Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Дин Кунц - Чейз : Гл. 13-16

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Дин Кунц - Чейз:Гл. 13-16

 Глава 13

Во вторник утром Гленда позвонила на работу и взяла второй отгул подряд. После того как они позавтракали, Чейз набрал номер школы и представился отцом мальчика, которому нужен репетитор по физике, чтобы подготовить его к экзамену в физическом колледже. Секретарша оказалась милой и услужливой. Через десять минут он получил фамилии четверых преподавателей, заинтересованных в такой работе.
– Двое из них фигурировали в прежнем списке, – заметила Гленда. Значит, это либо Монро Каллинз, либо Ричард Лински.
– Не обязательно, – возразил Чейз. – Может быть, год назад школа рекомендовала других педагогов.
– Мы все сейчас узнаем, правда?
Он кивнул и снова снял трубку. Он набрал номер Монро Каллинза и стал ждать, представляя себе, что почувствует Судья, когда услышит голос Чейза и поймет: роли поменялись. Точнее, их поменяли, причем не случайно, а в результате упорного поиска, напряженных размышлений.
Никто не отвечал.
– Может быть. Судья торчит здесь, следит за домом?
– А если этот тип просто пошел покупать газету или отправился по другим делам? Попробуй позвонить другому.
Он отставил телефон, посмотрел на номер Ричарда Лински, затем снял трубку.
Снова никто не ответил на его звонок.
– Черт! – взорвалась Гленда. Чейз вытер вспотевшие ладони о джинсы, которые она час назад погладила для него.
– Давай наберемся терпения. Мы попробуем позвонить еще раз около полудня, может быть, кто нибудь из них явится домой на обед. – На джинсах Чейза остались темные полосы пота.
В течение следующего часа Гленда пыталась читать, усевшись с ногами в одно из кресел с плюшевой обивкой. Чейз тоже решил почитать, но только бродил вдоль книжных полок в коридоре, вынимал то один томик, то другой и тут же ставил на место. Казалось, он ищет какую то конкретную книжку, на определенную тему, хотя ни о чем таком он не думал. Ему пришло в голову, уж не разыскивает ли он стеклянных собачек, спрятанных за книгами.
В одиннадцать зазвонил телефон.
– Я подойду, – сказал Чейз.
– А если это не он?
– Кто же еще?
– Ну, например, моя мама. Или кто нибудь с работы. – Она встала, подошла к телефону, но не сняла трубку, а только смотрела на него, в бездействии слушая, как он звонит. Наконец решилась:
– Нет, все таки я сама.
– Ну, давай.
– Алло! – Гленда улыбнулась и прикрыла трубку рукой. Улыбка ее выглядела так, будто она отчеканена молотком на куске жести, твердом и начавшем ржаветь. – Мама, – прошептала она.
Чейз вернулся к книжным полкам и в конце концов выбрал иллюстрированную историю эротического искусства. Он не думал, что это возбудит его прямо сейчас, но там по крайней мере хоть читать было почти нечего.
Мать Гленды продержала ее у телефона минут пятнадцать. Положив трубку, Гленда сказала:
– Мама спрашивала, не слишком ли серьезно я заболела.
– А откуда она знает, что ты сказалась больной?
– Позвонила на работу, чтобы что то мне рассказать, там ей и сообщили. – Она вернулась в свое кресло, взялась было за книжку, но тут же предложила:
– Может, позвоним этим субъектам?
Он посмотрел на стенные часы в коридоре:
– Еще немного подождем.
– Пожалуй, ты прав, – согласилась Гленда. В следующие полчаса она зажгла и погасила четыре сигареты, хотя не сделала ни одной затяжки.
В полдень, когда они позвонили, ни одного из мужчин по прежнему не было дома.
– Следующая попытка в три, – заявил Чейз.
Они немного поиграли в карты, вместе приняли ванну, что не привело ни к каким эротическим последствиям, немного посмотрели телевизор и снова попытались читать.
Но и в три ни один из абонентов не ответил.
В половине шестого – тоже.
– Я просто лопну от нетерпения, если мы не доберемся до них как можно скорее, – сказала Гленда. – Мне уже приходят на ум бредовые идеи, вроде того, что они оба Судьи.
– Я тебя понимаю, – признался Чейз. – Сам недавно искал в твоем книжном шкафу стеклянных собачек.
– Стеклянных собачек?
Прежде чем он успел объяснить, зазвонил телефон.
– Твоя мама уже звонила, а для сослуживцев поздновато. – Он снял трубку и сказал: "Алло".
– Не можете же вы вечно сидеть взаперти, – произнес Судья. – Рано или поздно придется выйти.
– Почему бы тебе не подняться к нам? – спросил Чейз. – Это бы решило твои проблемы.
Судья засмеялся:
– Ты все время недооцениваешь меня – или это такая шутка? В общем, я позвонил только сказать, что на время покидаю свой пост – иду домой, чтобы поесть и поспать. Так что вы совершенно спокойно можете выйти за хлебом и молоком. – Он снова принялся смеяться и долго не мог остановиться.
– А ты здорово уверен в себе, правда? – спросил Чейз.
– Почему бы и нет? Времени у меня хватит: я могу неделями ждать подходящего момента.
За долгие часы ожидания у Чейза хватило времени обдумать, что сказать Судье, если тот снова позвонит. Так что теперь все шло точно по готовому сценарию.
– А ты тщательно исследовал прошлое Эрика Бренца, прежде чем убить его?
Судья несколько секунд молчал, а потом резко и нервно заговорил:
– Я знал его так хорошо, что этого не потребовалось. Он уже многие годы заслуживает смерти.
– Но в особенности теперь, когда узнал про твои дела.
– Я убил его не по личным причинам, – сказал Судья. – Ты должен понять. Он был грешником, заслужил смерть – и, убив его, я облагодетельствовал общество. – От избытка эмоций речь Судьи стала нечленораздельной. Он повесил трубку.
Чейз сказал:


***

– Давай снова попробуем обзвонить номера.
– Думаешь, он звонил из дому?
– Думаю. Сейчас этот выродок уже не принимает никаких мер предосторожности.
Он позвонил Монро Каллинзу. Никто не ответил. Колеблясь, набрал номер Ричарда Лински; ответили после шести гудков. Чейз заставил человека на другом конце провода сказать "алло" несколько раз, но сам не отвечал. Когда Лински дал отбой, Чейз повесил трубку.
– Ну, что? – спросила Гленда.
– Это он, – сказал Чейз. – Настоящее имя Судьи – Ричард Лински. Известный репетитор по физике. Мы поймали его.
Чейз отнес сумку с вещами Гленды в комнату мотеля и поставил у изножия двуспальной кровати, Затем вернулся к двери, запер ее, проверил замок, накинул цепочку. Комната оказалась маленькой, но чистой и удобной. В ванной окна не было вовсе, а в единственном окне комнаты стоял кондиционер.
– Если никуда не высунешься, будешь здесь в безопасности, – сказал он.
– А если высунусь?
– Гленда…
Девушка стояла в дверях ванной, уперев руки в бедра, очень привлекательная в гневе. Она уже больше часа была такой привлекательной, потому что именно столько времени злилась на него.
– Я знаю адрес Лински не хуже тебя и могу добраться туда прямо вслед за тобой, если возьму такси, как только ты уйдешь.
Он подошел к ней и положил руки ей на плечи. Она не сопротивлялась, но и не поощряла его.
– Гленда, ты же знаешь, как это опасно: он убил двух человек и грозился убить нас. Я обучен самообороне, а ты нет. Я был на войне, а ты нет. Все очень просто.
– Нет, все может быть еще проще, – сказала она. – Пойди в полицию.
– Я же сказал тебе, что пока не хочу.
– Но почему?
– Я должен удостовериться, что это Судья, что я ни в чем не ошибся. Не хочу, чтобы надо мной снова смеялись.
Она вся сжалась, отпрянула от него, потерпев поражение, но продолжала спорить, хотя уже и не так настойчиво:
– Бен, ты же можешь позвонить по телефону и высказать ему все на расстоянии, правда? Ты бы и так все быстро узнал.
– Я должен, – твердо сказал он.
Хотя он изо всех сил пытался убедить ее, что рассуждает здраво, но и сам толком не понимал мотивов своих поступков. Она совершенно права, но Чейз ощущал необъяснимую потребность увидеть Судью лично и сделать развязку всей этой истории как можно более острой и внезапной.
– Если Лински виновен, его отпечатки совпадут с отпечатками на ноже, которым убили Майкла Карнса. Дать анонимную взятку полиции…
– Я должен так поступить, – повторил он, когда она иссякла, как старый фонограф.
Гленда, устав, всей тяжестью тела оперлась на него.
– Ну ладно, ладно. Но я бы предпочла, по крайней мере, сидеть у себя дома. Ждать здесь, в незнакомом месте, просто невыносимо.
– Я уже объяснил тебе, почему так надо, – сказал Чейз, обнимая ее и нежно поглаживая ей затылок. – Может быть, он все наврал, сказав, что намерен ужинать и спать. Может быть, он только и ждет того, что я выйду из квартиры, чтобы добраться до тебя.
– Но когда мы вышли, его не было, и по пути сюда нас никто не преследовал.
– И все же я не могу рисковать, когда речь идет о тебе. Теперь же он никак не может знать, где ты. – Он поцеловал ее, чуть чуть небрежно, и выпустил из объятий. – Я должен идти, а то он уйдет из дому, и я упущу его.
– Я буду тебя ждать, – неохотно произнесла Гленда, наконец садясь.
– Никуда не денешься, а то я позвоню в "Пресс диспатч" и скажу, что ты вовсе не больна.
Она не улыбнулась его шутке, и Чейз счел это вполне естественным.
Он отпер дверь, снял цепочку и вышел на бетонную дорожку. Подождал, пока Гленда закроет дверь, запрет оба замка, и выехал из мотеля в своем "мустанге".
Впервые за много дней оставшись в полном одиночестве, он обнаружил, что его мысль блуждает по путям, которых он старался избежать. Однако спор с Глендой заставил его определить для себя, что, собственно, она для него значит и что с ним будет, если он ее потеряет. До этого он интуитивно чувствовал, что такой потери он просто не перенесет, но в этот момент должен был осмыслить причины, по которым ее смерть погубит его. Конечно, есть простая истина: он любит ее так, как еще не любил ни одной женщины, но случается, человек теряет возлюбленную, а потом все таки находит счастье.
Дело не только в этом. Он должен был осознать и принять вторую причину, по которой ее смерть нужно предотвратить любой ценой: если она погибнет из за Судьи, в этом будет косвенная вина Чейза. Не появись он в жизни Гленды, Судья не узнал бы о ее существовании. Он, Чейз, навлек на нее опасность, и если не сможет оградить от нее возлюбленную, то вина, которая уже лежит на нем, во сто крат возрастет.
И тогда он сойдет с ума.

Глава 14

Без четверти восемь вечера Чейз припарковал машину в двух квартала от дома Ричарда Лински и прошел остальной путь пешком, по противоположной стороне улицы. На углу, полускрытый за телефонной будкой, он оглядел местность, стараясь хорошенько запомнить ее при свете, чтобы, когда он будет возвращаться сюда в темноте, можно было свободно ориентироваться. Это было чистенькое небольшое бунгало, второе от угла, в хорошем состоянии, недавно покрашенное: белое с изумрудно зеленой отделкой и темно зеленой черепичной крышей. Оно стояло на небольшом участке, тоже ухоженном, обсаженном низкой живой изгородью, такой ровной, что казалось, будто ее подстригают по линейке.
Он повернулся и двинулся по улице, перпендикулярной той, на которой стояло бунгало, нашел узкий проулок и прошел вдоль него достаточно далеко, чтобы увидеть заднюю часть дома Лински. Заднее крыльцо, не такое большое, как широкая, крытая передняя веранда, вело к глухой, без окна, двери черного хода. Окна располагались по сторонам двери, оба занавешенные веселенькими, красными с оранжевым, шторами.
Чейз вернулся в "мустанг" и стал ждать, пока стемнеет.
Сначала он попробовал занять себя игрой в слова, потом послушал радио, но вскоре бросил эти попытки. Он старался не думать о своем опрометчивом решении явиться сюда в одиночку, потому что не хотел ломать голову над побудившими его мотивами. Он вышел из машины и гулял неподалеку от бунгало, пока не стемнело.
К бунгало Чейз подошел по знакомому узкому проулку и пополз на четвереньках вдоль колючей изгороди к тому месту, где в ней был проход, ведущий к задней двери. Окна кухни светились, хотя Чейз никого и не увидел за ними. Он подождал десять минут, ни о чем не думая, расслабившись, как научился делать во Вьетнаме перед решительными сражениями; потом быстро двинулся вперед, перебегая от куста к кусту, лишь на миг останавливаясь у каждого. Достигнув заднего крыльца, он присел на корточки так, что от окон его отгораживали деревянные перила, ступеньки и само возвышение крыльца, тонущее в темноте.
Внутри радио играло инструментальные версии мелодий из бродвейских представлений; время от времени музыку прерывал довольно громкий неприятный голос, читающий рекламные объявления. Больше ничего слышно не было.
Чейз ненадолго отошел от дома и обследовал газон, расстилавшийся перед ним. Кое где росли кусты и небольшие деревья, отбрасывавшие густую тень, стояла тачка, полная увядших петуний. Ничто не двигалось и не отражало света.
Чейз, убедившись, что вокруг никого нет, снова вернулся к дому, медленно пополз по ступеням на заднее крыльцо. Там стоял маленький журнальный столик и два кресла. Под ногой у него скрипнула доска, и он замер. На лбу выступили капли липкого пота; он непроизвольно вздрогнул, когда одна из них скатилась по щеке, мимо уха, на шею, точно таракан. Когда Чейз решился идти дальше, половица снова скрипнула, но он теперь был уверен, что Судья не ожидает его. Он подошел к стене дома и затаился между окном и дверью. Жаль, что у его нет пистолета. А что он здесь делает без пистолета? Да просто пришел разведать. Он посмотрит на Судью, на Лински, и потом убежит, убедившись, что тот соответствует описанию – распутает эту нить и позовет полицию.
Чейз знал, что лжет сам себе. Нагнувшись пониже, он поднял лицо к оконному стеклу и всмотрелся в крошечную освещенную кухню. Он увидел сосновый стол, три стула, соломенную корзинку с яблоками посреди стола, холодильник, плиту – но Судьи не было. Повернувшись, он прокрался мимо двери ко второму окну. Здесь перед ним предстало зрелище рабочей части кухни: банки с мукой, сахаром и кофе, полка с инструментами, полная разных половников, лопаточек и вилок, ящики для хранения продуктов, миксер, включенный в розетку, – но Судьи не было. Если только Лински не стоит прямо за дверью, чтобы его не было видно – а это маловероятно, – он где то в другой комнате.
Чейз открыл раздвижную дверь и отпрянул, услышав ее высокий, мелодичный, поющий звук, который, казалось, разорвал тихий вечерний воздух, как пушечный выстрел. Он наверняка всполошил хозяина.
Но никто не вышел посмотреть, в чем дело. Скорее всего, громкая музыка заглушила шум.
Чейз взялся за дверную ручку и медленно повернул ее до упора, сделал глубокий вдох, чтобы немного успокоить нервы, и толкнул дверь. Она оказалась не заперта. Он быстро вошел в дом, оглядел пустую кухню и закрыл за собой дверь. Петли были хорошо смазаны: дверь ни разу не скрипнула.
В первый раз с того момента, как он задумал эту вылазку, Чейз почувствовал свою беззащитность, безоружность, и у него заболел затылок, как в тот раз, когда Судья стрелял в него и промахнулся. Он подумал, уж не порыться ли в ящиках буфета возле раковины в поисках хорошего острого ножа, но тут же отбросил эту мысль. Во первых, он сообразил, что, если начнет рыться в ящиках со столовым серебром, никакие скрипки и фанфары не заглушат шума. Во вторых, этот поиск только отнимет у него драгоценное время: за эти минуты Судья может зайти в кухню, чтобы взять, скажем, стакан воды, и наткнется на него; а ведь вся идея его предприятия заключается в том, чтобы застать Судью врасплох. К тому же он будет больше удовлетворен, если возьмет Лински голыми руками, а не с помощью безликого оружия.
Конечно, он не будет пытаться захватить Судью – если только тот не увидит его и другого выхода не останется, – потому что это дело полиции. Лучше всего застать Судью спящим, быстро опознать его, не разбудив, и тут же унести ноги. Лучше всего, если все пройдет спокойно.
Еще одна ложь.
Он постоял в коридорчике между кухней и столовой, потому что не знал, куда теперь идти; свет горел только в кухне и в гостиной. Через несколько минут он убедил себя, что никто не прячется за большим сосновым сундуком и под обеденным столом, и быстро подошел к открытой двери, которая вела в гостиную. Пол здесь был застелен толстым ковром, заглушавшим звук шагов.
Кто то кашлянул. Мужчина.
Во Вьетнаме, когда выпадало особенно сложное задание, он умел сосредоточиться на его выполнении с целенаправленностью, какой больше никогда и ни в чем не достигал, становясь почти одержимым конкретной задачей. Сейчас ему хотелось выполнить свою задачу так же быстро, чисто и аккуратно, как тогда, но ему мешали мысли о Гленде, которая сидит одна в незнакомом мотеле и ждет, когда он вернется.
Чейз понимал, что непозволительно оттягивает момент. Нельзя колебаться, надо войти.
Он согнул руки и сделал медленный вдох, готовясь к схватке, хотя точно знал, что ее не будет.
Снова ложь.
Самое умное, самое цивилизованное, что можно сделать, – это повернуть назад, по возможности тише пройти через темную столовую, потом через кухню, выйти в заднюю дверь и вызвать полицию.
Он вошел в гостиную.
В большом белом кресле у телевизора сидел человек с газетой на коленях. Очки для чтения в черепаховой оправе были сдвинуты почти на кончик его тонкого прямого носа; он напевал бодрую мелодию, которой Чейз не узнал. Человек читал комикс.
На миг Чейзу показалось, будто он совершил роковую ошибку, потому что ему в голову не приходило такое: маньяк убийца предается столь будничному развлечению – сидит, погрузившись в новые похождения популярных героев комиксов. Потом человек поднял глаза и принял хрестоматийную позу крайнего изумления: глаза округлились, рот приоткрылся, лицо заострилось и побелело. И Чейз увидел, что этот человек в точности соответствует описанию Судьи. Высокий. Блондин. Резкое лицо с тонкими губами и длинным прямым носом.
– Ричард Лински? – спросил Чейз. Человек в кресле, казалось, прирос к своему месту – как будто манекен, который посадили туда, чтобы отвлечь Чейза, пока настоящий Судья, настоящий Ричард Лински, не подкрадется сзади. Иллюзия была такой полной, что Чейз чуть было не обернулся, чтобы посмотреть, действительно ли в столовой никого нет, или его страхи оправданны.
Человек в кресле с такой силой вцепился в листки газеты, будто они из стали.
– Судья? – спросил Чейз.
– Ты, – прошептал человек. Он скомкал "стальные" листки и вскочил с кресла так проворно, будто сидел на гвозде.
– Да, – произнес Чейз, внезапно успокоившись, – это я.

Глава 15

Чейз знал, насколько важно сосредоточиться исключительно на выполняемой задаче, но во Вьетнаме он никогда не накручивал себя перед операцией. Слишком часто Конга не оказывалось там, где предполагалось, и поход заканчивался без единого выстрела. Люди накручивали себя, взвинчивали, исходя из того, что лучше справились бы с боевым заданием в таком состоянии, но оказывались разочарованными и не находили выхода своей нервной энергии. Чаще всего они срывали свое напряжение на ни в чем не повинном мирном населении, впадали в искусственную паранойю, временную шизофрению, при которой звук орудийной пальбы и запах горящих зданий служили как будто успокаивающим средством, благодаря которому их напряжение спадало и они снова обретали самоконтроль. Чейз лишь один раз позволил себе дойти до такого состояния – и операция провалилась; память об этом постоянно угнетала его.
Теперь, когда он наконец оказался лицом к лицу с Судьей, его способность владеть собой и сохранять спокойствие оказалась очень ценной. Столкновение не привело к немедленному насилию, как это, по его представлению, могло случиться.
– Что ты здесь делаешь? – спросил Судья, Он попятился от белого кресла по направлению к телевизору, вытянув руки в стороны и шевеля пальцами, будто пытался отыскать какой нибудь предмет, которым можно воспользоваться как дубинкой.
– А ты как думаешь? – спросил Чейз. Он медленно двинулся к Лински, отрезая ему путь к отступлению.
– Тебе нельзя сюда. Чейз промолчал.
– Это мой дом, – сказал Судья.
Когда Судья подошел к телевизору вплотную, Чейз остановился в десяти футах от него, не сводя с него глаз и выжидая удобного момента. Он жалел, что дело дошло до этого, жалел, что ему не удалось как следует рассмотреть Судью, оставшись незамеченным.
Снова ложь.
– Больше никому нельзя сюда, – твердил Судья. – Это мой дом, и я хочу, чтобы ты убрался вон. – Казалось, он был в меру разозлен, вот только голос у него дрожал.
– Нет, – сказал Чейз.
– Убирайся!
– Нет.
– Черт бы тебя побрал! – воскликнул Судья. Он стоял, вытянув руки в стороны, как крылья, и уже начинал плакать. Слезы выкатились из уголков глаз и оставили мокрые дорожки на щеках.
– Я хочу, чтобы ты немедленно подошел к телефону на той тумбе и позвонил в полицию, – велел Чейз. Но, уже произнося эти слова, он понимал, что это невозможно.
– Не буду, – возразил Судья.
– Будешь.
– Ты меня не заставишь, – сказал Судья. Говоря это, он медленно поворачивался и, произнеся последнее слово, схватил какой то предмет, лежащий на телевизоре.
Чейз слишком поздно увидел, что это пистолет. Он не понимал, как мог упустить это движение Судьи. Должно быть, уже утерял былую хватку. Или подсознательно позволил ему это сделать. Пока Судья вскидывал пистолет, к которому по прежнему была приделана серая трубка глушителя, он шагнул вперед, но двигался недостаточно быстро. Пуля попала ему в левое плечо, он качнулся в сторону, потерял равновесие и повалился прямо на торшер, а затем вместе с ним рухнул на пол. Обе лампочки от удара разбились, и комната погрузилась почти в полную темноту, которую разбавлял только слабый свет далеких уличных фонарей, просачивающийся сквозь тяжелые шторы.
– Ты помер? – спросил Судья.
Чейзу казалось, будто в плечо забит гвоздь, вся рука онемела. Он чувствовал, что вдоль бока бежит кровь, но не хотел протягивать другую руку и выяснять, насколько серьезно ранен, – во первых, потому, что, если рана и впрямь серьезная, он не желал знать об этом, а во вторых, потому что предпочитал, чтобы Судья думал, будто он умер или умирает.
– Чейз?
Чейз, затаившись, ждал.
Судья отлепился от телевизора и нагнулся, стараясь разглядеть тело Чейза среди теней и мебели. Чейз не был уверен, но ему казалось, что Судья держит пистолет прямо перед собой, как учитель, тыкающий указкой в классную доску. Это хорошо. Это делало его более уязвимым.
– Чейз?
Чейз с трудом приподнял с пола раненую руку, тяжелую и безжизненную, согнул ее в локте и положил ладонью на ковер; вторая рука уже находилась в таком же положении. Он чувствовал слабость, его лихорадило; внутри все переворачивалось, пот градом катил с лица и струился по позвоночнику. Он знал, что все это от шока, но когда Судья нападет, ему хватит сил одолеть его.
– Ну, как наш герой? – спросил Судья. Вероятно, он перестал плакать, потому что в его голосе послышался низкий, довольный смешок. – Хочешь, чтобы тебя снова пропечатали в газете? – Он засмеялся и сделал еще один шаг вперед.
Чейз оттолкнулся от пола и кинулся Судье под ноги, не обращая внимания на боль в плече. Он проскользнул под стволом пистолета, который Судья по прежнему держал перед собой, как старуха, заподозрившая, будто в ее дом забрался грабитель.
Пистолет выстрелил, шипение глушителя было едва слышно на таком близком расстоянии; пуля ударилась где то в другом конце комнаты, не пройдя даже и близко от Чейза.
Они врезались в телевизор, стоявший позади; Судья задел его бедрами и сшиб с тумбочки. Телевизор ударился о стену, а потом о пол, дважды громко бухнув, хотя кинескоп и не разбился. Судья не смог упасть назад из за того, что мешала мебель, потерял равновесие и рухнул на Чейза. Пистолет вылетел из его рук и стукнулся о деревянную ножку кресла. Он попытался было полезть за ним, но Чейз крепко держал его и не собирался выпускать.
Перекатившись вместе с Судьей так, чтобы оказаться сверху, он ударил его коленом в пах. Лински вскрикнул, и его крик тут же перешел в сдавленный стон боли. Он попытался подняться и стряхнуть с себя Чейза, но ему едва удалось дернуться. Он снова заплакал.
Раненое плечо Чейза жутко саднило оттого, что он перекатился через него; у него было такое ощущение, будто кости уже сгнили. Превозмогая боль, он обеими руками ухватил Судью за шею, нащупал сонные артерии и, зажав их большими пальцами, не отпускал, пока не убедился, что убийца потерял сознание. Он встал, шатаясь взад вперед, как пьяный. Лински лежал на полу, раскинув руки в стороны, теперь похожий на птицу, которая упала на землю и сломала спину о камень.
Чейз стер пот с лица. Его желудок, только что перекрученный, слишком быстро почувствовал себя свободным, и он подумал, что его сейчас стошнит. Однако он не мог позволить себе этой роскоши.
Снаружи проехала машина, полная орущих подростков, взвизгнув тормозами, свернула за угол, посигналила и двинулась дальше.
Чейз перешагнул через распростертое тело Ричарда Лински и выглянул в окно. Ни души. Похоже, звуки борьбы не привлекли внимания за пределами дома.
Он отвернулся от стекла и прислушался к дыханию Лински. Оно оказалось неглубоким, но ровным.
Чейз направился было через комнату к другому торшеру, по дороге наткнулся на оттоманку, но потом таки нашел лампу и зажег ее.
Он осмотрел свое плечо, ощупал дырку в мясистой части бицепса. Насколько он понимал, пуля прошла навылет. Через минуту он разглядит рану получше при более ярком освещении, а пока нужно обезвредить Судью.
Он вызовет полицию. Только не сразу. До этого ему нужно распутать еще пару нитей.

Глава 16

В ванной Чейз содрал с себя пропитанную кровью рубашку и бросил ее в раковину. Затем промыл рану и принялся останавливать кровотечение, губкой промакивая кровь до тех пор, пока она почти не перестала идти. Отыскав в аптечке спирт, вылил на рану полбутылки, чуть не потеряв от острой боли сознание. Некоторое время он стоял, опершись на края раковины, и рассматривал себя в зеркало: круги под глазами стали темнее, белки глаз воспалились. Когда он почувствовал, что в состоянии двигаться, нашел ватные тампоны, макнул один из них в мертиолат и прижал к ране. Сверху обложил ее оставшимися тампонами и заклеил широкой полосой пластыря. Далеко до профессиональной перевязки, но, по крайней мере, кровь не текла на пол.
В спальне он взял из шкафа одну из рубашек Судьи и кое как влез в нее. Схватись они не десять минут назад, а сейчас – он бы наверняка оказался побежденным, потому что плечо и спина здорово онемели.
На кухне Чейз нашел большой пластиковый пакет для мусора, бросил туда окровавленные рубашки, полотенце и губку. Кусками туалетной бумаги и ваты тщательно вытер раковину и зеркало и тоже бросил их в пакет. Стоя в дверях, придирчиво оглядел ванную, решил, что не оставил следов, выключил свет и закрыл за, собой дверь.
Вторая пуля Судьи не попала в Чейза, но вдребезги разнесла трехфутовое декоративное зеркало, которое висело на стене над баром в дальнем конце гостиной. Куски стекла валялись по всей комнате. За пять минут он собрал все крупные стекляшки, хотя сотни крошечных серебристых осколков по прежнему блестели на ковре и на обивке стульев.
Пока он размышлял, как от них избавиться, Судья пришел в себя. Чейз подошел к стоящему посреди комнаты стулу, к которому он привязал убийцу бельевой веревкой, найденной в кухне. Стул был жесткий, с прямой спинкой и множеством завитушек, за которые оказалось очень удобно цеплять веревку. Судья принялся извиваться, пытаясь освободиться от пут, но вскоре понял, что это ему не удастся. Чейз спросил:
– Где у тебя пылесос?
– Что? – Судья еще плохо соображал.
– Пылесос.
– Зачем он тебе?
Чейз сильно ударил его по лицу здоровой рукой.
– В подвале, – сказал Судья.
Чейз принес пылесос, включил его и собрал все кусочки разбитого зеркала, которые смог разглядеть. Через пятнадцать минут, удовлетворенный, он отнес пылесос на место.
– Что ты задумал? – спросил Судья. Он все еще пытался освободиться от веревки, как будто не убедился до конца, что это безнадежно.
Не ответив, Чейз поднял телевизор и поставил на тумбочку, всунул вилку в розетку и включил его. Он работал. Шла комедия положений, из тех, в которых папаша всегда полный идиот, мамаша немногим лучше, а детки ушлые чудовища.
Потом он поднял торшер, на который падал, и осмотрел металлический абажур: погнулся, конечно, но по виду нельзя сказать, что погнулся недавно. Чейз вывернул поврежденные лампочки и вместе с большими кусками зеркала выбросил в пластмассовый пакет для мусора, где уже лежали окровавленная рубашка и полотенце. Более мелкие стеклянные осколки он смел на страницу из журнала, и она вместе с самим журналом последовала в пакет.
– Где у тебя запасные лампочки? – спросил он у Лински.
– Не скажу.
– Скажешь, никуда не денешься.
Судья молчал, злобно глядя на Чейза. Чейз заметил, что, как и было задумано, на шее у Судьи не оставалось синяков. Он надавил пальцами достаточно метко и быстро, чтобы серьезно повредить ткани.
Чейз три раза ударил Лински по лицу тыльной стороной ладони.
– В кухне под раковиной, за коробкой стирального порошка, – сказал Лински и спросил:
– Что ты хочешь всем этим доказать?
Чейз не ответил. Нашел лампочки, ввернул две в торшер, нажал выключатель, и они загорелись.
Вернувшись в кухню, он налил ведро воды, взял мыло, аммиачную жидкость от пятен и пакет молока – любимый пятновыводитель его матери – из холодильника. В гостиной, с помощью тряпки и всех трех веществ по очереди, он стер самые заметные пятна крови с ковра. Оставшиеся бледно коричневые разводы терялись в длинном ворсе.
Потом он убрал все причиндалы, а тряпку тоже бросил в мусор.
После этого, встав посреди комнаты, он медленно осмотрел ее в поисках следов борьбы. Кровь он вытер, мебель поставил на свои места, битое стекло выбросил. Единственное, что могло привлечь внимание, – светлый квадрат в рамке сажи на стене, где висело зеркало.
Чейз вытащил из стены оба гвоздя; остались две едва заметные дырочки. Потом бумажным полотенцем прошелся по грязной раме, успешно затерев пятно на стене. Ясно, конечно, что здесь что то висело, но можно подумать, будто сняли этот предмет несколько месяцев назад.
Судья наблюдал за его манипуляциями, не задавая больше вопросов.
Закончив, Чейз уселся на ручку кресла неподалеку от Судьи и сказал:
– У меня к тебе есть вопросы.
– Пошел к черту, – отрезал Судья.
– Почему?
– Я уже все объяснил.
– Объясни еще раз. – Чейзу казалось, что рука вот вот отвалится, но сильная боль держала его начеку.
– Они были прелюбодеи, – сказал Лински. – Я следил за ними и наблюдал, пока не узнал наверняка.
– А почему тебя это беспокоило? Потому что Майк должен был быть твоим любовником?
Вероятно, Судья понял, что выхода нет, так же как нет надежды что либо скрыть, и бесполезно отрицать свое сексуальное извращение. Он признался:
– Это был красивый мальчик, и я ему как будто нравился. Но я сделал колоссальную ошибку, попытавшись сблизиться с ним. Это стало у меня почти манией – его юность, грация, которую с возрастом теряют, улыбка, энтузиазм, жизненная энергия. Мне не следовало все это начинать.
– И поэтому ты убил его.
– Нет, – сказал Судья. – Началось все из за этого, но потом приобрело гораздо более серьезный оборот. – В его глазах появилась искра нездорового интереса, болезненное возбуждение. – Став следить за ним, я увидел, какой он безнравственный – и как безнравственно все поколение. На меня произвели удручающее впечатление эти собачьи свадьбы в Канакауэе. Вскоре я со всей очевидностью понял, что необходимо предостеречь молодежь, а иначе страна падет, как пал когда то Рим.
Чейз почувствовал усталость: он надеялся услышать что нибудь более свежее и оригинальное. Но похоже, у всех сумасшедших одни и те же идеи.
– И ты в одиночку собрался изменить нравственность всего молодого поколения, лишь показав ему, что бывает с.., прелюбодеями.
– Да, – сказал Судья. – Я знаю, что сам запятнан. Не думай, будто я слеп к собственной слабости. Но, начав этот крестовый поход, я бы смог расплатиться за собственные грехи и внести вклад в укрепление христианских устоев общества.
Чейз засмеялся.
– Не вижу ничего смешного, – сказал Судья.
– А я вижу. Тебе надо было познакомиться с родителями Майкла Карнса. Ты с ними никогда не встречался?
– Нет, – ответил Судья в недоумении. Чейз все еще смеялся, но вдруг понял, что это нездоровый смех, слишком вымученный и напряженный. Он перестал смеяться и посидел молча, стараясь овладеть собой. Потом спросил:
– А что Бренц?
– Я знал его – в библейском смысле слова.
– Он был твоим любовником? – уточнил Чейз.
– Да. Но это был мелочный, мерзкий тип, да к тому же грозил мне разоблачением. То, что он сам замешан, его не волновало. Он говорил, что ему наплевать, пусть хоть весь город знает.
– У него правильное отношение к своим пристрастиям, – заметил Чейз.
– Выставлять напоказ собственный грех, упиваться им? Это, по твоему, здоровое отношение?
– Гомосексуализм – грех только для тех, кто хочет так думать, сказал Чейз. – Для всех остальных это просто другой способ смотреть на мир.
– Ты испорчен, как и все остальные, – сказал Судья. – По крайней мере, я считаю его слабостью, чем он и является.
– Как давно вы с Бренцем были любовниками?
– Два года назад, – ответил Судья, – может, чуть раньше. После этого мы изредка виделись, но только по делам.
– Когда он позвонил тебе и рассказал, что я приходил и интересовался тобой?
– В воскресенье днем. Он назначил мне встречу в понедельник утром и сделал ошибку, намекнув, будто знает, в чем я замешан.
– А почему он не пошел прямо в полицию? Судья предпринял очередную безрезультатную попытку освободиться от веревки, потом, запыхавшись, откинулся на спинку стула. Когда он снова смог говорить, то произнес:
– Ему нужны были деньги. Однажды, два года назад, он точно так же грозился разоблачить меня, и тогда мне пришлось от него откупиться.
– Я думал, у него денег больше, чем у тебя, – удивился Чейз.
– Он игрок по натуре. Почуяв шанс, он не мог им не воспользоваться.
– Ты застрелил его из этого пистолета?
– Да.
– Где ты взял гранату?
Лицо Судьи на миг прояснилось.
– Я майор запаса. Летом у нас были маневры, и мне ничего не стоило стащить гранату из металлического ящика, где они хранились. Я решил, что она может пригодиться; так и случилось.
Чейз нашел в столовой бумагу и ручку, прихватил с журнального столика большую иллюстрированную книгу об Африке и принес это все в гостиную. Он положил книгу на колени Лински, на нее бумагу, а на бумагу – ручку и сказал:
– Я привязал тебе каждую руку отдельно. Сейчас я освобожу твою правую руку и продиктую признание, а ты его напишешь. Если попытаешься выкинуть какой нибудь финт, я из тебя душу вытрясу. Ты мне веришь?
– Верю, – сказал Судья.
Чейз продиктовал признание, убедился, что оно написано правильно, и снова привязал руку Судьи. Книгу он вернул на журнальный столик, ручку положил в ящик письменного стола.
– Тебе, должно быть, ужасно интересно, – сказал Судья. – Не знаю, как ты нашел меня, но это, похоже, захватывающая история, как раз для первой полосы газеты.
– В газету это не попадет, – сказал Чейз. – Во всяком случае, то, что связано со мной.
– Чепуха, Чейз. Чистейшая чепуха. Ты же знаешь, что никуда тебе не деться от первой полосы. Даже если не хочешь в этом признаваться, ты любитель рекламы, дешевый герой войны, который понюхал славы и теперь не может отвыкнуть.
– Нет, – возразил Чейз. – Ты ничего не понимаешь.
– Тебе нравится быть знаменитостью, верно? Ты убил всех этих женщин и детей…
– Не я один.
– А теперь каждый раз, когда в газете появляется твоя фотография, ты играешь на этом "геройстве". Кавалер медали за доблесть. Что за комедия, Чейз. Ты отвратителен.
– Я не хотел этой медали, – признался Чейз. Он и сам не понимал, с чего это ему вздумалось оправдываться именно перед Судьей.
– Ну да.
– Именно так.
– Но ты взял ее и машину, да еще пошел на торжественный обед.
– Потому что так я мог быстрее всего с этим покончить и вернуться к нормальной жизни. Стоило мне от чего нибудь отказаться, пресса стала бы в десять раз любопытнее.
– Все это рационализм.
– Ничего подобного! – рявкнул Чейз. – Черт возьми, к чему мне быть героем? Я просто хочу жить счастливо, как могу, как умею. Никакой я не герой.
– Почему ты не сказал этого журналистам? Чейз в волнении встал. Довольно, больше он не собирается обсуждать это.
– Ты правда собирался убить Гленду? – сменил он тему.
– Эту шлюху блондинку, с которой ты гуляешь?
– Гленду, – повторил Чейз.
– Конечно, – сказал Судья. – Она греховодница, как и ты, как и девчонка Элленби. И я все равно смогу вас убить, вас всех, вынести вам должный приговор.
– Да?
– Ты же, надеюсь, не думаешь, что меня посадят в тюрьму? Меня отправят в психиатрическую больницу, на лечение. Правда, если мне подсунут доктора Ковела, я подниму вой до небес. – Он смеялся до тех пор, пока не закашлялся и из глаз не потекли слезы. – Я выйду оттуда, может быть, через десять или пятнадцать лет. Не станут же меня там держать до смерти. – Он посмотрел на бумажку, лежащую у его ног. – К тому же ты силой заставил меня написать признание, и на суде это могут учесть.
Чейз взял пистолет, лежавший на телевизоре:
– Ты сам делал глушитель?
– Да, – сказал Судья. – Ничего сложного. Кусок трубы нужного диаметра, инструменты из школьной мастерской – вот и все. – Он улыбнулся Чейзу. – И славное же вышло бы фото на первой полосе – ты стоишь надо мной с орудием убийства в руке, торжествующий и прославленный.
Чейз сильно ударил его тыльной стороной ладони. Когда у Судьи отвисла челюсть, он вставил пистолет ему в рот и спустил курок. Один раз.
Уронив пистолет, он отвернулся от мертвеца, прошел в ванную комнату и только поднял крышку унитаза, как его вырвало. Он долго стоял на коленях, выкашливая желчь, пока наконец раздиравшие его внутренности судороги не стихли. Он трижды спустил воду, закрыл крышку и сел на нее, вытирая со лба холодный пот.
Итак, дело сделано.
И никакой лжи больше не надо.
Награжденный медалью за доблесть, самой священной и ревностно охраняемой государственной наградой, он хотел только лишь одного: забиться в комнату на чердаке у миссис Филдинг и посвятить себя покаянию. Но ему этого не позволили.
Потом он встретил Гленду, и все изменилось. Уже и не могло быть речи о том, чтобы вернуться к затворничеству, отдалиться от происходящего вокруг. Теперь он хотел только покоя, любви и нормальной жизни. Ковел, полиция и Ричард Лински не давали ему этого. Газетчики, узнай они, что Чейз решил дело самостоятельно, тоже не дали бы.
Скрывая от самого себя, он, с момента своего решения прийти сюда в одиночку, знал, что собирается убить Лински именно таким образом. И когда он убирал следы борьбы в гостиной, он знал об этом. Но признался себе, только когда спустил курок.
Обратившись к своей совести, он не обнаружил вины. Это не то что женщины в туннеле. Они не сделали ему ничего плохого, ничем не угрожали. Судья же отнял у него всякую надежду на покой.
Чейз поднялся и подошел к раковине. Он полоскал рот, пока не исчез неприятный вкус, потом вернулся к унитазу, сел на крышку и попытался обдумать все происшедшее.
Он не чувствовал вины, потому что другие люди загнали его в угол – и освободиться ему удалось лишь с помощью смертоносных навыков, полученных в армии. Он выиграл по их правилам. Чейз сожалел о содеянном, но чувство вины относилось лишь к тем вьетнамским женщинам, которые будут жить в его памяти, пока он не умрет. Теперь ему стало абсолютно ясно: он умышленно не заметил пистолета на телевизоре и принял пулю в плечо как заслуженное наказание, и одновременно она подтолкнула его к действию, на которое было трудно решиться. Ричард Лински был такой же жертвой всеобщего ханжества, как и он сам. Будь крутым на войне и дома – вот всеобщий принцип, и он стал приверженцем этой морали.
Больше ему не нужно быть героем.
Чейз встал и вышел из ванной.
В комнате он отвязал тело Ричарда Лински, и оно распростерлось на полу. Затем принялся тщательно вытирать стул влажными бумажными полотенцами, и когда с него исчезли следы крови, поставил его на место, к обеденному столу, а полотенца бросил в мусорный пакет.
Осмотрев пистолет, Чейз обнаружил, что в обойме не хватает трех патронов, но тут уж он ничего поделать не мог. Впрочем, это вовсе не доказательство, что Судья стрелял в кого то еще или что он не покончил жизнь самоубийством. Чейз вытер пистолет полотенцем и прижал к нему руки Судьи, чтобы оставить отпечатки.
Разделавшись с пистолетом, он стал искать два патрона, которые израсходовал Судья. Один застрял в плинтусе, и он выковырнул его, почти не оставив следа. Второй оказался за переносным баром, под пятном на стене, где прежде висело зеркало. Он извлек его вместе с большим куском стекла, не замеченным им раньше.
Тем же полотенцем он начал было вытирать все, до чего дотрагивался, но тут же спохватился. Ведь на всех вещах наверняка полным полно отпечатков пальцев, и его собственные на их фоне вряд ли кто заметит. А вот если полицейские обнаружат, что дверная ручка чисто вытерта, они ни за что не поверят в самоубийство. Чейз решительно кинул полотенце в мешок с мусором.
Было без четверти двенадцать, когда он добрался до "мустанга" и положил в багажник пластиковый мешок. Он сел в машину, завел двигатель и поехал по улице мимо бунгало Лински. Свет горел. И будет гореть всю ночь.
По пути в мотель он начал думать о Гленде и о том, что скоро, через час, он ляжет с ней в постель. На этот раз, он почти уверен, у него все получится как надо. Эта мысль, да еще осознание того, что Судья навсегда исчез из их жизни, помогла освободиться его духу, разорвала все путы – он чувствовал себя так, будто парит в небе. У него кружилась голова, и он думал, когда лучше сделать ей предложение; у него не было более сильного желания, чем жениться на ней.
Нет, он не забыл операции "Жюль Верн". Просто теперь Чейз со всей очевидностью понял, что он – жертва общества, так же, как те вьетнамки были их жертвами. Вина может быть разбавлена надеждой и счастьем, даже для него.
Снова подумав о Гленде, он представил ее своей женой, и ему это очень понравилось. Через несколько лет у них, возможно, будет ребенок.
Один ребенок. Он не хочет, чтобы она превращалась в родильную машину. А если это будет мальчик, никто из Них не доберется до него, никто из Них не заберет его, когда ему исполнится восемнадцать, и не научит убивать. Общество научило Чейза быть крутым – что ж, в случае необходимости он воспользуется этим своим умением, чтобы защитить дорогих ему людей.
Гленда ждала в комнате, сидя на кровати перед включенным телевизором. Услышав его стук, она отперла дверь, откинула цепочку, подозрительно выглянула в коридор и заулыбалась.
– Что произошло? – спросила она, приглашая его в комнату.
Чейз начал расстегивать на ней блузку, в полной уверенности, что у него все получится. Он слегка дрожал, но надеялся, что она этого не заметит.
– Он застрелился.
– Что?
– Приехав туда, я долго крался в дом, тихонько пробрался в гостиную и увидел, что он лежит мертвый. Он оставил записку.
– А почему ты так долго?
– Я не решился войти в дом раньше десяти часов. А когда нашел его, то пришлось сесть и все хорошенько обдумать. Потом я стирал свои отпечатки с дверной ручки и всего, что трогал, долго и осторожно выбирался из дома, на случай, если кто нибудь из соседей заподозрит неладное.
– Ты уверен, что он умер?
– Да.
Она подошла к нему, положила руку на плечо, прямо на временную повязку:
– А это что такое?
– Я упал и поранился.
Она помогла ему снять рубашку и развязала повязку:
– Чем поранился?
– Порезался о разбитое зеркало, – сказал он, чувствуя, как подступает тошнота. – Я разбил у Лински зеркало и порезал руку.
– Пойдем в ванную, – сказала она. Кровь перестала течь и запеклась черной уродливой коркой. Гленда осторожно промыла рану и разорвала одну из наволочек на бинты:
– Надо показаться доктору.
– Ничего, это ерунда, – отмахнулся он. Когда она кончила его перевязывать, он взял ее лицо в свои ладони и спросил:
– Гленда, выйдешь за меня замуж?
– У тебя шок, – сказала она. – Не делай предложения прежде, чем у тебя прояснится в голове.
– Если ты сейчас же мне не ответишь, – в шутку пригрозил он, – я закричу во весь голос.
Она улыбнулась, но сразу поняла, что он говорит серьезно.
– Ты даже не сказал, что любишь меня.
– Правда? Вот глупость. Конечно люблю, и ты знаешь об этом. И должен тебе признаться, что, кажется, с этого момента могу любить тебя также и физически. – Он улыбнулся ей. – Выходи за меня замуж.
Она стояла, расстегивая бюстгальтер, потом сбросила юбку и трусики.
– Ну, ответь же мне, – нетерпеливо потребовал он.
– А я и отвечаю, – произнесла она. – Я отвечаю самым определенным образом, на который способна. Пойдем в постель, дорогой.
Позже, намного позже, когда они лежали рядом на кровати мотеля, Гленда сказала:
– Я хочу, чтобы ты завтра же собрал свои вещи и переехал ко мне.
– А что подумает твоя мама?
– Ей придется смириться с фактом, что девочка выросла. К тому же ты, как я поняла, хочешь жениться на мне, а не жить во грехе.
– Договорились, – согласился Чейз. – Это будет первое, что мы сделаем утром; вещей у меня почти нет.
Теперь то уж, подумал он, у него хватит решимости сказать миссис Филдинг, чтобы она застегнула ворот своего треклятого халата.

Предыдущий вопрос | Содержание |

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art