Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Андреев Леонид - Иуда Искариот : Глава 4

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Андреев Леонид - Иуда Искариот:Глава 4

  Иуда утаил несколько динариев, и это открылось благодаря Фоме, который
видел случайно, сколько было дано денег. Можно было предположить, что это
уже не в первый раз Иуда совершает кражу, и все пришли в негодование.
Разгневанный Петр схватил Иуду за ворот его платья и почти волоком притащил
к Иисусу, и испуганный, побледневший Иуда не сопротивлялся.
-- Учитель, смотри! Вот он -- шутник! Вот он -- вор! Ты ему поверил, а
он крадет наши деньги. Вор! Негодяй! Если ты позволишь, я сам...
Но Иисус молчал. И, внимательно взглянув на него, Петр быстро покраснел
и разжал руку, державшую ворот. Иуда стыдливо оправился, искоса поглядел на
Петра и принял покорно-угнетенный вид раскаявшегося преступника.
-- Так вот как! -- сердито сказал Петр и громко хлопнул дверью, уходя.
И все были недовольны и говорили, что ни за что не останутся теперь с
Иудою,-- но Иоанн что-то быстро сообразил и проскользнул в дверь, за которою
слышался тихий и как будто даже ласковый голос Иисуса. И когда по прошествии
времени вышел оттуда, то был бледный, и потупленные глаза его краснели как
бы от недавних слез.
-- Учитель сказал... Учитель сказал, что Иуда может брать денег,
сколько он хочет.
Петр сердито засмеялся. Быстро, с укором взглянул на него Иоанн и,
внезапно загоревшись весь, смешивая слезы с гневом, восторг со слезами,
звонко воскликнул:
-- И никто не должен считать, сколько денег получил Иуда. Он наш брат,
и все деньги его, как и наши, и если ему нужно много, пусть берет много,
никому не говоря и ни с кем не советуясь. Иуда наш брат, и вы тяжко обидели
его -- так сказал учитель... Стыдно нам, братья!
В дверях стоял бледный, криво улыбавшийся Иуда, и легким движением
Иоанн приблизился и трижды поцеловал его. За ним, оглядываясь друг на друга,
смущенно подошли Иаков, Филипп и другие,-- после каждого поцелуя Иуда
вытирал рот, но чмокал громко, как будто этот звук доставлял ему
удовольствие. Последним подошел Петр.
-- Все мы тут глупые, все слепые. Иуда. Один он видит, один он умный.
Мне можно поцеловать тебя?
-- Отчего же? Целуй! -- согласился Иуда.
Петр крепко поцеловал его и на ухо громко сказал:
-- А я тебя чуть не удушил! Они хоть так, а я прямо за горло! Тебе не
больно было?
-- Немножко.
-- Пойду к нему и все расскажу. Ведь я и на него рассердился,-- мрачно
сказал Петр, стараясь тихонько, без шума, отворить дверь.
-- А что же ты, Фома? -- строго спросил Иоанн, наблюдавший за
действиями и словами учеников.
-- Я еще не знаю. Мне нужно подумать. И долго думал Фома, почти весь
день. Разошлись по делам своим ученики, и уже где-то за стеною громко и
весело кричал Петр, а он все соображал. Он сделал бы это быстрее, но ему
несколько мешал Иуда, неотступно следивший за ним насмешливым взглядом и
изредка серьезно спрашивавший:
-- Ну как, Фома? Как идет дело?
Потом Иуда притащил свой денежный ящик и громко, звеня монетами и
притворно не глядя на Фому, стал считать деньги.
-- Двадцать один, двадцать два, двадцать три... Смотри, Фома, опять
фальшивая монета. Ах, какие все люди мошенники, они даже жертвуют фальшивые
деньги... Двадцать четыре... А потом опять скажут, что украл Иуда...
Двадцать пять, двадцать шесть...
Фома решительно подошел к нему -- уже к вечеру это было -- и сказал:
-- Он прав, Иуда. Дай я поцелую тебя.
-- Вот как? Двадцать девять, тридцать. Напрасно. Я опять буду красть.
Тридцать один...
-- Как же можно красть, когда нет ни своего, ни чужого. Ты просто
будешь брать, сколько тебе нужно, брат.
-- И это столько времени тебе понадобилось, чтобы повторить только его
слова? Не дорожишь же ты временем, умный Фома.
-- Ты, кажется, смеешься надо мною, брат?
-- И подумай, хорошо ли ты поступаешь, добродетельный Фома, повторяя
слова его? Ведь это он сказал -- "свое",-- а не ты. Это он поцеловал меня --
вы же только осквернили мне рот. Я и до сих пор чувствую, как ползают по мне
ваши мокрые губы. Это так отвратительно, добрый Фома. Тридцать восемь,
тридцать девять, сорок. Сорок динариев, Фома, не хочешь ли проверить?
-- Ведь он наш учитель. Как же нам не повторять слов учителя?
-- Разве отвалился ворот у Иуды? Разве он теперь голый и его не за что
схватить? Вот уйдет учитель из дому, и опять украдет нечаянно Иуда три
динария, и разве не за тот же ворот вы схватите его?
-- Мы теперь знаем. Иуда. Мы поняли.
-- А разве не у всех учеников плохая память? И разве не всех учителей
обманывали их ученики? Вот поднял учитель розгу -- ученики кричат: мы знаем,
учитель! А ушел учитель спать, и говорят ученики: не этому ли учил нас
учитель? И тут. Сегодня утром ты назвал меня: вор. Сегодня вечером ты зовешь
меня: брат. А как ты назовешь меня завтра?
Иуда засмеялся и, легко поднимая рукою тяжелый, звенящий ящик,
продолжал:
-- Когда дует сильный ветер, он поднимает сор. И глупые люди смотрят на
сор и говорят: вот ветер! А это только сор, мой добрый Фома, ослиный помет,
растоптанный ногами. Вот встретил он стену и тихо лег у подножия ее. а ветер
летит дальше, ветер летит дальше, мой добрый Фома!
Иуда предупредительно показал рукой через стену и снова засмеялся.
-- Я рад, что тебе весело.-- сказал Фома.-- Но очень жаль, что в твоей
веселости так много зла.
-- Как же не быть веселым человеку, которого столько целовали и который
так полезен? Если бы я не украл трех динариев, разве узнал бы Иоанн, что
такое восторг? И разве не приятно быть крюком, на который вывешивает для
просушки: Иоанн -- свою отсыревшую добродетель, Фома -- свой ум, поеденный
молью?
-- Мне кажется, что лучше мне уйти.
-- Но ведь я же шучу. Я шучу, мой добрый Фома,-- я только хотел знать,
действительно ли ты желаешь поцеловать старого, противного Иуду, вора,
который украл три динария и отдал их блуднице.
-- Блуднице? -- удивился Фома.-- А об этом ты сказал учителю?
-- Вот ты опять сомневаешься, Фома. Да, блуднице. Но если бы ты знал,
Фома, что это была за несчастная женщина. Уже два дня она ничего не ела...
-- Ты это знаешь наверное? -- смутился Фома.
-- Да, конечно. Ведь я сам два дня был с нею и видел, что она ничего не
ест и пьет только красное вино. Она шаталась от истощения, и я падал вместе
с нею...
Фома быстро встал и, уже отойдя на несколько шагов, кинул Иуде:
-- По-видимому, в тебя вселился сатана. Иуда. И, уходя, слышал в
наступивших сумерках, как жалобно позванивал в руках Иуды тяжелый денежный
ящик. И как будто смеялся Иуда.
Но уже на другой день Фоме пришлось сознаться, что он ошибся в Иуде --
так прост, мягок и в то же время серьезен был Искариот. Он не кривлялся, не
шутил злоречиво, не кланялся и не оскорблял, но тихо и незаметно делал свое
хозяйственное дело. Был он проворен, как и прежде,-- точно не две ноги, как
у всех людей, а целый десяток имел их, но бегал бесшумно, без писка, воплей
и смеха, похожего на смех гиены, каким раньше сопровождал он все действия
свои. А когда Иисус начинал говорить, он тихо усаживался в углу, складывал
свои руки и ноги и смотрел так хорошо своими большими глазами, что многие
обратили на это внимание. И о людях он перестал говорить дурное, и больше
молчал, так что сам строгий Матфей счел возможным похвалить его, сказав
словами Соломона:
-- Скудоумный высказывает презрение к ближнему своему, но разумный
человек молчит.
И поднял палец, намекая тем на прежнее злоречие Иуды. В скором времени
и все заметили в Иуде эту перемену и порадовались ей, и только Иисус все так
же чуждо смотрел на него, хотя прямо ничем не выражал своего нерасположения.
И сам Иоанн, которому Иуда оказывал теперь глубокое почтение, как любимому
ученику Иисуса и своему заступнику в случае с тремя динариями, стал
относиться к нему несколько мягче и даже иногда вступал в беседу.
-- Как ты думаешь. Иуда,-- сказал он однажды снисходительно,-- кто из
нас, Петр или я, будет первым возле Христа в его небесном царствии?
Иуда подумал и ответил:
-- Я полагаю, что ты.
-- А Петр думает, что он,-- усмехнулся Иоанн.
-- Нет. Петр всех ангелов разгонит своим криком,-- ты слышишь, как он
кричит? Конечно, он будет спорить с тобою и постарается первый занять место,
так как уверяет, что тоже любит Иисуса,-- но он уже староват, а ты молод, он
тяжел на ногу, а ты бегаешь быстро, и ты первый войдешь туда со Христом. Не
так ли?
-- Да, я не оставлю Иисуса,-- согласился Иоанн. И в тот же самый день и
с таким же вопросом обратился к Иуде Петр Симонов. Но, боясь, что громкий
голос его будет услышан другими, отвел Иуду в самый дальний угол, за дом.
-- Так как же ты думаешь? -- тревожно спрашивал он.-- Ты умный, тебя за
ум сам учитель хвалит, и ты скажешь правду.
-- Конечно, ты,-- без колебания ответил Искариот, и Петр с негодованием
воскликнул:
-- Я ему говорил!
-- Но, конечно, и там он будет стараться отнять у тебя первое место.
-- Конечно!
-- Но что он может сделать, когда место уже будет занято тобою? Ведь ты
первый пойдешь туда с Иисусом? Ты не оставишь его одного? Разве не тебя
назвал он -- камень?
Петр положил руку на плечо Иуды и горячо сказал:
-- Говорю тебе. Иуда, ты самый умный из нас. Зачем только ты такой
насмешливый и злой? Учитель не любит этого. А то ведь и ты мог бы стать
любимым учеником, не хуже Иоанна. Но только и тебе,-- Петр угрожающе поднял
руку,-- не отдам я своего места возле Иисуса, ни на земле, ни там! Слышишь!
Так старался Иуда доставить всем приятное, но и свое что-то думал при
этом. И, оставаясь все тем же скромным, сдержанным и незаметным, каждому
умел сказать то, что ему особенно нравится. Так, Фоме он сказал:
-- Глупый верит всякому слову, благоразумный же внимателен к путям
своим. Матфею же, который страдал некоторым излишеством в пище и питье и
стыдился этого, привел слова мудрого и почитаемого им Соломона:
-- Праведник ест до сытости, а чрево беззаконных терпит лишение.
Но и приятное говорил редко, тем самым придавая ему особенную ценность,
а больше молчал, внимательно прислушивался ко всему, что говорится, и думал
о чем-то. Размышляющий Иуда имел, однако, вид неприятный, смешной и в то же
время внушающий страх. Пока двигался его живой и хитрый глаз, Иуда казался
простым и добрым, но когда оба глаза останавливались неподвижно и в странные
бугры и складки собиралась кожа на его выпуклом лбу,-- являлась тягостная
догадка о каких-то совсем особенных мыслях, ворочающихся под этим черепом.
Совсем чужие, совсем особенные, совсем не имеющие языка, они глухим
молчанием тайны окружали размышляющего Искариота, и хотелось, чтобы он
поскорее начал говорить, шевелиться, даже лгать. Ибо сама ложь, сказанная
человеческим языком, казалась правдою и светом перед этим безнадежно-глухим
и неотзывчивым молчанием.
-- Опять задумался. Иуда? -- кричал Петр, своим ясным голосом и лицом
внезапно разрывая глухое молчание Иудиных дум, отгоняя их куда-то в темный
угол.-- О чем ты думаешь?
-- О многом,-- с покойной улыбкой отвечал Искариот. И, заметив,
вероятно, как нехорошо действует на других его молчание, чаще стал удаляться
от учеников и много времени проводил в уединенных прогулках или же забирался
на плоскую кровлю и там тихонько сидел. И уже несколько раз слегка пугался
Фома, наткнувшись неожиданно в темноте на какую-то серую груду, из которой
вдруг высовывались руки и ноги Иуды и слышался его шутливый голос.
Только однажды Иуда как-то особенно резко и странно напомнил прежнего
Иуду, и произошло это как раз во время спора о первенстве в царствии
небесном. В присутствии учителя Петр и Иоанн перекорялись друг с другом,
горячо оспаривая свое место возле Иисуса: перечисляли свои заслуги, мерили
степень своей любви к Иисусу, горячились, кричали, даже бранились
несдержанно, Петр -- весь красный от гнева, рокочущий, Иоанн -- бледный и
тихий, с дрожащими руками и кусающейся речью. Уже непристойным делался их
спор и начал хмуриться учитель, когда Петр взглянул случайно на Иуду и
самодовольно захохотал, взглянул на Иуду Иоанн и также улыбнулся,-- каждый
из них вспомнил, что говорил ему умный Искариот. И, уже предвкушая радость
близкого торжества, они молча и согласно призвали Иуду в судьи, и Петр
закричал:
-- Ну-ка, умный Иуда! Скажи-ка нам, кто будет первый возле Иисуса -- он
или я?
Но Иуда молчал, дышал тяжело и глазами жадно спрашивал о чем-то
спокойно-глубокие глаза Иисуса.
-- Да,-- подтвердил снисходительно Иоанн,-- скажи ты ему, кто будет
первый возле Иисуса.
Не отрывая глаз от Христа. Иуда медленно поднялся и ответил тихо и
важно:
-- Я!
Иисус медленно опустил взоры. И, тихо бия себя в грудь костлявым
пальцем, Искариот повторил торжественно и строго:
-- Я! Я буду возле Иисуса!
И вышел. Пораженные дерзкой выходкой, ученики молчали, и только Петр,
вдруг вспомнив что-то, шепнул Фоме неожиданно тихим голосом:
-- Так вот о чем он думает!.. Ты слышал?

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art