнительно — если он человек Вирс Вердера, а тот нынче генеральный судья…
— А они точно были колдуны?
— А то! Отец Теофил — это он всю их злобность обличил — у главаря настоящую черную книгу видал. А на ней вот такими буквами написано, — он понизил голос и сделал знак от нечистой силы: — «Оборотень». Ну как?
«Оборотень». Трагедия в пяти действиях. Бедный Дайре.
— Ладно, хватит разговоры разговаривать, пошли посмотрим! — Трактирщик уже потерял ко мне интерес. Смотреть на их сволочное ополчение мне вовсе не хотелось, но отказаться — значило бы навлечь на себя подозрение, и я, взяв повод Керли, поплелась за ним.
Селяне собирались на лугу за церковью. Меня удивило, что они вообще рассредоточивались после обедни, но оказывается, они домой за оружием ходили
— не подобает в дом Божий с оружием соваться, так отец Теофил сказывал! Мушкет имелся только у одного, у остальных — вилы, цепы — не боевые, а обычные, ножи, топоры, рогатины, даже дубины. В рукопашном бою это все, разумеется, куда как сподручно, однако пять шесть рейтаров с хорошим боезапасом уложили бы их в несколько минут. Всего же их было человек тридцать. Мужчин с оружием, я разумею, но крутились здесь и мальчишки, и пара тройка баб волокла пустые тачки — неужто и эти в поход собрались? Лица у них были радостные, просветленные. Я поискала глазами виновника праздника. Он был лет на пятнадцать моложе нашего отца Нивена — за сорок, а может, и под пятьдесят, с заметным брюшком, бледным пухлым лицом и тяжелыми веками. Он посмотрел на меня из под этих век, и я машинально сняла шляпу. Нужно было соответствовать роли. Почему— то мне показалось, что после этого он успокоился, хотя поначалу была в его взгляде какая— то подозрительность.
Убедившись, что на лугу собрались все — и те, кто отправлялся в поход, и те, кто провожал, отец Теофил начал речь:
— Дети мои. — Голос у него был слабый, и, чтобы все могли расслышать, должно было воцариться полное молчание, а это было невозможно, потому что нерасслышавшие тут же начинали переспрашивать у соседей. Но слушали все. — С того дня, как до нас дошел слух, что смута потрясает славную землю Эрда, я ждал знамения от Господа. Я ночи проводил перед алтарем, непрестанно молясь.
— Почему то я не сомневалась, что так оно и было. — И наконец глаза мои отверзлись. Господь уже даровал нам знак, а мы, неразумные, не поняли этого! Те мерзкие колдуны, блудники и нечестивцы, главаря которых Небеса покарали нашими руками, — они и были знамением! Разве прежде нога нечестивого дьяволопоклонника оскверняла нашу милую землю? Враг уже здесь, говорю вам, а мы спим, благодушествуем, не ведаем зла! — Он взял слишком высоко и закашлялся. — Истинно говорю вам — южане, порождения ехиднины, южане — вот кто наши враги! Вы скажете, добрые мои дети, — есть и худшие их — грязные обрезанцы, не оскверню губ своих именем их, нечестивые еретики, схизматики и безбожники. Нет, отвечу я вам — они все еще не совсем погибшие души, ибо не просвещены светом истины, не очищены водой святого крещения, вроде как голые дикари в Дальних Колониях, и могут еще спастись. Они не знают истины, но могут узнать ее. Но не те, кому истина явлена и отвергшие ее! Они оскорбляют Евангелие, топчут святые дары, предаются мерзкому волхвованию — вы сами видели это! Они подкупают властителей наших, натравливают их друг на друга и нагло являются сюда поживиться бедой нашей! Так поднимемся и вышвырнем их с земли Эрдской, а с теми, кто не захочет уйти добром, поступим, как они того заслужили. Не бойтесь ничего, ибо это дело угодно Богу, и я, пастырь ваш, отпускаю вам грехи ваши!
На самом деле речь его продолжалась гораздо дольше, чем здесь изложено, ибо по слабости голоса ему приходилось делать передышки, в то время как селяне повторяли друг другу его слова. Я помалкивала. Не настолько я глупа, чтобы встревать, что бы я ни чувствовала. Я видела, как настроены люди, и знала, чем обернутся мои противоречия. Ну, положу я троих четверых, а остальные тут же дубинками меня и забьют.
В лучшем случае.
После завершающего призыва начался общий гомон, и я поняла, что раньше вечера в поход они вряд ли выступят. И еще поняла я, что не напрасно не упомянула, кто у нас законный герцог, а кто самозванец. Они сами этого не знали. Отец Теофил в данном вопросе был им не помощник. После проповеди, уже не первой, видимо, за сегодняшний день, он словно бы впал в оцепенение и как будто спал стоя Паства его продолжала разбираться между собой. О том, как должны выглядеть злые южане и чем отличаются они от честных эрдов, они имели представление смутное. В таких случаях набрасываются на всех, кто на тебя не похож, а здесь разнообразие могло представиться большое. Я своими ушами слышала, как один малый спросил у своего папаши, увидят ли они голых дикарей, за что сподобился затрещины. Потом они принялись обсуждать, в каком направлении лучше двигаться. Спросили у меня. Похоже, они не сомневались, что я иду с ними. Я не стала их в этом разубеждать, по той же причине, что не спорила с попом. С уверенностью указала им дорогу в сторону Эрденона и в свою очередь спросила, разведывали ли они, что происходит в окрестностях. Я была уверена, что нет, и не ошиблась. Тогда я предложила им проехать вперед, посмотреть, все ли безопасно в дороге, и добавила — не желает ли кто за компанию со мной? Согласия я не боялась, один противник — это не тридцать, но они, кажется, всецело мне доверяли. Разумеется, на ближайшем повороте я свалила в лес, сделала круг и нашла Руари там же, где его оставила. После чего поспешила в направлении, прямо противоположном указанному мною.
Надо всем этим можно было бы посмеяться, но смеяться мне почему то не хотелось.
Даже если забыть о судьбе Дайре.
Что нашло на моих собратьев — северян? Что с ними творится? Добро бы это были голодающие или погорельцы, которые — я знала — временами сбиваются в орды и идут грабить все и вся, как стая саранчи. Или городская шваль, которую легко подвигнуть на беспорядки призывами вроде «Эрденон для эрдов». Нет, это были вполне основательные крестьяне, мирные, благочестивые люди. И эти благочестивцы будут убивать, грабить и насиловать, куда бы они ни пришли, — в этом я не сомневалась.
Если они куда нибудь дойдут.
Скорее всего, на той дороге, по которой я их направила, они вскорости наткнутся на людей Вирс Вердера, и все будет кончено.
А если та же зараза распространяется и по другим деревням и завтра их будет не тридцать, а триста? А потом — три тысячи?
Даже во времена крестовых походов, когда весь христианский мир словно бы обуяло безумие и целые деревни, как рассказывал Фризбю, снимались с места и шли неведомо куда или следовали за бредущими впереди гусем и козой (которых сегодня изобразила я), твердо веруя, что они приведут их в Святой град, наши северяне безразлично пожимали плечами и продолжали пахать землю. Даже среди рыцарей не много находилось желающих цеплять на латы крест и отправляться за тридевять земель кормить вшей и подыхать от жары. А если кому охота схлестнуться с неверными, причем в тех же условиях, — у нас свои есть на южных границах, добро пожаловать в тамошние гарнизоны. И вот теперь, после десятилетий мира и относительного благополучия…
Может, в этом все и дело? Люди успели забыть, что такое война, голод и страх?
Они быстро это вспомнят. И родовой памяти не понадобится.
«Эрденон для эрдов» — это, конечно, Вирс Вердер придумал. Граф, ныне генеральный судья, еще не понимал, на какую груду хвороста швыряет факел. А если понимал — тем хуже. Для него в том числе.
Впрочем, все это умствования, порожденные тем, что в одной тихой деревушке жители повесили одного известного мне актера, а потом побросали хозяйство и двинулись в поход.
Откуда же чувство, что это болезнь и нет от нее лекарства?
Хотела бы я ошибиться.
Над деревней, на которую я наткнулась назавтра, подымался дым.
Сюда не пришли с нарочитой целью грабежа. Иначе вряд ли кто из местных остался бы жив. Просто поблизости сшиблись два отряда — деревенские не знали чьи, сшиблись и перекатились дальше — разграбили дома и два из них сожгли, кого то изнасиловали, кого то убили — так, походя, без отрыва от главного занятия.
Первым нарвался на пулю приходский священник, спешивший к умирающему. Он попытался заслониться святыми дарами, но это его не спасло. Умирающий, к которому он торопился, был все еще жив, а священник лежал посреди деревенской улицы с развороченной пулей грудью и размозженной головой — он был уже мертв, когда по его черепу пришелся удар копытом. И некому было ни отпеть мертвых, ни утешить живых.
Дароносица валялась на земле.
Что то я вчера слышала о втоптанных в грязь облатках…
И еще я вспомнила веснушчатого трактирщика, который остался дома, защищать свое добро от безбожных южан. Вряд ли он сумеет оборониться, если наемники двинулись в ту сторону — а это, похоже, так и есть, — но южане будут здесь ни при чем.
Хотя — будем справедливы — вряд ли южане в таких делах были бы лучше. Люди есть люди.
Но я не повернула назад — спасать деревню отца Теофила. Я спешила дальше, хотя за мной никто не гнался. Спешила, потому что здесь, среди обугленных крестьянских халуп и случайных мертвецов, я поняла, что могу опоздать.
Так это начиналось. Она была не последней — эта разграбленная деревня. Болезнь, которая примерещилась мне, распространялась. Вмиг, в считанные дни рухнуло хваленое благополучие Эрда. Пылали села, и жирный вонючий дым стоял над городами, по раскисающим в осеннюю распутицу дорогам волокли обозы с пушками и брели солдаты, неотличимые от разбойников, и не было причины, по которой их стоило бы различать.
Несмотря на то, что погода ухудшилась, я ни разу не ночевала под крышей
— себе дороже. Да я и не спала почти. Останавливалась только для того, чтобы дать роздых лошадям. И снова пускалась в путь. Иногда задерживалась, чтобы добыть провиант и какие то обрывки сведений. Так я узнала, что Тальви еще держится, но отступает дальше к востоку, потому что выход на север перекрыт свежими силами, прибывшими из Эрденона. Может, Вирс Вердер и не великий стратег, но я понимала — Тальви берут в клещи. Пробившись к морю, он мог бы захватить какие то корабли и уйти за пределы империи. Но его целенаправленно загоняют в Катрейские топи. А что такое Катрея, известно каждому. И, вспомнив о болотах, я вновь погоняла Руари или Керли, не важно, кто в тот момент был под седлом.
Еще я узнала, что архиепископ Эрдский, который три недели назад (или уже месяц прошел? ) благословил Тальви, теперь точно так же благословил Сверре Дагнальда и вручил ему новое знамя с белым единорогом Эрда.
Единорог. Дикий бык. Нантгалимский. И мотался этот бык единорог за разбитыми телегами, еле ползущими вслед хромым клячам, и над закованными в латные нагрудники имперскими кирасирами, что сомкнутым строем двигались по дорогам, между новенькими виселицами и братскими могилами, и лишь одна геральдическая фигура могла сейчас соперничать с ним — красный петух.
И среди всего этого я ехала к Тальви, которого не любила и который не любил меня, который, возможно, был уже мертв или все равно что мертв.
Потому что женщина не должна бросать своего мужчину в трудную минуту, иначе какая же она женщина, черт возьми? И потому что долги, на том ли, на этом свете, следует платить.
И потому что я никого никогда не предавала.
Поэтому я скакала днем и ночью, пробираясь сквозь леса, полные согнанных с привычных мест диких зверей, и дороги, где были люди, гораздо худшие диких зверей. Я была словно одержимая, и, может быть, поэтому со мной ничего не случалось, потому что судьба хранит одержимых. Но я говорю «словно», потому что на деле я одержимой не была. Слава Богу, усталость и опасности не позволяли слишком много думать, потому что мои мысли были еще чернее того, что я видела вокруг.
«Когда затем произошла продолжительная и ожесточенная битва, большинство приверженцев Симона, представлявших из себя беспорядочную толпу, сражавшуюся скорее храбро, чем умело, погибло, и сам Симон, искавший спасения в бегстве… « Черта с два!
Только однажды меня попытались остановить. Тем самым пошлым и вместе с тем классическим способом, который я выше где то уже описывала. Трудно удерживаться от повторов, когда жизнь их то и дело предлагает. Конечно, все произошло не на проезжей дороге, как тогда, весной. Я ехала по тропинке через лес, но, видно, не я одна нынче была такая умная, и это было принято к сведению. На повороте устроили завал. Я сидела верхом на Руари и могла бы перескочить через бревно и груду лапника, но вот вместе с Керли это сделать было затруднительно. Я невольно перешла на шаг, и в этот миг, всякому понятно, на меня и налетели. Трое. Двое с двух сторон, из за деревьев, и один выбрался из под завала (видно, засел там на случай, если путник не остановится и решит проскочить с разгону).
— Лошадку то освободи, — радостно сказал один, хватая Руари за повод. — Больно жирно: две лошади у одного.
— Для таких и одна то лошадь — многовато, — отзвался второй, тот, что из под завала.
Все они заулыбались, не глумливо, а вполне весело, как от хорошей шутки. Только это я и запомнила в них — что они улыбались. И еще — у того, что промолчал, — он был по правую руку от меня — были выломаны передние зубы. Возможно, ему урезали язык.
Они рассчитывали только на лошадей. Нужно иметь очень большое воображение, чтобы предположить, будто у такой пообносившейся личности, как я, могут быть деньги и драгоценности. Но это, в общем, ничего не меняло. Седельные сумки они бы тоже захотели взять. Кроме того, они, как почти все, кто встречался мне в пути, принимали меня за парня. И это приводило их к неверным выводам. Потому что если женщина я высокая и крепкая, то мужчина из меня получается весьма хлипкий.
Через несколько минут я смотрела на то, что от них осталось, и на свои трясущиеся руки. Как это произошло с первыми двумя — у поводьев, я помнила очень смутно. До сих пор не пойму, почему они не сумели меня прикончить. Может, потому что оба косились на седельные кобуры и готовы были пресечь мои попытки потянуться к ним. Но я не схватилась за пистолеты. Тоже не знаю почему. Кинжал был у меня в левом рукаве. Наверное, я сначала ударила им — кинжалом, не рукавом и при этом успела выхватить «сплетницу». Но этого я не помню. Я была в таком бешенстве, что забыла обо всем. Третий повернулся и бросился бежать в лес, но я пришпорила Руари и, прежде чем он успел углубиться в чащу, настигла и ударила. Острие вошло в шею, как раз над верхним позвонком — вот это я помню точно. И тут меня отпустило.
Что со мной? Раньше я старалась не убивать, даже если хотели убить меня. А эти даже и не хотели. Просто вознамерились отобрать лошадей. Неужели только ради того, чтобы не идти пешком? И этот… третий… он же убегал…
Раньше, как бы я ни бывала зла, я никогда не теряла власти над собой и голова моя работала четко. Что боевое бешенство, что обычные бабьи истерики
— все было мне одинаково чуждо. И я настолько забылась от ярости, что на какое то время воистину лишилась рассудка.
Что со мной?
Неужели та болезнь, что гуляла сейчас по Эрду, добралась и до меня? Ведь это оказалось так легко — не рассуждать и бить все, что движется!
Внезапно я поняла, что плачу. И никак не могу остановиться.
Не потрудившись обыскать мертвецов, я поехала дальше.
Заговоры — не женское дело. Политика — не женское дело. Война — не женское дело. Что же я делаю здесь?
И все таки я добралась до цели. Врал тут один недавний приятель. Толпа его, видите ли, подхватила. Не захочешь — не подхватит. Не лезь в толпу — и все.
Я пробиралась редким лесом, когда услышала ожесточенную перестрелку. И отнюдь не кинулась опрометью на звуки выстрелов. Это могла быть обычная стычка между мародерами, не поделившими добычу, чего я тоже навидалась за последние дни. Нужно было осторожно приблизиться и посмотреть. Я проверила пистолеты и тронула коленями бока Керли. Руари шел следом.
Было около полудня, но туман, стоявший с ночи, только что развеялся. Точнее, расползся. Небо было ровного, безупречно серого цвета, лишь слегка попорченного бледным пятном солнца. Тощие сосны сменились зарослями терновника, покрытого крупными переспевшими ягодами, которые вряд ли в этом году будут собирать.
Продравшись сквозь этот терновник, я оказалась на гребне пологого холма. Передо мной была узкая долина. То есть на дальнем ее конце, к югу от меня, она была пошире, а на противоположном сходилась в тесную горловину.
Из за того, что долина оказалась так невелика и зажата между холмами, пусть и не слишком крутыми, но довольно высокими, мне примерещилось, что в ней полно народу. На самом деле их было не так уж и много, конных и пеших, живых и мертвых. Мертвых больше, чем живых. И шла рукопашная. Они почти не кричали, как кричат обычно, когда дерутся, потому что это была уже не драка, а резня, причем взаимная, и сил на крик не оставалось Теперь я воочию убедилась, почему герцогская гвардия сгинула так бесславно. Никаким роскошным боевым приемам, которыми так любят похваляться все, кто носит оружие, здесь не было места. Равно как и чести и благородству.
Если б я увидела все это неделю назад, я бы ужаснулась. Но неделя уже миновала. И теперь я просто смотрела на сгрудившиеся фигуры людей и лошадей, бессознательно вытягивая шею.
Я напрасно вглядывалась в даль. Опустив глаза, я увидела, что там, где горловина начинала сужаться, образовалось что то вроде баррикады из лошадиных трупов и ставшей набок обозной телеги. Между нею и холмом четверо пехотинцев теснили двух конных. Один из верховых был на высоком сером жеребце.
Другой — я не узнавала его, может, и не знала никогда — на тощей чалой лошади, рубанул противника по шее, но в этот миг чалая споткнулась — о труп ли, о камень, значения не имеет — и упала вместе с всадником. Двое пеших с палашами бросились на оставшегося. Тот поднял коня на дыбы, отбил направленный ему в левый бок удар, и лезвие палаша скользнуло вниз, по клинку его тяжелой шпаги. Теперь я ясно видела, что это Тальви. В тот же миг второй пехотинец, похоже более осторожный, чуть отступил и выстрелил в приоткрывшееся брюхо Серого. Конь завалился на бок, придавив Тальви. Шпага еще оставалась у Тальви в руках, и он, приподнявшись на земле, сумел проткнуть горло ближайшему, кто неосторожно присунулся к нему. Но оставался еще один, и третий, успевший добить упавшего всадника, поспешал ему на подмогу. А вот к Тальви подмога, также скакавшая сюда, явно не поспевала. Слишком далеко, к тому же мешал завал на пути. Сам же Тальви почему то все лежал и не вставал с земли — то ли нога в стремени запуталась, то ли еще что.
Я достала пистолеты.
Терпеть не могу стрельбы. Даже когда на меня нашла дикая ярость при встрече с грабителями, я не стала стрелять. Теперь ярости не было и в помине.
Первый выстрел — за то, что спас меня от казни.
И второй — за то, что собирался выкупить земли Скьольдов. Хотя бы собирался.
Долг был уплачен без остатка. Служба моя закончилась.
Я перехватила поводья и поехала вниз по косогору.
К тому времени, когда я подьехала к Тальви, они уже толпились вокруг него — все его уцелевшие люди, десятка полтора. Как ни странно, поле боя осталось за ними. больше никого живых в долине не замечалось. Пленных брать они явно не имели привычки. Они смотрели на меня — с разной степенью безразличия, с тупым удивлением или со злобой. По крайней мере, на двух физиономиях читалась искренняя радость — Малхиры и Эгира. Кивнув им, я соскользнула с Керли и приблизилась к Тальви. Он уже выбрался из под трупа Серого, но все еще сидел на земле. Дела обстояли хуже, чем мне казалось. Удар палаша зацепил его по ноге, и, похоже, довольно глубоко. И, судя по обилию крови, была задета вена. Впрочем, кто то, может быть он сам, успел наложить жгут, и кровотечение пока остановилось
— А замок? — неуверенным голосом спросил кто то у меня за спиной. Я подняла голову, оторвавшись от лицезрения окровавленной штанины, и увидела Ренхида. Смутно удивилась тому, что он жив. И вопросу тоже удивилась.
Тальви — тот не спросил меня ни о чем. Вообще ничего не сказал. Он, безусловно, все понял, как только меня увидел. Но, что бы он ни почувствовал, сумел это скрыть.
Я обвела их взглядом. Они напряженно ждали моего ответа, хотя, конечно, могли о нем догадаться. Мне тягостно было убивать их надежду, но ничего иного не оставалось.
— В замке кирасиры.
— Куда же нам идти? — выкрикнул чей то незнакомый мне голос. Я не знала, к кому обращались — ко мне или к Тальви.
Тальви молчал. Я вздохнула, отвернулась. Блеклое солнце просвечивало сквозь ободья задранного тележного колеса. Мгновение я смотрела на него, пытаясь припомнить, что мне это напоминает. Потом спросила:
— Вы пытались пробиться к морю?
— Может быть, и к морю, — ответил Эгир. Он говорил медленнее, чем я помнила, и оттого казался старше. — Не важно куда, лишь бы подальше от проклятых болот. Но они — люди Дагнальда — разделились и перекрыли все дороги. Этих мы перебили, но если наткнемся еще на один отряд… — Он сделал безнадежный жест.
— Вот что, — сказала я. Мне не нравилось, как это прозвучало, но ничего лучшего я предложить им не могла. — Единственный выход — пойти туда, куда они вас гонят. — Я снова посмотрела на солнце. — Если двинемся на рысях, к вечеру доберемся до места.
— В болото? — по детски удивился Малхира.
— Я знаю одну тропу, по которой ходят контрабандисты. Правда, лошадей придется бросить, с ними там не пройдешь. За сутки мы вырвемся из окружения, а там — в горы и через Эннетский перевал — в Карниону.
Они загудели, начали переговариваться, кто то даже засмеялся, как всегда бывает, когда начинает выясняться, что положение, считавшееся безнадежным, таким не является.
— Выведешь, значит? И лошадей бросить! — Этот голос я не сразу узнала. Только когда говоривший выдвинулся, оказалось, что это Хрофт. Теперь его вряд ли сочла бы красавчиком и самая невзыскательная бабенка. Удивительно — они все были грязные, усталые и отощавшие, но почему то на Хрофте это особенно сказалось Кстати, ни Каллиста, ни Мальмгрена я здесь не заметила. Спрашивать об их судьбе не имело смысла. А Хрофт — вот он, пожалуйста. — А вы и поверили! Кому? Этой стерве? Да ей одного и надо — завести нас всех в Катрею, и с концом. Кто нам про Дорогу Висельников плел — сказки, мол, никто не верит? А теперь сама на ту же дорогу заманиваешь? Кому нас хочешь сдать — Дагнальду? Работорговцам? Или просто в болото заманить, поразвлечься?
Это начинало превращаться в самую натуральную истерику. Лучший способ ее прекратить — съездить пару раз по сопатке. Но меня вдруг обуяло полное безразличие. Я не стала спорить с Хрофтом, даже не велела ему заткнуться. И он продолжал разоряться:
— У нее еще надо спросить, почему замок захвачен, а она здесь! Какой ценой свою шкуру выкупила? Нас обещала продать?
«Кто б на тебя польстился», — едва не сорвалось у меня, но Эгир меня опередил.
— А тебя никто и не зовет идти, — тихо сказал он, и на Хрофта это почему то подействовало хлеще пощечины. Он замолчал, дыша со свистом, кончик носа и губы у него побелели.
— Разве я кого заставляю? — сказала я. — Хотите попробовать к морю — давайте к морю. Может, Эйсанский орден еще не совсем скурвился и поможет.
Не следовало упоминать орден. Но слова назад не воротишь.
Теперь все они смотрели на Тальви. Все зависело от его решения, и он не мог больше молчать.
Он поднялся — сам, хотя ему, наверное, было очень больно. Я осталась стоять перед ним на коленях, как гонец, которому в прежние времена за злые вести рубили голову. Хотя с моей головой он когда то распорядился поступить по иному. Сказал:
— Едем, — и, хромая, пошел к лошадям.
— Эй, а рану перевязать? — крикнула я.
Тальви не обратил на это внимания. Какой то миг он постоял, глядя на лошадей. Мои даже после недельной скачки выглядели лучше, чем кони его отряда. И он — снова без чьей— либо помощи — подтянулся в седло Руари.
Черт бы побрал этих дворян. Даже в такую минуту они не забывают, что воин не должен ездить на кобыле. А может, это было здесь ни при чем и Руари он выбрал, потому что тот был крепче.
Ладно, ему виднее. Вот загноится рана непромытая, не перевязанная как следует, тогда узнает… Я взгромоздилась на Керли, а прочие — на своих одров, и мы тронулись в путь. Тальви, между прочим, не сказал, куда мы едем, но никто, похоже, не сомневался — туда, куда я укажу.
— Компас проглотила? — улыбаясь, сказал Малхира.
Я никак не могла взять в толк, на что он намекает. Но лицо у него было довольное. Наверное, он вспоминал дорогу из Громарта, когда он тоже ехал рядом со мной. Перед этим тоже пролилась кровь, нас хотели убить, и он сам крепко пострадал. Но я позаботилась о нем, а потом увела всех за собой, и все кончилось благополучно. Без сомнения, он верил, что и теперь все кончится так же. В это верили и другие из тех, кто ехал следом за мной. Но не все. И конечно, не Тальви. Возможно, он вспоминал другую дорогу, весной, когда блистательный владетель замка вез из Кинкара грязную и обносившуюся в тюрьме Нортию Скьольд, вместе с ее отложенным смертным приговором. Но я в этом сомневалась. У него было о чем подумать и без меня. Если он вообще был в состоянии думать.
Описывать переход на рысях, на усталых лошадях, осенью, под вечер, вблизи болот — занятие не из приятных, но еще менее приятно такой переход совершать. Наползали сумерки, и оставалось молиться, чтоб не было тумана, потому что одна бы я, возможно, прошла бы и в тумане, но с такой оравой, да еще при наличии раненых (я не видела, кто еще в отряде ранен, кроме Тальви, но наверняка таковые были)…
Про многие болота существуют разные нехорошие предания. Будто бы нечисть там всякая водится, черти зеленые, духи убиенных по ночам шатаются, и прочее. Про Катрейские топи я ни разу в жизни ничего подобного не слыхала. Просто — гиблое место, поганое, нечего туда соваться. Никто и не совался, кроме вольного братства, которое везде стежки проложит. Особенно если вспомнить, что река Хамар связывает Катрею напрямую с морем, что при занятиях контрабандой как нельзя более удобно. Я там проходила трижды и надеялась, что вспомню все нужные приметы. Даже в темноте.
Перейдем Хамар, и можем считать, что спаслись. Если только…
Я, конечно, не слишком верила в то, что Вирс Вердер действительно связан с контрабандистами. Подземный ход в Камби он, скорее всего, получил в наследство от иезуитов. Но если эта тропинка ему известна, это будет крайне неприятно. Мягко говоря.
И это если еще не брать в расчет людей Дагнальда, которые могут быть поблизости.
Ладно, сказала я себе, не запугивай себя прежде времени. А других — тем паче.
Темнело очень быстро. А если б и не темнело, все, что нас окружало, не порадовало бы ничей глаз. Рыжая трава, черные уродливые деревья, как паршой, покрытые какими то белесыми наростами. По наростам и надо было находить нужную тропу, по наростам, не по деревьям, что было бы слишком просто — так учили меня те, кто приходили сюда не любоваться видами.
Как и мы.
И вообще, одно утешение — комаров уже нет.
Пахло прелью и гнилью. Сыростью. Небо, как и днем, было затянуто, так что звездная ночь нам вряд ли грозила. И в этом вязком сумраке громче становился шум ветра и слабо плеснула вода.
Хамар был совсем близко — речка, не широкая, но не так чтоб очень узкая, медленная, с неровным тинистым дном, изобилующим песчаными отмелями. Там, куда мы направлялись, как раз был брод, и это хорошо, потому что сейчас не то время года, чтобы купаться. Я немного проехала вперед и увидела черный отблеск. Здесь берег был полог, противоположный круче (а рядом, рукой подать
— наоборот). Я открыла было рот, чтобы сказать:
« Переправляемся».
И так и осталась с открытым ртом.
Издалека, довольно глухо, донесся человеческий голос. Я махнула рукой: «Тихо! « — и прислушалась. Голос приближался. Он орал что то вроде:
Ты не думай, сука, Много об себе Я тебя прирежу И пойду гулять..
Потом голос заперхал, зашелся кашлем и произнес:
— Дай ка, Улле, флягу, а то продрог я совсем… Из за того, что ночью звуки словно становятся громче, а темнота искажает расстояние, трудно было определить, далеко ли они от нас. Похоже, близко, потому что слышно было, как переступают лошади. Они двигались шагом. Полуобернувшись, я заметила, что Эгир зажимает руками морду своего коня, чтоб не заржал. Нелишняя предосторожность, хотя вряд ли у несчастной клячи остались силы, чтобы заявить о себе. Голос снова немилосердно завопил: . Я тебя прирежу И пойду гулять. А тебя, паскуда, Не буду вспоминать!
Они не приближались, Господи помилуй! И вовсе не шли вслед за нами. Просто ехали мимо, патрулировали окрестности, так сказать. И если не шуметь, они проедут дальше.
Не успела осенить меня эта благодетельная мысль, как Хрофт заорал:
— Сюда! Здесь!
Я до сих пор не могу понять, почему он это сделал. Всю дорогу от долины он сверлил мой затылок злобным взглядом, но единой ненависти ко мне было бы недостаточно, чтобы пожелать погубить всех. Или он продолжал верить, что это я хочу погубить всех, и поступил по принципу «лучше я, чем какая нибудь мерзавка»? Но вернее всего, он просто слишком устал. Три недели беспрерывных изматывающих боев его доконали, и он дошел до того состояния, когда все представляется бессмысленным и все попытки спастись выглядят лишь продлением мучений. У него не было сил, и мысль о тяжелом и долгом переходе через болота была для него невыносима. И он предпочел закричать, чтобы разом все кончить.
Так или иначе, для него тут же все и кончилось. Потому что ехавший чуть впереди Малхира развернулся в седле и всадил в грудь Хрофту нож — раз, а потом другой. Потом взглянул на меня, словно чего то ожидая. Кровь, брызнувшая ему в лицо, в темноте была неотличима от веснушек.
Он заставил Хрофта замолчать — самым решительным образом. Но было уже поздно. Было слишком поздно. Крики и топот приближались, хотя во мраке еще нельзя было ничего различить. Мы смогли бы еще спастись, бросившись врассыпную. Это способна была понять не только я, все прочие должны бы уже набраться опыта. Но они почему то разворачивались, готовясь принять бой. Тальви вытащил шпагу из ножен (это уже было — бегство в ночи, невыносимая усталость, чудовищное усилие, с которым поднимается клинок, — но когда? ). Я хотела сказать им, чтоб гнали в стороны, но обнаружила, что у меня пропал голос. Горло свела судорога. Я схватила Малхиру за плечо и просипела:
— За реку! За реку уходите! — и кивнула на Тальви. Больше я ничего не успела ни сделать, ни произнести. Выстрелы ударили совсем рядом.
В той драке, должна признаться, я показала себя не с самой лучшей стороны Во первых, я испугалась Нет, не того, что меня убьют, хотя об этой возможности я тоже не забывала. Я испугалась, что вновь озверею, как тогда, на тропинке. Но этого не произошло, и я даже несколько растерялась оттого, что ярость не приходила. А во вторых, — стыдно сказать, но меня подвела Керли. Что ж, бедную животину тоже можно понять. За полгода при мне, и в особенности за последнюю неделю, она пережила испытаний больше, чем за весь свой прошлый лошадиный век. И если кто и начал беситься из нас двоих, так именно она. Спервоначалу принялась отчаянно бить задом, так, как Руари не снилось даже в лучшие (или худшие) его дни. В другое время это могло бы показаться смешным: вокруг в темноте изнуренные люди сшибались и убивали друг друга с той жестокостью, которая сопутствует безнадежности, стреляли в упор, разбивали черепа палашами и прикладами мушкетов, а я посреди этого ада прилагала все усилия исключительно для того, чтобы удержаться в седле, уткнувшись лицом в спутанную гриву Керли. Но я почему то не находила это смешным, а остальные вряд ли имели возможность оценить зрелище по достоинству. При этом отчего— то никто на меня не напал. Если б я кидалась в драку или, наоборот, удирала — тогда другое дело. А так я выпала из общего внимания. А может, кто то и пытался сунуться, да Керли помешала. Так что она, возможно, своим невесть откуда взявшимся норовом оказала мне большую услугу. Но только потому, что я удержалась. А дурацкая была бы смерть — под копытами, с переломанным хребтом… Впрочем, любая смерть — дурацкая.
А потом Керли надоело козлить, и она сорвалась с места. У меня же не осталось сил ее сдерживать. И она понеслась, не разбирая пути, так что если я кого и сшибла с ног, то не по своей воле.
Затем мне все таки удалось остановить ее, но от этой скачки и тряски у меня, кажется, в голове все перепуталось. Я съехала на землю и повисла на поводьях. Керли переступила вбок, повернула голову и покосилась на меня, словно извиняясь. Я ослабила повод и привалилась к вздымающемуся, мокрому от пота лошадиному боку. И тут до меня дошло, что я совсем ничего не слышу. То есть я слышала ветер, шелест ветвей, дыхание свое и Керли. Но ни криков, ни выстрелов, ни топота. Ничего.
А я ведь не могла намного отдалиться от места схватки. Значит, они все же рассеялись. Или бежали. Или перебиты.
Я снова взяла повод и, ведя за собой Керли, двинулась назад Какое то время блуждала по редколесью. Однажды чуть не споткнулась о двух мертвецов. Оба были мне незнакомы, я даже не могла определить, к какой из сторон они принадлежали. И все. Я осталась одна. Если были еще здесь убитые, у меня недостало сил их искать.
Река была рядом, и Керли зафыркала — хотела пить. Здесь берег был крут, пришлось искать спуск к воде. Нашла. И пока я спускалась, тучи неожиданно расползлись и выглянул худосочный месяц. Если б я еще собиралась идти через болота, а так — зачем он?
Двину по реке, безразлично думала я, прямиком к морю, в одиночку можно прорваться, а потом — вдоль побережья, в какой нибудь город, хотя бы в Камби, в Свантер сейчас соваться опасно, хабар есть, пересижу зиму в «Оловянной кружке», а можно и в Свантер, ежели в Старую гавань, она при любой власти будет Старая гавань.
Мне было жарко, непонятно почему, сырой ветер должен был нагонять дрожь, а у меня на лбу выступила испарина. Руки свербило от пота и грязи. Я немного поднялась вверх по течению, вошла по колено в реку и опустила руки в воду. В двух шагах от меня тяжелые черные пряди тины колыхались над неглубоким омутом. На миг тину отвело течением в сторону, и мне показалось, что я вижу на дне что то светлое. Я машинально шагнула ближе и в мутном свете месяца под водой разглядела лицо Эгира Гормундинга. Он лежал на песке, вытянув руки вдоль тела. Рана в пробитом виске уже не кровоточила, заплечный кожаный мешок при падении отбросило ему на грудь. Должно быть, он не утонул, а упал с обрыва уже мертвым. Лицо Эгира было удивительно спокойным и мирным, а может, это лунный свет, преломившийся в текучей воде, так изменил его.
Я выдернула руки из воды. Зачем то подняла их к глазам. По ним ползли светлые прозрачные капли. Кровавое пятно мне померещилось. Это отливал красным сердолик в перстне Странным образом я, совершенно забыв о нем, его не потеряла. Теперь перстень уже не казался таким большим. Пальцы у меня, что ли, опухли? … О чем это я? Да, Старая гавань…
— … кто нибудь… здесь!
А вот это мне уже не мерещится.
— Есть кто нибудь живой? Отзовитесь!
Кто то надрывался на том берегу Хамара.
Не кто то. Малхира.
Первое, что я испытала, была злость. Мальчишка! Дурак! Еще и часа не прошло, как за такое же убил Хрофта, и рука ведь не дрогнула, а теперь сам орет. Но злость схлынула так же быстро, как и накатила.
Я не стала кричать в ответ — пожалуй, и не способна была закричать, а потянула за собой многострадальную Керли и двинулась вброд. Жидкий отсвет месяца и крики Малхиры помогли мне найти их довольно быстро, хотя они не были на виду — от песчаного плеса их отделяли деревья. То есть вначале я увидела лошадей, бродивших под теми деревьями, а после — двух человек. Тальви сидел на земле. Малхира, вытянув шею, стоял рядом с ним.
— Ты? — От облегчения он сбился на какой то писк.
— Я. Радуйся, что не люди Дагнальда на твои вопли явились. Может, и явятся еще.
— А все наши где?
Тальви поднял голову. Его лицо было сейчас бледнее, чем у Малхиры, который под своими веснушками был белокож, как большинство рыжих.
— Убиты или разбежались, — сказала я, не вдаваясь в подробности.
Малхира шумно вздохнул. Но по моему, он не очень огорчился. Он жив, господин жив, и я, которая дорогу знает, тоже жива.
Я посмотрела на черные заросли камыша по левую руку. Здесь, у реки, была последняя сухая полоса земли. А за камышами — болото, проклятые Катрейские топи. Оттуда тянуло гнилью и торфом.
Я нагнулась над Тальви. Конечно, жгут слетел, и рана снова, кровоточила. Тянуть с перевязкой было нельзя. Я велела Малхире нарезать полос от плаща (от его плаща, у меня своего не было), отправила на реку за водой, промыла рану и тщательно наложила повязку. Рана была глубже, чем я думала. Хорошо хоть кость не задета. От запаха крови и вони болот меня резко замутило. Несколько часов назад, среди трупов и развороченных конских потрохов, не мутило. А теперь — пожалуйста. Но я справилась с собой. Посмотрев Тальви в глаза, сказала:
— А ведь ты идти не сможешь. Он шевельнул сухими губами. Сам себя не услышал и повторил:
— Смогу.
Меня эта решимость не убедила. Конечно, я этот пеший переход задумала уже после того, как Тальви ранили, но тогда нас было полтора десятка, большинство — сильные мужчины, и я надеялась, что его по очереди будут поддерживать.
— Я смогу идти, — упрямо произнес он.
Ничего не ответив, я вытерла руки мокрой тряпкой.
— У тебя поесть ничего не найдется? — бодро спросил Малхира.
Я не сразу сообразила, о чем он. Потом полезла в сумку. У меня еще оставался ломоть черного хлеба от ковриги, где то когда то подхваченной. Я вынула хлеб, разломила и протянула половины Малхире и Тальви.
Малхира схватил хлеб сразу. Тальви поколебался и тоже взял.
— А ты как же? — с набитым ртом спросил Малхира.
— Не хочу. Я ела.
Я и в самом деле ела. Вчера. Или позавчера… Пока они подкреплялись, я все больше позволяла уедать себя сомнениям.
— Может, стоит переждать до света?
— Не стоит, — отрезал Тальви. Даже когда он отвечал мне, то избегал на меня смотреть.
— Верно, — поддержал господина Малхира. — Вернутся они, чует мое сердце. А в болото за нами вряд ли сунутся. Или вообще решат, что мы утонули.
Я вздохнула.
— Ладно, тогда давайте готовиться…
По моим указаниям, он срубил своим тесаком два молодых деревца — нам на шесты для опоры, а еще одно, с развилкой, мы приспособили на костыль для Тальви. Потом взяли две мои сумки и распределили, что кому нести. Малхира вызвался взять побольше. Я не возражала, оставив себе только свою обычную котомку с обычным же содержимым. О том, чтоб нагружать Тальви, не могло быть и речи, он и сам это понимал. Лошадей предстояло бросить. Жалко, конечно, но лучше потерять лошадей, чем жизнь, хотя рыцарские кодексы, возможно, гласят иначе. Я не очень переживала, поскольку в жизни у меня никогда не бывало подолгу ничего своего, в том числе лошадей. Что чувствовал Тальви, потерявший Серого, не знаю. Впрочем, у него было о чем сожалеть поболее, чем о застреленном коне.
Потом взяли мы шесты, забросив сумки за спины, и двинулись сквозь камыши. Зрелище, представшее нам, было столь тоскливым, безнадежным и безрадостным, что все поневоле остановились. Малхира пробормотал:
— Ну, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… И мы ступили в жидкую грязь.
Не знаю, кто такой смелый или такой умный (или наоборот) первым рискнул сунуться в Катрейские топи, издревле считавшиеся непроходимыми, и притом не погибнуть, а обнаружить там нечто вроде невидимого подземного, точнее, подгрязевого хребта, гребень которого проходил примерно на локоть под поверхностью болота. История и полицейские анналы империи имени его не сохранили. Меня то привели на все готовое, привели и провели по этому хребту и показали все надлежащие приметы, отличающие стежку — где травка такая особая растет, где деревце искривленное (правда, неискривленных в Катрее нет, поэтому надобно уметь отличить нужное), где островок виднеется в трясине. Потому что шириной эта тропка едва ли не в два шага, местами к тому же и с провалами, и, если оступиться, ничуть не лучше это будет, чем и впрямь оступиться с горного хребта. Может, даже хуже.
Шли мы в таком порядке — впереди я, потом Тальви, а Малхира замыкал. Я пробовала дорогу шестом, внимательно вглядываясь в окружавшую меня угрюмую местность. Поистине трудно представить себе картину, более способную привести дух человеческий в уныние, чем Катрейские топи, а уныние, как учили меня когда то, после гордыни является тягчайшим из смертным грехов. Не знаю, как насчет гордыни, а глядя окрест, в это можно было поверить. Огромное бурое пространство с черными или ядовито зелеными бочагами, мшистыми кочками и редкими деревцами, похожими на умирающих от голода калек, — до черных елей было еще куда как далеко. Но я бы многое отдала, чтобы нынче это зрелище подольше оставалось у меня перед глазами. Потому что едва мы удалились в глубь болота, как месяц, будь он проклят, предатель, исчез. Будь я одна, я бы даже возблагодарила судьбу, потому что давно выучилась не уповать на луну и звезды, а так было бы легче оторваться от погони, если таковая имелась. Но я была не одна. Ладно, как нибудь… а они пусть держатся за мной.
И я не стала останавливаться из за темноты, лишь строго запретила себе мысли вроде: «Хорошо еще, что дождя нет», ибо по опыту жизни известно, что стоит так подумать, и дождь непременно польет как из ведра.
Хотя я уже ходила здесь прежде, но никогда так не уставала. Мышцы ни с того ни с сего принялись ныть, колени и руки дрожали, пот заливал глаза, и волосы липли ко лбу. Чавканье сапог по грязи выводило из себя настолько, что хотелось все бросить и разреветься. Но когда я оглянулась на Тальви — как ни было темно, я поняла, что мои страдания — это мелочь по сравнению с тем, что испытывает он, и почему он до сих пор не свалился — загадка неразрешимая. Не важно. Все равно скоро свалится.
Я подождала, пока он доползет до меня, подцепила его руку, свободную от костыля, и, буркнув: «Держись», подперла его плечом. У него хватило здравого смысла принять мою помощь, а может, не хватило сил ее отвергнуть. Поэтому никаких красивых и глупых жестов вроде «Брось меня и спасайся» не последовало.
И мы побрели вперед, как пара немощных старичков. По боеспособности мы сейчас и впрямь от них не отличались, пусть и были вооружены. Жидкая грязь под ногами тускло блестела, а в низинах копился плотный молочный туман. Тальви так тяжко навалился на меня, что временами казалось — он теряет сознание. Но все еще как то передвигал ноги.
Никогда не прощу себе того, что случилось дальше. Если бы я не так устала… Если бы я не волокла на себе Тальви… Впрочем, что тут гадать. Что было, то было, но до сих пор при этом воспоминании меня охватывает тоска.
Наверное, я слышала позади крик. Но, одуревши, решила, что мне мерещится, будто я его слышу, и, лишь когда он повторился (не знаю, в который раз), я повернулась — такое было ощущение, что шейные позвонки у меня из ржавого железа, — и не увидела ничего. Понимаете?
Ничего и никого.
Я выпустила Тальви — он сразу упал — и, перескочив через него, побежала назад, или мне представлялось, что я бегу, убеждаю себя, что прошло еще не так много времени, что он не мог далеко уклониться от тропы, что я вытащу его с помощью шеста или «кошки», которая вот же, в сумке… что я непременно его найду.
Я нашла — не его, а то место, где его засосало. Круги еще расходились по трясине, но над ними уже ничего не было видно, даже руки, протянутой за помощью. И слишком далеко — ни шестом не дотянуться, ни «кошку» добросить. А если б даже и добросила… Известно, что такое — провалиться в трясину в Катрее.
Мы столько странствовали вместе, но все это было летом, по большей части днем, откуда мне было знать, что Малхира не видит в темноте? А скорее всего, он просто заснул на ходу. Иначе он не мог бы настолько уклониться и вдобавок так отстать от нас с Тальви — ведь мы двигались очень медленно. Заснул и пришел в себя только тогда, когда ледяная жижа уже подбиралась к сердцу и пошевелиться более было невозможно.
Все равно это не оправдание. Он же звал меня, ждал, что я приду на помощь, а я опоздала.
Из всех, кто погиб в последние дни в этой бессмысленной авантюре, Малхиру мне было жалко сильнее всех, и его смерть была самой страшной. Даже гибель от осколка пушечного ядра и та, наверное, не так ужасна. Но у меня не было сил, чтобы заплакать. Все слезы выкипели на лесной тропе, над трупами убитых мною грабителей. Они тоже ни в чем не были виноваты. Как Дайре. Как Эгир. Как застреленный священник со святыми дарами…
Я стояла и смотрела на маслянистую бурую поверхность трясины. Потом побрела обратно к Тальви. Он так и сидел, скорчившись, в грязи. Я молча помогла ему подняться и опереться на костыль, снова забросила его руку себе за шею, и так мы поволоклись дальше.
В тот час я не вспомнила, что в мешке Малхиры, утонувшем вместе с ним, находились все драгоценности, вывезенные мною из замка, и большая часть денег.
Островок посреди болота, где я намеревалась сделать привал, контрабандисты называли Ломаный Эртог. Он действительно по форме напоминал неправильный полукруг, но, думаю, в названии был заложен и другой смысл — если собьешься здесь с пути, жизнь твоя будет стоить меньше самой мелкой медной монеты. Нынче нас в этом не надо было убеждать. Во всяком случае, меня.
Добрались мы туда с рассветом — обычно на этот путь у меня уходило вдвое меньше времени. Как добрались — убейте, не помню. Туман, который стоял у меня перед глазами, вряд ли только выплыл из низин, и не знаю, кто из нас с Тальви кого сейчас подпирал. Измученные, отупевшие, с ног до головы в грязи, мы рухнули на твердую землю сразу же, как ступили на нее, забыв обо всем, друг о друге — тоже.
И тут меня замутило, причем еще хуже, чем вечером. Я несколько мгновений хватала ртом воздух, пытаясь утихомирить взбунтовавшийся желудок, который подступал к горлу, но безуспешно. Я откатилась в сторону, где между песчаных холмиков торчали кусты брусники, и меня вырвало. Вывернуло наизнанку. От этого стало не намного лучше, так как опустевший желудок мгновенно сжался, как ссохшийся лоскут кожи, и рот заполнила неимоверная горечь. В десяти шагах отсюда бил родник, но пройти эти десять шагов я не могла. Я их проползла.
Вода была с сильным торфяным привкусом, но мне было все равно — это была чистая, холодная вода, и ладно. Я долго пила, а потом вымыла лицо. Повернулась и улеглась навзничь — на мху, среди пучков травы, жухлой и блеклой даже летом, и сухого вереска, под жалобного вида березой — единственным деревом на всем острове — и сырым, бессолнечным небом.
И постепенно, от холодной ли воды, оттого ли, что хотя бы на время можно было не терзаться необходимостью беспрерывно двигаться, из за того, что снова стало светло, в голове у меня тоже начало понемногу проясняться.
Я вспомнила недомогания, упорно терзавшие меня в последние недели — меня, знать не знавшую ни о каких болезнях, вспомнила свои странные поступки, противоречившие как логике, так и моим обычным привычкам, сопоставила кое какие сроки — и на меня напал дикий, отчаянный хохот, с которым я не могла, да и не хотела справиться.
Тальви, доселе лежавший неподвижно, приподнялся на локте и посмотрел на меня. По его грязному лицу было видно: он решил, будто я не выдержала испытаний и помешалась умом. От этого смех разобрал меня еще пуще.
— Ты был прав… — еле отдышавшись, проговорила я, — и добился своего… тебе нужен был ребенок… наследник изгнанников с чудесными свойствами… Так ты его получишь… если я доживу до того времени, чтоб его родить!
И вновь, повалившись на спину, я смеялась, смеялась неостановимо, до колик, до боли в груди.
Тальви смотрел на меня с ужасом.
Поскольку светало теперь поздно, присоединиться к паломникам мне удалось незаметно и без особого труда. Паломников было достаточно много. Если бы их было мало, это бы весьма осложнило мою жизнь, в которой сложностей и без того хватало. Но сейчас, как всегда во время смут, люди бросились за заступничеством к Господу и святым Его, спеша поклониться гробницам праведников и с молитвою оставить там свечу.
У ворот аббатства я заметила солдат — по случаю осени под кирасами на них были подбитые ватой куртки, а шлемы они и вовсе сняли, оставшись в суконных подшлемниках с завязочками под подбородком, сильно напоминавших бабьи чепцы. Я насторожилась, но сонные ребята даже не посмотрели на серую толпу, смирно дожидавшуюся, пока откроются ворота аббатства. Собственно, вряд ли стоило ожидать, что именно здесь меня будут выглядывать. Конечно, меня ищут. Но в первую очередь ищут высокого светловолосого мужчину, хромающего на левую ногу, которого сопровождает женщина в мужской одежде и при шпаге. Одинокую деревенскую бабу, в шерстяном платке, посконине и овчинной безрукавке до колен, каких в любой толпе двенадцать на дюжину, не ищет никто. И уж конечно, ни этого мужчину, ни эту женщину не ищут здесь, в родовых владениях Сверре Дагнальда. Такой наглости даже от нас с Тальви не ожидают.
На самом деле это была не наглость, а единственная возможность выжить. Поначалу я хотела сделать то, что и предполагала, — пробраться к Эннету, а оттуда — на Юг. Но не тут то было. Тальви почти не способен был передвигаться, хорошо хоть рана, вопреки моим опасениям, не загноилась. Но жар у него был, и слабость, и скорость, как у улитки. И первые недели приходилось оставлять его в лесу и шарить по деревням в поисках пропитания. Мне вновь пришлось опуститься до пошлейшего воровства, как в детстве, когда я еще не была Золотой Головой, мастерицей интриги, которой подобает играть только на высокие ставки. Сейчас я уже ею не была, но ставка — выше, чем когда либо. Это весной я могла гордо поплевывать на все с высоты эшафота и опасаться лишь, что мой переход в мир иной несколько затянется. Теперь я хотела жить. Что же до перехода в мир иной… но об этом — после.
К сожалению, в нашу смерть в Катрейских болотах никто не поверил.
Шныряя по деревням, я слышала, как пристава выкликают описания наших личностей. Из чего с прискорбием явствовало, что кто то из людей Тальви попал в плен и рассказал о наших намерениях уйти через Катрею и скрыться на Юге. Не знаю, кто это мог быть. Ренхид? А может, и нет. В моем описании приметы личности почти не были упомянуты. Зато не позабыта ни шляпа с загнутыми полями, нечувствительно сгинувшая той ночью, ни «кольцо с большим красным камнем». Я еще подумала — зачем людей в искушение вводить, небось подумают, что рубин или альмандин. Если эта неточность не была преднамерена. Как говорят в Свантере — на людскую честность никогда нельзя полагаться, зато верней людской корысти ничего нет.
Но шутки шутками, а дело было плохо. Гораздо хуже, чем я могла себе представить. Как не могла я представить ни разу за всю мою беззаконную жизнь
— что буду скрываться от травли беременной и выхаживая раненого. А травля не прекращалась. Бывший Нантгалимский Бык, ныне Эрдский Единорог, намерен был сесть крепко. В Эрденоне беспрерывно заседал трибунал под водительством генерального судьи Виллибальда Вирс— Вердера. Мне удалось поймать слухи о судьбе иных заговорщиков. Самитша сгоряча повесили сразу, без суда, и ему, надо полагать, повезло, чего не могу сказать о Кренге. Полковника присудили к смерти, но приговор пока не был приведен в исполнение, поскольку новоявленный герцог никак не мог выбрать между четвертованием и колесованием, либо ради отпрыска столь древнего рода (хотя и младшей линии) вновь ввести в обиход отмененную в прошлом столетии квалифицированную казнь. Фрауэнбрейс бежал в центральные области, но был схвачен и заточен в Тримейне, правда, не в Свинцовой башне, а замке Святого Гавриила. Сейчас Вирс Вердер торговался с имперскими властями об его выдаче.
Тем временем Дагнальд наводил порядок. Как он его наводил, позвольте мне умолчать. Но я понимала — если я попадусь к нему в руки, милой патриархальной казнью в кинкарском духе мне не отделаться. В конце концов, мой род еще древнее, чем род Кренге… А об отсрочке казни, полагающейся по закону беременной женщине, можно ради такого случае и позабыть. Однако, разумеется, Дагнальду нужна была не я. Ему нужен был Тальви, и Бык разыскивал его со свирепостью, достойной его прозвища, и упорством, сравнимым с рвением Святых Трибуналов прошлого.
Так что все мои трепыхания оказались попусту. Были перекрыты все выходы к портам — а не в лодке же переплывать море об это время года! — и на Юг. Получалось, что зимовать придется в Эрде. А чтоб обеспечить убежище, наличности у нас было маловато. Конечно, была кое какая, на нее я и рассчитывала, когда надеялась, что мы с Тальви сможем пробиться в Карниону. А там бы Тальви смог получить кредиты у местных финансистов… Но все эти надежды обломались. Хорошо хоть Тальви, вдобавок ко всему, не успел начеканить собственных денег, пользуясь древним правом герцогов Эрда. Как же ее звали, ту юную девицу, которая на английском троне продержалась еще меньше, чем Тальви на герцогском… забыла, давно дело было, еще голову ей отрубили… так она первым делом полновесную монету принялась чеканить взамен порченой. Старый Гарнего монету не портил, отчего она и сейчас в ходу по всей империи. За это пусть черти на том свете отгребут малость углей из под его сковородки. Если, конечно, там есть черти и сковородки с грешниками, в чем я в последнее время стала сомневаться.
И все же бычий напор, с которым нас травил Дагнальд, порой приводил меня в недоумение. Неужели ему так досадил Тальви, что он готов без счета тратить деньги и усилия, прочесывать леса и деревни только для того, чтобы увидеть его голову на блюде?
Но оказалось, что не так уж был злобен и глуп Нантгалимский Бык. Были у него свои резоны. Тальви об этом едва обмолвился, почти губ не размыкая и уже много дней после того, как мы пустились в бега. А я тоже хороша, могла бы и сама догадаться, ведь слышала же, что говорил Ларком, да не о том были тогда мои мысли (по правде сказать, они и сейчас были не о том). Сказал же он у Тальви герцогские регалии, без них провозглашение недействительно. Как то толковал мне об этом Фризбю, да не втолковал ясно: корону, цепь и печать Йосселинги получили от Мелги Благодатного, первого императора Эрда и— Карнионы. Так вот, по всему выходило, что Дагнальд полагал, будто эти регалии и сейчас у Тальви. А при таком раскладе, что бы ни говорилось, Тальви остается законным правителем, а Сверре Дагнальд, как ни называй он себя — самозванцем. И люди об этом знали. Вот Бык и рыл землю рогами. Но дело в том, что никаких регалий при Тальви не было. Из тех слов, что обронил Тальви, я поняла, что регалии в пути он отдал Эгиру, и тот вез их при себе. (Я тогда еще заметила при нем небольшую увесистую суму через плечо, но внимания не обратила — мало ли что люди могут тащить с собой при отступлении. ) А что стало с Эгиром, известно. Но известно только нам. Тальви, кстати, никаких чувств при известии о том, что Эгир и его груз на дне реки, не выразил, но у него всегда с выражением чувств было туго. И пока идет облава по всему Эрду, никто не догадается обшарить дно Хамара — что было бы вовсе не трудно, там ведь неглубоко, в конце концов. И хорошо, что не догадались, подумала я. Раньше в могилу полагалось класть ценный дар — приношение усопшему, и что может быть лучшим даром, чем герцогские регалии, в холодную и тинистую могилу последнего потомка рода, насчитывавшего больше тысячи лет? Эгир, возможно, по происхождению имел больше прав на герцогский титул, чем Тальви, да только никому это не приходило в голову, и ему в том числе, и мне бы не пришло, если б он остался жив.
Но ей богу, с таким капиталом, как притязание на владение подлинными регалиями, и, следовательно, законной властью, Тальви мог бы попытаться найти сторонников среди эрдского дворянства или купечества, собрать вокруг себя людей. Мог бы, но не попытался. Я не знаю даже, хотел ли он этого. Может, и не хотел. Он слишком ясно видел, к чему приводят благородные и честолюбивые замыслы. И в этом отношении он оказался ничуть не выше бедного актера Дайре, который всего лишь переводил чужую трагедию, а его за это убили…
Но я не уверена, думал ли он о чем то подобном. Мне он об этом ничего не говорил. Вообще избегал говорить со мной. Иногда мне казалось, что он меня ненавидит не меньше, чем Хрофт, и по той же причине: как свидетельницу своего унижения и даже виновницу его. Если бы не я, он был бы давно уже мертв, погиб быстро и без мучений. А так мучения все длились, и я упрямо отказывалась положить им конец. Не исключаю, что клевещу на него, и ему было просто стыдно быть обузой.
Да, он был для меня обузой. Ну и что? Мужчины придают этому слишком много значения. И если он ничем не помогал мне, то хотя бы не мешал.
Но пусть Тальви все было безразлично, мне — нет. Далеко нет. После первоначального недомогания здоровье мое восстановилось, и я с новыми силами готова была бороться за жизнь. За три жизни. Даже странно — когда все еще не было так безнадежно, мои мысли были чернее черного, теперь же мне было просто не до того, чтобы впасть в отчаяние.
А отчаяться было отчего. Все мои — наши! — попытки прорваться в Карниону провалились. Будь я одна… но я не была одна. Война в Эрде не прекращалась, хотя Тальви и был разбит. То и дело возникали, как грибы после дождя, новые претенденты на титул герцога, напиравшие на то, что Сверре Дагнальд — правитель незаконный и у них прав не меньше, а даже больше («всюду, где ни собиралась толпа, она тут же избирала себе царя… «), чем у него. Бродившие по дорогам шайки, похоже, готовы были пойти за любым, кто, побряцав какими то побрякушками, выдавал их за чудесно явленные истинные реликвии дома Йосселингов или просто обещал им дармовую выпивку и баб.
Ну, а Гейрред Тальви — единственный, если вдуматься, законный правитель в этой череде претендентов и претендентишек? Бог с ними, с дворянством и бюргерством, не в них была сейчас сила, но разве не мог он крикнуть толпе то же самое — хромая нога, она глотку драть не препятствует — и повести за собой простонародье? Пожалуй, что и не мог, даже если б захотел. Я слышала, что говорили в деревнях. Тальви считали виновником всех несчастий, обрушившихся на Эрд, — должна признаться, не вполне несправедливо. Его проклинали с лютой ненавистью — не для того, чтобы угодить новой власти, а от души. Если бы его опознали, вряд ли бы пристава Дагнальда успели подоспеть вовремя, чтобы схватить его. И как ни тяжко мне приходилось, трудно было винить крестьян. Среди общих бедствий всегда нужно на ком то отыгрываться, и Тальви досталась эта неблаговидная роль. Совсем по иному говорили об Альдрике — герое, спасителе Эрденона, светлом воине. Вирс Вердер не решился вовсе лишить его погребения или посмертно предать тело огню, однако, как рассказывали, объявил его еретиком и богохульником, о чем неопровержимо свидетельствовало принятое им кощунственное прозвище, и приказал похоронить его так, как и надлежало хоронить еретиков, отступников и тех, кто лишен был последнего отпущения грехов, — в неосвященной земле, при дороге, без гроба, но в осмоленной бочке, разрисованной языками адского пламени. Странным образом это лишь добавило Альдрику популярности. Прозвище Без Исповеди, непрестанно употреблявшееся в указах генерального судьи, никогда не повторялось в народе. И я бы не удивилась, узнав, что на могиле его будут тайно собираться паломники, там начнут свершаться чудеса и в конце концов простонародье начнет считать Рика Без Исповеди — Альдрика Эрденонского — святым. Был бы он жив, вволю бы посмеялся такой славной шутке. В которой, в сущности, ничего смешного не было. Знаем мы примеры со святыми и похлеще. И никому не приходило на ум, что Тальви сделал то же самое, что и Альдрик, пытаясь спасти Бодвар от разрушения и разграбления, но неудачно. Однако всякое народное сочувствие имеет пределы, хоть и принято утверждать обратное. Может быть, Тальви бы простили, если б он погиб. Но он остался жив — а такое не прощается. И вдобавок пропал без вести — а это раздражает. И пусть Тальви не мог затесаться в толпу и послушать разговоры, все же во время наших скитаний он что то понял. Обязан был понять. Возможно, и это также было одной из причин его бездействия.
Насчет моей собственной безопасности тоже вряд ли следовало обольщаться. Особенно это стало ясно после того, как я стала свидетельницей следующего достопримечательного случая. Дело было возле постоялого двора у дороги, к западу от Катреи. Народу поблизости собралось довольно много для эдакого захолустья — беженцы, погорельцы, крестьяне из окрестных деревень, просто бродяги. На них то в первую очередь и насел отряд приставов, подъехавший, разбрызгивая грязь из многочисленных колдобин, — десяток молодцов в клеенчатых плащах, отнюдь не лишних, ибо шел дождь. Однако это была не облава на нищих и бродяг, несмотря на то что их хватали в первую очередь. Хватали и подтаскивали к своему начальнику, вальяжно восседавшему на рыжем мерине с отвислым задом. Начальник осматривал задержанных и небрежно делал ручкой — гоните, мол, в шею. Приглядевшись, я узнала в нем Ансу. Выходит, я не ошиблась — бросил он несчастных южан. И подался в служители правосудия. Такого даже я предположить не могла.
Всплыл, значит, Ансу. Немудрено. Дерьмо всегда всплывает. Вор, шпион и комедиант явно нравился себе в своей новой роли. Ради удовольствия покрасоваться на коне (ну ладно, на мерине) перед жалкой толпой он даже не ушел под навес, хотя под дождем это было бы куда как удобнее. Или им у себя в управе благочиния плащи такие прочные выдают?
Почему такая вошь, как Ансу, вдруг выбилась в начальники, пусть и мелкие, невзирая на провал своей шпионской карьеры, загадки не представляло. Все разъясняла манера оглядывать согнанных к нему бродяг. Разумеется, Пыльный доложился своему хозяину, что сумеет меня опознать.
Представителей воровской братии вряд ли можно назвать благородными джентльменами, но среди них, мягко говоря, не принято закладывать своих. Опять таки не от высоких моральных принципов. Если об этом станет известно, собратья по стенке размажут. Оправданием могут служить только пытки, и то не всякие Своди счеты сам, а не с помощью властей — гласит воровской кодекс, который, в сущности, так же бессмыслен и бесполезен в трудные времена, как кодекс рыцарский. Но раз Ансу уже побывал в шпионах, все дальнейшее должно было даваться ему гораздо легче. Впрочем, он мог оправдывать свои действия тем, что я «начала первая» и к «своим» уже не принадлежала.
Однако, когда я прошла мимо него, он меня не узнал. А я шла спокойно, не торопясь и не прячась. И сеющийся дождь вовсе не был помехой. Конечно, у Ансу были преимущества перед теми, кто всего лишь слышал мое описание. Но он не смог совместить облик, в котором видел меня в последний раз, — бархат и кружева, низкий вырез и высокие каблуки, блеск драгоценностей и пресловутых золотых волос — с нынешним, посконно овчинным. Недостаток воображения, свойственный большинству жителей Эрда и столько раз выручавший меня, помог и теперь. … А и в самом деле, считают ли меня своей прежние знакомые? Им было не впервой слышать о том, что меня ловят и собираются казнить, но причины, по которым по мне сызнова застрадала плаха, были им совершенно чужды и непонятны. Живо представилось, как в зале «Оловянной кружки» Маддан вещает посетителям — тем, что не из «племянников»: «Вот тоже — Золотая Голова. Говорил я ей — не лезь ты в это дело Не послушалась, дура баба, и сгинула ни за грош. Вот что значит — связаться с благородными! „ А Оле вышибала бубнит от дверей: «Неа, хозяин. Не такая она дура, чтобы просто так взять и сгинуть“.
Правильно, Оле. Я не собиралась сгинуть. А если и сгину, то не просто.
Вероятно, то, как нагло и безнаказанно прогулялась я на глазах Ансу, подтолкнуло меня к решению двинуться в вотчинные владения Дагнальда. Тогда я думала лишь о том, что лучшее укрытие чаще всего бывает под самым носом у врага. Мы перешли Нантгалим, причем, поскольку часть пути нужно было проделать по открытой местности, пришлось свести лошадей — мне повезло больше, чем тем троим, что в недобрый час сидели в засаде у лесной тропы, — а потом, на правобережье, избавиться от них, потому что предстояло углубиться в чащу, да и прокормить их стало невозможно.
От спешки и от усилий рана Тальви, начавшая уже было подживать, снова открылась, и у него сызнова началась лихорадка. Дней на пять пришлось остановиться. Я соорудила какой то шалаш, уложила Тальви там. Сама чуть не подохла от голода, потому что не рисковала отходить далеко и помышлять об охоте, а тем более о походе по деревням. Уж конечно, припомнились мне все мои трапезы — и в «Коронованной треске», и в «Ландскнетте», и в «Раю земном», об «Оловянной кружке» я и не говорю, и горько пожалела я о том, что могла бы съесть и не съела — вот хотя бы с того подноса, что Берталь притащила Ларкому. Да, Ларком… О нем я ничего не сказала Тальви. Он и без того пережил довольно предательств. Но почему то у меня было чувство, что он и так знает. Короче, не только о еде были мои мысли в те дни и ночи, когда я сидела возле горевшего в жару Тальви. Становилось все холоднее, но до морозов было еще далеко, я украла теплую одежду, и мы скрылись в такой глуши, что можно было разводить костер. Но это все — не спасение. Даже если Тальви поправится — а я надеялась, что он поправится, зимовать под открытым небом мы не сможем. Могли

Предыдущий вопрос | Содержание |

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art