Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Лев Абрамович Кассиль - Кондуит и Швамбрания : Часть IV

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Лев Абрамович Кассиль - Кондуит и Швамбрания:Часть IV

 ДЫХАНИЕ – 34

…И плакали о нем дети в школах.
«Шехерезада», 35 я ночь


В это утро я вышел в школу немного раньше, чем обычно. Надо было получить сахар в Отделе народного образования. На Брешке, у «потребиловки», где были расклеены на стене свежие газеты, стояла большая тихая толпа. Она заслонила мне середину газеты, и я видел лишь дряблую бумагу, бледный, словно защитного цвета, шрифт, заголовок «Известiя» через «и с точкой» и слово «Совет», в котором еще заседала буква «ять».
«Бои продолжаются на всех фронтах», – прочел я сверху. Между головами людей я видел отрывки обычных телеграмм.•
…на Урале мы продолжаем наступление, и нами занят ряд пунктов. На Каме наши войска отошли к пристани Елабуга. Американские войска высадились в Архангельске. В Архангельске рабочие отказываются поддерживать власть соглашателей… Борьба повстанцев на Украине продолжается.
В самом низу, под чьим то локтем, я разглядел мелкий шрифт вчерашней газеты:
Продовольственный отдел Московского совета Раб. и Красноармейских депутатов доводит до сведения населения г. Москвы, что завтра, 30 августа, хлеб по основным карточкам выдаваться не будет… По корешку дополнительной хлебной карточки и для детей от 2 до 12 лет по купону № 13 будет отпускаться 1/4 фунта хлеба…
Необычайно молчаливо стояла толпа у газеты, и я не мог понять, что такое произошло. Вдруг, расталкивая народ, вперед быстро протиснулся пленный австрийский чех Кардач и с ним двое красногвардейцев. Кардач был бледен. Обмотка на одной ноге развязалась и волочилась по земле.
– Читай, – сказал он.
И кто то, добросовестно окая, прочел:
30 августа 1918 года, 10 часов 40 минут вечера
ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ
Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на товарища Ленина…
Спокойствие и организация. Все должны стойко оставаться на своих постах. Теснее ряды!
Председатель ВЦИК Я. Свердлов.
Кардач, ошеломленный, неверящими глазами смотрел в рот читавшему.
Потом он ударил себя кулаком в щеку и замычал;
– М м м…
– «Одна пуля, взойдя под левой лопаткой…» – сбиваясь, читал кто то.
– Так, – спокойно сказал Биндюг и, оторвав уголок газеты, стал крутить собачью ножку.
Кардач кинулся на него. Он схватил Биндюга за плечи и стал трясти его.
– Я из тебя самого собачий нога закрутить буду! – кричал Кардач.
Красногвардейцы тоже двинулись на Биндюга. Он вырвался и ушел не оглядываясь.
Я побежал в школу.
Ленин ранен!.. Ленин! Самый главный человек, который взялся уничтожить все списки мировых несправедливостей, и он ранен!!!
…Школа гудела. На полу в классе лежали, опершись на локти, «внучки» и несколько наших ребят.
На полу был разложен анатомический атлас, взятый из учительской. Путаясь в нем карандашом, мы решали: опасно или как?..
Костя Жук сидел на парте, подперев щеку рукой. В другой он держал перочинный ножик.
– А вдруг если… помрет?.. – уныло спрашивал Костя.
И вырезал на парте: ЛЕНИН.
Пришел сторож Мокеич, хранитель школьного имущества. Он строго поглядел на Костю и уже раскрыл рот, чтобы сделать ему выговор за порчу народного достояния. Но потом вздохнул, помолчал немного и ушел.
По лестнице бухали тяжелые шаги, У дверей с красным лоскутом старшеклассники складывали винтовки.
На большой перемене в класс пришли члены совета: Форсунов и Степка Атлантида.
Степка только что вернулся из Саратова и привез последние сообщения.
– «Состояние здоровья товарища Ленина… – прочел Форсунов, – состояние здоровья… по вечерним бюллетеням, значительно лучше. Температура 37, 6. Пульс – 88. Дыхание – 34».
– Лелька, – сказал мне Атлантида. – Лелька, у нас к тебе просьба. У тебя папан – врач. Позвони ему по телефону, как он насчет товарища Ленина думает…
Через несколько минут я прижимал к уху трубку, еще теплую от предыдущего разговора. Почтительная толпа окружала меня.
– Больница? – сказал я. – Доктора, пожалуйста… Папа? Это я. Папа, наши ребята и совет просят тебя спросить… о товарище Ленине. У него дыхание – тридцать четыре. Как ты считаешь? Опасно?..
И папа ответил обыкновенным докторским голосом:
– С полной уверенностью сказать сейчас еще нельзя, – сказал папа, – случай серьезный. Но пока нет поводов опасаться смертельного исхода.
– Скажи ему спасибо от нас, – шепнул мне Степка. В этот день на уроке пения мы разучивали новую песню. Называлась она красиво и трудно: «Интернационал».
Дома Оська сказал мне, как обычно:
– Большие новости…
– Без тебя знаю, – поспешил оборвать его я, – всем уже известно. Папа сказал: может поправиться.
Это был первый вечер без игры в Швамбранию.

ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ НОВИЧКА

А я обучался азбуке с вывесок,
листая страницы железа и жести.
Маяковский


Оську приняли в школу. Оська получил документы. Временно заведующий первой ступенью маляр и живописец Кочерыгин написал на них такую резолюцию: «Хотя сильный недобор года рождения, но принять за умственные способности. Уже может читать мелкими буквами».
Мама пришла из школы и с сюрпризом в голосе позвала Оську.
– Приняли! – сказала гордая мама. – Только жаль, что теперь форму отменили.
– У нас сколько много теперь сахару будет! – мечтательно сказал Оська.
– И мне будут выдавать.
Я же прочел Оське краткую лекцию на тему: «Новичок, его права и обязанности, или как не быть битым».
Надев мою старую фуражку, Оська пошел в школу. Фуражка свободно вращалась на голове.
– Зачем картуз такой напялил? – спросил Оську временно заведующий, заглядывая ему под фуражку.
– Для формы, – ответил Оська.
– Больно уж ты клоп, – покачал головой временно заведующий. – Куда тебе, такому мальку, учиться?
– А вы сами Федора великая… – сказал Оська, от обиды перепутав адрес моих наставлений, и вовремя замолк.
– Так нельзя говорить, – сказал Кочерыгин. – А еще докторов сын! Вот так благородное воспитание!
– Ой, простите, это я спутал нечаянно! – извинился Оська. – Я вовсе хотел сказать – маленький удаленький.
– А правда можешь про себя мелкими буквами читать? – спросил с уважением заведующий.
– Могу, – сказал Оська, – а большие буквы даже через всю улицу могу и вслух, если на вывеске, и наизусть знаю…
– На вывеске! – умилился бывший живописец. – Ах ты, малек! Наизусть помнишь? Ну ка, какие вывески на углу Хорольского и Брешки?
Оська на минуту задумался; потом он залпом откатал:
– «Магазин „Арарат“, фрукты, вина, мастер печных работ П. Батраев и трубная чистка, здесь вставать за нуждою строго воспрещается».
– Моя работа, – скромно сказал временно заведующий. – Я писал.
– Разборчивый почерк, – сказал вежливый Оська.
– А как теперь на бирже написано? – спросил временно заведующий.
– Биржа зачеркнуто, не считается. «Дом свободы», – ответил без запинки Оська.
– Правильно, – сказал временно заведующий. – Иди, малек, можешь учиться.
– Новенький, новенький! – закричал класс, увидев Оську.
– Чур, на стареньком! – поспешно сказал Оська, помня мои наставления.
Класс удивился. Оську не били.

УЧИТЕЛЬ В МАСКЕ

Преподавателем гимнастики был у нас в школе борец Ричард Синягин, Стальная Маска, бывший грузчик. В саратовском цирке происходил в то время международный чемпионат французской борьбы. Ричард Синягин ездил в Саратов бороться, и арбитр Бенедетто называл его при публике «борец инкогнито – Стальная Маска». Вскоре афиши оповестили всех, что назначена «решительная, бессрочная, без отдыха и перерыва, до результата» схватка Стальной Маски и Маски Смерти. Все это было, конечно, сплошное жульничество. Борцы добросовестно пыхтели условленные заранее сорок минут, и потом Стальная Маска старательно уложила себя на лопатки. Когда ладони зрителей вспухли и цирк стих, арбитр объявил, осторожно ломая руки:
– Увы!.. Маска Смерти победила в сорок пять минут, правильно… Под Стальной Маской боролся чемпион мира и города Покровска Ричард Синягин.
На другой день в школе Синягин весь урок оправдывался, что его положили неправильным приемом. Класс, однако, выразил ему порицание. Тогда, чтобы доказать свою силу, Синягин позволил желающим вскарабкаться на него. Человек восемь взобрались на Синягина. Они лазили по нему, как мартышки по баобабу. Потом Синягин поднял парту, на которой сидела Мадам Халупа с двумя подружками. Он поднял парту со всеми обитателями и поставил ее на соседнюю.
– Вот, – сказал он, – а вы говорите…
И урок кончился.

«МИР – ЭТО ЧЕМПИОНАТ»

Школа всегда уважала силачей. Теперь она стала их боготворить. «Гляделки» были позабыты, французская борьба целиком завладела школой. Она стискивала нас в «решительных и бессрочных», тузила, швыряла «су плесами» и «тур де ганшами» по классам, по коридорам. Она протирала наши лопатки кафеля ми полов. И только лопатки Мартыненко Биндюга ни разу не касались пола. Биндюг был чемпионом классных чемпионов, непобедимым чемпионом всей школы и ее окрестностей.
Все это, конечно, не могло не отразиться на государственном порядке Швамбрании. Мир всегда был в наших головах рассечен на две доли. Сначала это были «подходящие и неподходящие знакомства». Затем мореходы и сухопутные, хорошие и плохие. После памятного разговора со Степкой Атлантидой стало ясно, что мерка «хороший» и «плохой» тоже устарела. И теперь мы увидели иное расслоение людей. Это было наше новое заблуждение. Мир и швамбраны были разде лены на силачей и слабеньких. Отныне жизнь швамбран протекала в непрерывных чемпионатах, матчах и турнирах. И чемпионом Швамбрании стал некто Пафнутий Синекдоха, геройством своим затмивший даже Джека, Спутника Моряков, и уложивший на обе лопатки графа Уродонала Шателена.
Оська совершенно помешался на французской борьбе. В классе своем он был самый крохотный. Его все клали, даже «одной левой». Но дома он возмещал издержки своей гордости. Он боролся со стульями, с подушками. Он разыгрывал на столе матчи между собственными руками. Руки долго мяли и тискали одна дру гую. И правая клала левую на все костяшки.
Самым серьезным и постоянным противником Ось ки был валик подушка с большого дивана. И часто в детской разыгрывались такие сцены.
Оська, распростерши руки, лежал на полу под подушкой, будто бы придавленный ею.
– Неправильно! – кричал Оська из под подушки. – Он мне сделал двойной нельсон и подножку…
В реванше подушка оказывалась побежденной, и ее наказывали во дворе палкой, выколачивая пыль.
Затем Оська свел Кольку Анфисова, чемпиона первой ступени, с Гришкой Федоровым. Гришка Федоров был вторым силачом нашего класса.
Встреча состоялась в воскресенье у нас на дворе. Приготовления начались еще накануне. Мелом очертили «ковер». Круг подмели и посыпали песком. Когда воскресные зрители собрались и во дворе стало тесно, Оська вынул дудочку. Я провозгласил:
– Сейчас будет, то есть состоится, борьба между двумя силачами: Анфисовым (первая ступень) и Федоровым (вторая ступень). Борьба бессрочная, честная, без отдыха и волынки, решительная, до результата… Маэстро, туш!.. Оська, дудни еще раз! Запрещенные приемы известны. Жюри, значит – судьи, займите места у бочки.
Оська, Биндюг и дворник Филиппыч сели на скамейку у бочки. Я объявил матч открытым.
Чемпионы пожали друг другу руки и мягко отскочили. Анфисов был высок и костист. Маленький, коренастый Федоров походил на киргизскую лошадку. Несколько секунд они крадучись ходили один вокруг другого. Потом вдруг Анфисов крепко обхватил Федорова, зажав ему руки.
Зрители окостенели; даже ветер упал во дворе,
– Ослобони руки то! – крикнул Филиппыч.
– Руки! – крикнули второступенцы.
– Правильно! – сказали первоступенцы. Я засвистел. Оська загудел. Жюри поссорилось. Анфисов под шумок уложил Федорова.
– Ура! – закричали первоступенцы. – Правильно!
– Ладонь еще проходит! – сказали наши. – Неправильно!
Но, как я ни старался, ладонь моя не могла протиснуться под прижатыми к земле лопатками нашего чемпиона. Клеймо позора прожгло нас насквозь. Федоров поднялся смущенный, отряхиваясь.
– Приляг еще разок, – насмешливо сказал Биндюг, – отдохни!
Будущее показалось нам сплошным кукишем. Мальки ликовали. Тогда Биндюг ринулся на них. Он швырнул наземь их чемпиона и занялся потом избиением младенцев. Он загнал мальков в угол двора ц сложил их штабелем.

РЕШИТЕЛЬНАЯ, ДО РЕЗУЛЬТАТА

В это время в калитку вошел с улицы Степка Атлантида.
– Извиняюсь, в порядке ведения вопрос, – сказал Степка, – что тут за драка на повестке дня?
Я рассказал Степке, что произошло. Биндюг развалил штабель малышей в барахтающуюся пирамиду и подошел к нам.
– Такие здоровые бугаи, – сказал Степка, – а в борьбу играются. Нашли забаву в такой текущий момент!
– Брешешь, Степка, большая польза для развития, – возразил Биндюг. – Вот, потрогай мускулы… Здорово? То то и оно то! Который силач, ему плевать на всех. Вы вот с Лелькой к внучкам почему подлипаете? Трусы потому что. Силенка слаба, так думаешь, своя компания заступится. Эх вы, фигуры! А мне ваша компания не требуется. Я сам управлюсь. Во кулак!
– Здоров кулак, а головой дурак, – сказал Степка. – Ну скажи, чего ты сам собой, в одиночку, добиться можешь? А мы тебя компанией, или, научно сказать, обществом, если вместе решим, так в два счета… Вот наша сила!
– Конечно, если все на одного, – сказал Биндюг. – Только это уж не по честному.
– А когда работали все на одного, это по честному было? – спросил Степка.
– Сколько у твоего батьки пузатого на хуторе народу батрачило?
– А ты, что ль, не хуторянин? – огрызнулся Биндюг и почернел от внезапно прорвавшейся злобы.
– Ты не равняй, пожалуйста, – спокойно отвечал Степка. – У пас хуторишко был с гулькин нос, а у вас и сад, и палисад, и река, и берега – целая усадьба.
– Да ваши же товарищи там чертовы теперь коммуну развели, а нас выгнали…
– Выгнали… Не беспокойся, знаю… Хлеб в погребе схоронили. А я своего батьку заставил всю разверстку отдать. Эх, и въехало же мне от матери! Я у Коськи Жука ночевал… А после он у меня… Мы все один за одного стоим. Вот против таких, как ты вроде…
– Значит, против старого товарища пойдешь? – тихо спросил Биндюг.
– Был ты мне товарищ, – еще тише сказал Степка.
Молчание, похожее на тень, прошло по двору. Потом Биндюг шумно вздохнул и пошел к калитке. Он уходил сутулясь, и его лопатки, нетронутые лопатки чемпиона, выглядели так, словно только что коснулись поражения.

Э МЮЭ И ТРОГЛОДИТЫ

На другой день класс решил урок алгебры посвятить разбору поединка Биндюга с Атлантидой. Биндюг угрюмо отнекивался. Но вместо ожидавшегося математика Александра Карлыча в класс вошел незнакомый старичок в чистеньком кителе. Он был хил, близорук и лыс. Вокруг лысины росли торчком бурые волосы, лысина его была подобна лагуне в коралловом атолле.
– Что это за плешь? – мрачно спросил Биндюг, И класс загоготал.
– Э мюэ… Эта? – спросил старичок, тыкая пальцем в склоненную лысину.
– Это моя. А что?
– Ничего… Так, – сказал не ожидавший этого Биндюг.
– Может быть, теперь лысые… э мюэ… запрещены? – приставал старичок.
Класс с уважением смотрел на него.
– Нет, пожалуйста, на здоровье, – сказал Биндюг, не зная, как отделаться.
– Ну спасибо, – прошамкал старичок. – Давайте познакомимся. Э… Э мюэ… Я ваш педагог истории, Семен Игнатьевич Кириков. Э мюэ… Добрый день, троглодиты!
Слово было новым и незнакомым, и мы растерялись, не зная, похвалил нас старичок или обидел. Тогда встал Степка Атлантида. Степка спросил Кирикова:
– Вопросы имеются: из какого гардероба вы выскочили – раз. И чем вы нас обозвали – два. Это насчет троглодитов.
Троглодиты затопали ногами и требовательно грохнули партами.
– Сядьте, вы, фигура! – сказал Кириков. – Троглодиты – это… э э эм… э… допотопные пещерные жители, первобытные люди, наши, э мюэ, пра – пра – пра пра родители, предки… ну с, э мюэ… А вы – молодые троглодиты.
– Это, выходит, я – троглодитиха? – грозно спросила Мадам Халупа.
– Ну, что вы! – учтиво зашамкал Кириков. – Вы уже целая мамонтша или бронтозавриха.
– Свой! – восторженно выдохнул класс.
Старичок оказался хитрым завоевателем. Класс был покорен им к концу первого урока. Даже требовательный Степка сперва признал, что «старикан – подходящий малый». Прозвище новому историку нашлось быстро. Его прозвали «Э мюэ», что по французски обозначало «е» немое. Кириков не говорил, а выжевывал слова, при этом мямлил и каждую фразу разбавлял бесконечными «Э э э мюэ»…
Э мюэ не обижался на троглодитов. Он был весел и добродушен. Девочки наши обстреливали Кирикова записочками.
Э мюэ называл нас в одиночку фигурами.
– Фигура Алеференко! – говорил он, вызывая. – Воздвигнитесь!
Алеференко воздвигался над партой.
– Ну с, фигура, – говорил Э мюэ, – вспомним ка, э мюэ, пещерный житель… О чем мы беседовали прошлый раз?
– Мы беседовали о кирках и каменном веке, – отвечал троглодит Алеференко.
– Очень скучное и доисторическое. Ни войны… ничего.
– Садитесь, фигура, – говорил Э мюэ. – Сегодня будет еще скучнее.
И он нудной скороговоркой отбарабанивал следующую порцию доисторических сведений. Отбарабанив, он разом веселел, ставил у двери дозорного и оставшиеся пол урока читал нам вслух журнал «Сатирикон» за 1912 год или рассказывал свои охотничьи похождения. И внимательная тишина была одной из почестей, воздаваемых Кирикову. Ликующая лысина его постепенно окружалась ореолом славы и легенд. Несмотря на свою близорукость, Э мюэ разглядел распад класса на партии, и он сам стал делить нас на троглодитов (гимназистов) и человекообразных («внучков»). Это окончательно полонило души старых гимназистов.
Но иногда проглядывало, казалось мне, в этом добродушном старичке что то неуловимое, злое и знакомое. Оно вставало в конце некоторых его шуток, видимое, но непроизносимое, как э мюэ, как немое «е» во французском правописании.

МАМОНТЫ В ШВАМБРАНИИ

Примерно на четвертом своем уроке Э мюэ обратился к нам с большой речью. В этот день он даже шамкал и мямлил меньше, чем обычно! Но от него пахло спиртом.
– Троглодиты и человекообразные! – сказал он. – Я хочу зажечь святой огонь истины в ваших пещерах… Я расскажу вам, почему меня заставляют рассказывать вам о троглодитах, а об императорах запрещают… Слушайте меня, первобытные братья, мамонты и бронтозаврихи… э э мюэ… История кончилась…
– Нет, нет! Не кончилась… звонка еще не было! – возразили из угла.
– Какая это там амеба из простейших так высказалась? – спросил Кириков.
– Я же говорю не об уроке истории, а о… э э мюэ… об истории человечества… о прекрасной, воинственной, пышной истории… Круг истории замыкается. Большевики повернули Россию вспять… э э мюэ… к первобытному опрощению, к исходному мраку… Хаос, разруха… Керосина нет… Мы утратим огонь… Мы оголимся… мануфактуры нет… Наступает звериное опрощение, уважаемые троглодиты… Железные тропы поездов зарастут! Э э мюэ… догорит последняя спичка, и настанет первобытная ночь…
– Какая же ночь, когда электричество всюду проведут? – вскочил Степка Атлантида.
– Брось! Правильно! – сказал Биндюг. – У нас на хуторе коммуна все поразоряла.
– Долой про первобытное! Даешь про рыцарей! – закричали из угла.
Класс затопал. Троглодиты скакали через парты.
– Станем же на четвереньки, милые мои троглодиты, – веселился Э мюэ, – и вознесем мохнатый вой извечной ночи, в которую мы впадем… Уы! У у у ы ы ы!!!
– Уы уы! – обрадовался новому развлечению класс.
Некоторые, войдя в роль, забегали на четвереньках по проходу. Остальные корчились от хохота. Кто то запел:

Ды темной ночки
Ды я боюся,
Троглодитка
Моя Маруся!
Эх, Маруся
Троглодитка!
Брось трепаться,
Проводи ка…

Кириков шаманил на кафедре. Опять что то знакомое прошло по его гримасничающей физиономии. Но я не мог уловить это скользкое «что то». Меня самого захватило зловещее веселье класса. Хотелось полазить на четвереньках и немножко повыть. Отсутствие хвоста огорчало, но не портило впечатления. Я уже чувствовал, как гнется почва Швамбрании под шагом вступающих на нее мамонтов.
– Ребята! Ребята! Хватит! – закричал опомнившийся Костя Жук. – Степка, скажи им, он им очки затер. Да Степка же!..
Но Степка исчез. «Неужели сбежал?» – испугался я. И мамонты, подняв хоботы, как вопросительные знаки, остановились в нерешительности на границе Швамбрании.
В класс вбежал председатель школьного совета Форсунов. За ним, как запоздавшая тень, явился Степка. Троглодиты мигом очутились в двадцатом веке. Мамонты бежали с материка Большого Зуба. Лысина Кирикова померкла.
– За такое агитирование можно и в Чека, – тихо сказал Форсунов.
– Буржуй плешивый, – сказал Степка, высовываясь из за плеча Форсунова.
– Саботажник!
– Э мюэ, – сказал Кириков, – я просто излагал вкратце идеи, э э мюэ, анархизма. Голый человек на голой земле, никакой частной собственности.
– Поганка! – радостно закричал я неожиданно для самого себя. – Поганка!
– уверенно повторил я.
В это мгновение я поймал в памяти крапивного человека, Квасниковку, часы, Мухомор Поган Пашу и частную собственность лысого мешочника. И «Э мюэ»
– «е» немое стало «е» открытым.
Разоблачение состоялось. Кирикова убрали. Человекообразные приветствовали его изгнание. Но троглодиты во главе с Биндюгом не покорились. Они стали готовиться к расправе с «внучками». Троглодиты тайно назначили на завтра вселенский хай.
– У нас завтра утром будет варфоломеевская ночь, – шепотом сообщил я ночью Оське.
Оська, и наяву всегда путавший слова, спросонок говорит:
– Готтентотов убивать? Да?
– Не готтентотов, а гугенотов, – отвечаю я, – и не гугенотов, а внучков, и не убивать до смерти, а бить.
– Леля, – спрашивает вдруг сонный Оська, – а в Риме, в цирке, тоже троглодиторы представляли?
– Не троглодиторы, а гладиаторы, – говорю я. – Троглодиты – это…
Несколько заблудившихся мамонтов все таки бродят еще по Швамбрании. Я рассказываю Оське, что они скрываются среди огромных доисторических папоротников.
– Папонты пасутся в маморотниках, – повторяет Оська во сне.

ВСЕЛЕНСКИЙ ХАЙ

Вселенский хай изобрели уже давно. Это была высшая и чудовищная форма гимназических бунтов. Вселенский хай объявлялся прежде всего лишь в крайних случаях, когда все иные методы борьбы с начальством оказывались бесплодными. При мне в гимназии он еще ни разу не проводился. Лишь изустные гимназические легенды хранили память о последнем вселенском хае. Он произошел в 1912 году, когда исключили из гимназии трех инициаторов расправы с директорским швейцаром. Швейцар фискалил на учеников; его расстреляли тухлыми яйцами.
Итак, троглодиты решили объявить Великий всеобщий вселенский хай. Командовал хаем Биндюг. Он пришел в класс немного озабоченный, но спокойный. Школа в это утро застыла в недобром благочинии. Никто не громыхал на пианино «собачьей польки», никто не боролся, никто не состязался в «гляделки». После звонка бурный всегда коридор сразу иссяк. По его непривычно безлюдному руслу прошли недоумевающие педагоги. Тишина встретила их в классе.
У нас первым уроком был русский язык. Кудрявый, русобородый учитель Мелковский с опаской заглянул в класс. Едва он показался в дверях, как троглодиты, блеснув старой выправкой, взвились, словно пружинные чертики из табакерки, и застыли над партами. Человекообразные и Степка даже запоздали. Меня тоже поднял с места общий рывок. Все стояли, чинно вытянувшись.
– Что вы?.. Садитесь, садитесь, – замахал рукой учитель, уже отвыкший от такого парада.
Класс медленно оседал. Учитель попробовал ногой кафедру – ничего, не взрывается – и неуверенно взошел на нее.
– Дежурный, молитву! – скомандовал Биндюг.
– Обалдел? – спросил Степка.
Класс угнетающе затих.
– Преблагий господи, ниспошли нам благодать духа твоего святого, дарствующего… – зачастил де журный Володька Лабанда.
Кое кто по привычке крестился.
– Я лучше, может, уйду? – пробормотал совершенно сбитый с толку учитель.
Но перед ним вырос дежурный с классным журналом в руках, и растерявшийся педагог услышал, словно в «добрые» гимназические времена, дежурную скороговорку.
– В классе отсутствуют… – читал Лабанда, – в классе отсутствуют: Гавря Степан, Руденко Кон стантин, Макухин Николай… – И он прочел фамилии всех «внучков».
– Стой! Ты чего?! – вскочили «отсутствующие». – Какого черта! Мы здесь!
– Сейчас начнете отсутствовать, – нахально сказал Биндюг. – Троглодиты, считаю хай открытым! – И, засунув два пальца в рот, Биндюг засвистел так пронзительно, что у нас засвербело в ушах.
За стеной тотчас же отозвался свист нашего класса «Б». Затем по коридору раздались еще восемь свистков, и в школу ринулся грохот. Уроки были сорваны. «Внучков» волокли за ноги, выкидывали в дверь, швыряли через окно. Шелестя страницами, летели учебники, похожие на огромных бабочек. Девочки организовали «детский крик на лужайке». В классе шло чернилопролитие. По коридору, как икону, несли классную доску. «Всем, всем, всем! – было написано на доске. – Долой к черту человекообразных внучков! Да здравствует С. И. Кириков! Требуйте его возвращения!» Через пять минут в школе не осталось ни одного человекообразного. Патрули троглодитов охраняли выходы. Парты встали на дыбы. Начался Всеобщий великий вселенский хай.

«БОИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ НА ВСЕХ ФРОНТАХ»

Комиссар привязал лошадь к дверной ручке вестибюля. Потом он подтянул сапоги и застучал каблуками по коридору. Коридор был пуст. Все ушли на экстренное собрание. Собрание происходило в большом классе, переделанном в зрительный зал. На сцене за столом глядел председателем и победителем Биндюг. По бокам его сидели Форсунов и старшеклассник Ротмеллер, сын богатого колбасника. Ротмеллер только что кончил говорить, Форсунов смотрел в стол.
Вход в зал охранял патруль троглодитов. «Внучки», избитые, запачканные и почти уже не человекообразные, осаждали дверь. Троглодиты расступились перед комиссаром. За его широкой спиной проскочил Степка Атлантида. Но троглодиты вытащили его обратно в коридор.
– Даю слово комиссару Чубарькову, – провозгласил Биндюг.
– Точка, и ша! – хором крикнул зал.
– Что это за хай? – спросил комиссар.
– Вселенский! – дружно отвечали ему.
– Постойте же, ребята, – сказал комиссар.
– Мы не жеребята! – крикнул зал.
– Товарищи! – сказал комиссар.
– Мы тебе не товарищи! – издевался зал.
– Как же вас изволите величать? – рассердился комиссар.
– Тро гло диты! – хором отвечал зал.
– Как? Крокодилы? – сказал комиссар. – Ну, ша! Считаю, уже время кончить… И точка.
– А раньше то?! – нагло и язвительно спросил зал.
– Что – раньше?! – закричал вдруг Чубарьков, и в голосе его громыхнуло железо. – Что раньше?! Глупая эта присловка. Раньше то вы перед директором пикнуть не смели, и точка. Стал бы он с вами разговоры разговаривать! Живо бы в кондуит или сыпь на все четыре…
– И точка! – крикнули оттуда, где сидели самые заядлые троглодиты, – И ша! И хватит! Даешь Семена Игнатьевича!
Троглодиты бушевали. Но зычный бас грузчика волгаря Чубарькова, уже привыкшего к тому же говорить на митингах, нелегко было переорать.
– Удивляюсь, удивляюсь я на вас! – медленно и веско говорил комиссар, и в зале постепенно стихло. – Неужели вы в понятие войти не можете? Ведь вам новое ученье дают. Про одних царей что интересного учить? А в единой трудовой будут весь народ изучать. Откуда вышел, из чего получился и все развитие… А Кириков, который, между прочим, мешочник и спекулянт, чистую ерунду, брехню форменную вам порол. Какая же тьма, когда ученье – это свет? Только свет этот при старом режиме от народа хоронили, чтоб у рабочего да мужика очи не прозрели. А сколько теперь народу учиться пойдет – соображаете? Я вот, скажем, – и Чубарьков застыдился, – я, как только немножко управимся, тоже поеду в Питер учиться. Зачем же вы, товарищи… и эти… крокодилы, позволяете разным всяким вредным людям, которые есть гады, молодые глаза ваши от правды отводить и не даете другим хлопцам из этой самой первобытной тьмы вылазить на свет? Чем они до вас не вышли? Что, у ихних батек пузо меньше?

КОНЬ КАЛИГУЛЫ

В этот момент произошло то, о чем долго ходили потом всякие легенды… В коридоре раздался оглушительный топот, шум и крики сторожа Мокеича: «Стой, куда те?..» Патруль троглодитов у дверей вдруг раздался в стороны, и в класс галопом влетел на комиссаровской лошади Степка Атлантида. За ним, сметая остатки патруля, в залу вторглись «внучки».
– Тпррр! – сказал лукавый Степка. – Товарищ комиссар, она отвязалась, я ее еле уцапал. Лошадь легонько заржала.
– Извиняюсь, – сказал комиссар, обращаясь, очевидно, к лошади, – сейчас кончаю, и точка. Я думаю так, ребята: пошумели, и тихо. Проголосуем формально, и ша!
Биндюг неспокойно шептался с Ротмеллером. Степка, не слезая с комиссарового коня, пытливо оглядывал лица троглодитов. Конь деликатно подбирал тонкие ноги, словно боясь отдавить кому нибудь мозоль. За столом на сцене поднялся Биндюг. Прежней уверенности в нем уже не было. Степка опять стал героем дня.
– Объехали вас на кобыле, как маленьких, – сказал Биндюг.
Зал принял это безучастно. К столу на сцене подошел, серьезный, как всегда, Александр Карлович Бертелев, математик.
– Друзья! – сказал Александр Карлович, теряя от волнения пенсне.
Несколько минут затем он сослепу яростно хлопал ладонью по столу, будто ловил кузнечика. Наконец Александр Карлович настиг пенсне, и мир снова приобрел для него отчетливость. Он продолжал:
– Друзья, я политики не касаюсь и к митингам вашим непривычен… Если я сейчас взял слово, то с чисто научной точки зрения. Дело в том, что Семен Игнатьевич, не в обиду ему будь сказано, по нашему недосмотру преподносил вам недопустимый вздор, несусветную чушь!.. Это просто болтовня и мракобесие, которое не выдерживает никакой критики и с чисто научной точки зрения. Революция в итоге ведет к прогрессу, она приобщает к науке огромные свежие пласты людей… А вы, друзья, хотите им помешать. Вы не имеете права! Как можно?! Это же преступление с научной точки зрения! Многие товарищи… внучки, как вы их называете… наделены, например, недюжин ными математическими способностями… Скажем, Руденко. Прекрасно усваивает! А вы, друзья, отравлены неискоренимым духом старой гимназии и привыкли считать уроки каким то зазорным занятием. Стыдно! В заключение я позволю себе рассказать исторический анекдот. Некогда римский цезарь Калигула ввел на заседание сената своего коня и приказал всем сенаторам кланяться ему. Я бы, друзья, ни за что не поклонился этому надменному коню. Но если сегодня присутствие на нашем собрании коня товарища Чубарькова способствует установлению в школе порядка и дружбы, то сегодня я от имени науки охотно склоняю голову перед нашим четвероногим гостем.
И Александр Карлович поклонился лошади. Конь испуганно попятился от оглушивших зал аплодисментов. Голосование принесло полное поражение Биндюгу и его троглодитам. Все поклялись, что с завтрашнего дня возьмутся как следует за ученье. Потом Степка сказал с лошади маленькую речь. Она посвящалась прозвищу выгнанного историка.
– Э мюэ, – говорил Степка, – это по французски все равно что наш твердый знак. Пишется, а не читает ся… Так, пришей кобыле хвост! (При этом Степка перегнулся в седле назад и для наглядности покрутил хвост комиссаровой лошади.) А твердый знак теперь отменяется. Вот. Я имею предложение. И вам будет легче, и им польза. Написать во Францию письмо от нас рабочим иль ребятам ихним, чтоб они э мюэ выкинули.
Письмо французским ребятам с просьбой отменить э мюэ приняли с восторгом. Когда мы уже собрались расходиться, в дверь зала быстро вошла группа военных.
– Ага!.. Видите, военной силой нас хотел усмирить! – закричал Биндюг. Зал окостенел.
– Спокойно, спокойно! – сказал один из вошедших. – Немножко сознательности! Товарищи! Близость фронта заставляет город перейти на военное положение. Помещение школы необходимо штабу четвертой армии. Товарищ Чубарьков! Распорядитесь очистить завтра.
Стало совсем тихо. И вдруг лошадь комиссара громко втянула в себя воздух и нежно заржала.
У подъезда ей ответили кони 4 й армии.

ШКОЛА КОЧУЕТ

Город стал большим лагерем. На кварталы наматывались бесконечные обозы. Они завязывались узлами на перекрестках. Их распутывали обросшие люди в шинелях. Они владели городом. Ординарцы скакали прямо по тротуарам, получая и сдавая пакеты через окна учреждений.
Рыдали, удушенно запрокидывая голову, обозные верблюды. Тягучая слюна их падала на Брешку. Хрипели погонщики: «Тратр!.. Тратр!.. Чок!.. Чок!..» Над Волгой мгновенно вырастали водяные кипарисы взрывов. Потом они бессильно опадали. И на город вслед за тем рушился медлительный удар. На Волге упражнялись в метании ручных гранат.
Подняв хобот орудия, топтался на площади слоно образный броневик. За живыми верблюдами бежали вприпрыжку железные страусы: куцые одноколки. с высокими трубами – походные кухни. И нам с Оськой казалось, что на площади играют в наше любимое/ лото «Скачки в Камеруне»: там на картах тоже торопились слоны, верблюды и страусы… А тут еще у цейхгаузов люди ворочали груду бочек с черными цифрами на днищах. Толстый человек выкрикивал номера, другой смотрел в бумаги и ставил печать, как большую фишку. Иногда подъезжал взмыленный всадник.
– Квартира? – спрашивали его, как спрашивают всегда при игре в лото.
– Все заполнил! – отвечал квартирьер.
И проигравшие заползали спать под грузовики.
На школе уже висела доска со странной надписью:
«Травточок». В переводе на русский язык это обозначало, говорят, что то вроде: «транспорт авточасти особой колонны». Впрочем, точно значения загадочного слова «Травточок» так никто и не знал. Автомобилей у Травточока было всегда два три. Зато двор бывшей школы поражал обилием верблюдов. И покровчане не замедлили переименовать Травточок в Тратрчок. Известно, что в переводе с верблюжьего языка на лошадиный «тратрчок» звучало, как «тпрруу» и «но».
Школа кочевала. Сначала нас перевели в здание епархиального училища. Через день вселили в небольшой дом с каланчой. Каланча выглядела, конечно, очень заманчиво и доступно. Она прямо сама просилась, чтобы мы использовали ее для какой нибудь «шутки» – скажем, плюнуть с нее кому нибудь на голову или поднять пожарную тревогу. Но нам было не до шуток. Иная, необыкновенная тревога проникла в тесные классы, и о ней шептались на задних партах. На другой день после вселенского хая Володька Лабанда остановил на улице Александра Карловича.
– Александр Карлович, – сказал Лабанда, потупившись и, как конь, ковыряя ногой землю, – Александр Карлович, вот вы сказали про способность… у Коськи, у Руденко… А я ведь тоже раньше задачки здорово решал. Помните, Александр Карлович? Вы говорили, у меня тоже способность…
– Помню, Лабанда, – сказал учитель. – Отлично помню. У вас безусловно есть математическая жилка. Только лодырь вы.
– Что значит лодырь? – обиделся Лабанда. – Просто почудить охота была, раз сказали, что теперь свобода. А только это с вашей стороны, я скажу, несправедливо: одних внучков хвалить. Они теперь вот зазнаются…
– Ага, зацепило! – сказал довольный Александр Карлович. – Вот вы возьмите и нагоните их. Только предупреждаю, трудновато вам будет: они у меня за квадратные уравнения взялись.
– Нагоним, – упрямо сказал Лабанда. – Убиться мне на этом месте, если не нагоним.

АЛГЕБРА НА КАЛАНЧЕ

В тот же день в классе было решено, что «внучки» зазнались, что терпеть это дальше невозможно и что надо нагнать. Девочки обещали не отставать. Мы достали заброшенные учебники, и родители наши были потрясены, увидев нас сидящими над книжками и тетрадями. Отстали мы, как оказалось, весьма изрядно. Пришлось нагонять в школе после уроков и дома до поздней ночи. Голодный Александр Карлович, похудевший на своем скудном учительском пайке, самоотверженно отсиживал с нами лишние часы. Мы крали для него из цейхгауза хлеб и клали на кафедру. Александр Карлович гордо отказывался, но потом, увлекшись какой нибудь задачей, начинал машинально выщипывать хлебную мякоть и нечаянно съедал все…
Биндюг издевался над нами.
– Тоже свобода, нечего сказать! – говорил он. – Были парни – гвоздь! А теперь зубрилы мученики. Вы еще отметочки попросите ставить. Тьфу!
Особенно изводил он Степку. Но Степка обращал на это, как он говорил, нуль внимания и фунт презрения и занимался с неутомимым усердием, так как заявил, что революционеры должны и в ученье лезть прямо на баррикады.
За две с половиной недели мы так сильно подогнали по алгебре, что попросили Александра Карловича вызвать кого нибудь из нас к доске, и он вызвал Лабанду. «Внучки» удивились. Никогда еще класс не замирал в таком волнении. Только мел стучал о доску, выводя жирные белые цифры. Лабанда решал задачу о бассейне с двумя трубами. Все шло благополучно. Через одну трубу вода вливалась, через другую выливалась. Выяснилось, что при их совместном действии бассейн наполнился бы в шесть часов. Но тут вдруг произошла закупорка. Бассейн стал иссякать у всех на глазах. Лабанда оказался на мели. Он кусал ноготь.
– Вы рассуждайте, – сказал Александр Карлович.
– Я рассуждаю, – уныло отвечал Лабанда. – Если из четырех ведер вычесть две трубы…
– Рассуждайте сначала и вслух! – сказал Александр Карлович.
Мы видели ошибку. В самом начале Лабанда поставил в одном вычислении минус вместо плюса. Теперь этот минус всплыл и заткнул трубу. Мы видели ошибку, и нам до смерти хотелось подсказать Лабан де. Но неловко было обнаруживать при «внучках» его бессилие. Но тут мы услышали: кто то стал все таки шепотом подсказывать Лабанде. Мы оглянулись и увидели, что подсказывает Костя Руденко Жук… И тогда класс, прославившийся некогда искусной подсказкой и наглым сдуванием, класс, который величайшим преступлением считал всякий отказ от незаконной подмоги, – этот класс бешено затопал ногами, чтобы заглушить подсказку, и закричал:
– Оставь, Руденко! Не подсказывай! Пусть сам. Лабанда уверовал в свои силы. Он понатужился немного, поймал ошибку и раскупорил задачу. И чтобы оповестить об этом Покровск, мы подняли на каланче флаг. На флаге было намалевано: «Х=18 ведрам».

УСПЕХИ КЛАССА «Б»

Мы радовались недолго. Через два дня Лабанда влетел в класс и объявил, что в нашем классе «Б», о котором мы было позабыли, так как он помещался теперь в другом доме, в нашем классе «Б» проходят уже уравнения высших степеней с несколькими неизвестными. Это было невероятно.
– Вранье! – закричал класс.
– На! – сказал Степка и протянул Лабанде согнутый палец. – Разогни и не загибай.
– Убиться мне на этом месте! – сказал Лабанда крестясь.
Мы были сражены. Тогда Жук заявил, что сам он уже прошел эти уравнения и готов идти в класс «Б», чтоб решить любую задачу. Но Степка слышать не хотел об этом. Он заявил, что это не фунт изюма, если один только может решить, что опять это получится первый ученик, а надо сделать, чтобы весь класс мог решить. Тогда снова кинулись к учебникам. Мы собирались в школе по вечерам. Костя Жук подтягивал и натаскивал нас. Биндюг не являлся на эти занятия. Он уверял, что «голодное брюхо к ученью глухо», сейчас учиться не время и он без нас любую задачу решит.
Когда все неизвестные были разоблачены, мы предложили нашему параллельному классу «Б» помериться с нами в алгебре. Ребята из «Б» приняли наш вызов. Решили устроить общую письменную по алгебре. Были составлены команды лучших алгебраистов. В команду класса «А» вошли среди других Степка Гавря, по прозванию Атлантида, Володька Лабанда, Костя Жук, Зоя Бамбука и я. В последний день в нашу команду записался Биндюг. Мы приняли его с большой неохотой. Он божился, что не подкачает.

НОЧЬ ПЕРЕД ПИСЬМЕННОЙ

Накануне состязания команда «А» собралась в школе для последней тренировки. Пришел усталый Александр Карлович и больше часа гонял нас по теории. Затем он задал несколько каверзных задач. Мы долго потели над ними, но в конце концов решили и их. Александр Карлович был доволен «с чисто научной точки зрения». Потом он взглянул на часы и схватился за голову: было уже двенадцать часов, а по городу, объявленному на военном положении, разрешалось ходить лишь до одиннадцати.
– Ну, товарищи, – сказал Костя Жук, – значит ночуем в собачьем ящике. Факт!
– Пройдем, – успокаивал Лабанда. – Если остановят, говори, что в аптеку идешь, и все.
Я шел со Степкой. Прожектор поливал тяжелое низкое небо. Где то пели «Темной ночки да я боюся…» На углу нас остановил патруль.
– Мы в аптеку идем, – сказал Степка, – вот это докторов сын. Пропустите.
– Ну? В аптеку? – обрадовался красноармеец. – Не за касторкой ли?
– Вот именно что за касторкой, – ответил Степка. – Понимаете, такое дело…
– Сейчас тебе пропишут, – сказал красноармеец. – Лапанин! Забери этих и препроводи.
Нас отвели в штаб. Там мы встретили других наших ночных искателей касторки.
Вскоре привели Александра Карловича. Он негодовал со всех точек зрения.
– Александр Карлович! – приветствовал его неунывающий Степка. – Добрый вечер!
– Теперь уже покойной ночи, – сердито сказал учитель. – Спасибо за компанию.
Потом ввели какого то мрачного мешочника.
– Кто тут последний? – спросил деловито мешочник.
– Я, – сказал Александр Карлович. – А что?
– Я утром за вами буду! Запомните, – строго сказал мешочник, лег на пол и тотчас захрапел.
Качался махорочный дым, изгибаясь под лампочкой. Часовой внимательно разглядывал ранты сапог и легонько тыкал в них прикладом. Полная нелепица. Шла бессонная ночь, ночь перед письменной…
Через два часа нас освободил по телефону Чубарьков. Уже в дверях Александр Карлович что то вспомнил и вернулся. С огромным трудом он разбудил мешочника.
– Извините, – сказал Александр Карлович, – но я должен уйти… Так что вам уже придется быть за кем нибудь другим.
На Брешке нам встретился патруль. Он вел в штаб команду класса «Б». Они тоже готовились к письменной.
– Что? – спросил их Степка. – За касторкой ходили?
– Нет, – отвечали те, – за йодом.

НЕ СТАРЫЙ РЕЖИМ

– Участники, на место! – говорит торжественно главный судья Форсунов.
Невыспавшиеся алгебраисты рассаживаются за партами. Чтобы союзники не могли помогать друг другу, каждого из нас сажают с противником.
Наш Александр Карлович и математик класса «Б» волнуются. Они похожи на менажеров секундантов, впервые выпустивших на ринг своих боксеров. Александр Карлович подходит к каждому и шепотом говорит:
– Главное – рассуждайте… И не спешите… Не путайте знаки при постановке. Если попадется с пропорциями, они безусловно сядут. Это их слабое место, я знаю… Но главное – рассуждайте.
Форсунов предлагает преподавателям занять места. Александр Карлович и учитель из класса «Б» садятся за большой стол. Там уже сидит сторож Мокеич и пустует стул, оставленный комиссару.
Наша алгебраическая чемпионша Зоя Бамбука выглядит еще строже, чем всегда. Неучаствующие девочки с озабоченными лицами оглядывают парты. Они подливают чернила, пробуют перья, чинят карандаши и желают нам «ни пуха ни пера». Потом они уходят в коридор, где стоят в дверях зрители, и обещают «быть тихо».
Мокеич вынимает большие кондукторские часы с буквами «Р. – У. ж. д.». Форсунов кладет их перед собой. По ним будут отмечать время, которое потратит каждый участник на решение задачи. Если обе команды решат задачу, то команда, у которой сумма времени всех участников окажется меньшей, выигрывает. Она получит премию: двойной паек сахара. Кроме того, первый окончивший задачу награждается званием лучшего математика.
– Ребята! – говорит Форсунов. – Надеюсь на вашу честность. Я при директоре сам первый сдирала был и предупреждаю: все равно при мне ни один черт не сдует. Ясно?
– Новое дело! – обижается Степка. – Своих, что ли, будем обманывать?
Мы все оскорблены в лучших чувствах. Действительно! Не царский режим, чтобы списывать!
– Приготовились! – взывает Форсунов. – Внимание!

ЗАДАЧА С ПУТЕШЕСТВЕННИКАМИ

– «Из двух городов выезжают по одному направлению два путешественника, первый позади второго. Проехав число дней, равное сумме чисел верст, проезжаемых ими в день, они съезжаются и узнают, что второй проехал пятьсот двадцать пять верст. Расстояние между городами – сто семьдесят пять верст, Сколько верст в день проезжает каждый?» Время отмечено. Путешественники выехали, и все погружаются в задачу. Тишина легла на затылки и пригнула нас к парте. Идет письменная.
Но нет того знакомого удушливого страха, который путал мысли и цифры на старых гимназических экза менах, когда хотелось руками, зубами зажать лихорадочно и безнадежно истекающее время. А впереди уже мерещился одновременно финишный и позорный столб, осиновый кол, просто «кол» – единица.
Нет! Идет письменная. И не страшно. Александр Карлович ободряюще подмигивает из за стола. Мы помним, помним! Мы рассуждаем. Все очень просто. Два путешественника А и Б. А и Б сидели на трубе… (Не то, не то!) А догоняет Б. Надо догнать класс «Б».
Топоча и звеня шпорами, входит в класс Чубарьков. Александр Карлович негодующе шикает и бешеными глазами указывает ему на ноги и потом на нас. Комиссар отстегивает шпоры и осторожно, на цыпочках, идет на свое место.
– Кто кого? – шепотом спрашивает он у Форсунова.
– Только начали! – еще тише говорит Форсунов.
Комиссар с уважением смотрит на нас. Проходят беззвучно пятнадцать минут. У меня все идет гладко – никаких дорожных аварий. Бамбука исписала два листа. У Степки бумага чиста. Костя Жук, привстав, бегло проверяет в последний раз уже готовое решение… Он первый!
Но вдруг по проходу проносится Биндюг. Он бросает свое огромное тело к судейскому столу и победоносно держит над головой готовую работу. Форсунов недоверчиво берет лист. Результат правилен.
– Точка? – спрашивает комиссар.
– Ша!.. – отвечает Биндюг, и коридор восторженно аплодирует.
Биндюг опять победитель.
После звонка судьи проверяют работы и объявляют результат состязания. Из команды «А» решили задачу правильно восемь человек. Из команды «Б» – лишь семь. Мы победили. Мы не только нагнали, мы обогнали. А наш Биндюг – чемпион алгебры. Его качают, хотя он очень тяжел. Биндюг, болтая ногами, летит к потолку. Что то вываливается из его кармана. Бамбука наклоняется, подымает и кричит:
– А это что такое?
– Дура, – говорит Биндюг и хочет что то вырвать у нее. – Дай, дура! Я же для вас старался. Ну, не хотите, черт с вами. Проигрывайте.
В руках у Бамбуки маленькая книжечка. На ней написано: «Ключ и подробные решения ко всем задачам задачника Шапошникова и Вальцева. Часть 2 я».
– Своих!!?! – кричит Лабанда и бьет Биндюга в лицо.
Ответный удар швыряет Лабанду через парту.
Класс отворачивается.
Чубарьков и Мокеич с трудом сдерживают Биндюга. Форсунов объявляет, что класс «А» не перегнал, но догнал класс «Б». Славу и сахар делят пополам.

КРАСНЫЕ ВЕЗОБЕДНИКИ

И вот школа ходит по городу. Мы переезжаем из дома в дом.
Школа блуждает.
Мы волочим по улицам парты и шкафы, глобусы, классные доски. И навстречу нам двигаются санитары с носилками и катафалками. В катафалки впряжены зловещие дромадеры Тратрчока, транспортной части 4 й армии. На улицах пахнет карболкой. Тиф.
Комиссар Чубарьков совсем сбился с ног. Небритые щеки его так глубоко втянулись, что кажется, будто он обязательно должен прикусывать их. Он перемещает госпитали, уплотняет учреждения, перетаскивает с нами школьное имущество. Его видят на всех улицах сразу: на Пискуновой, на Кобзаревой, на Брешке…
– Ша! – раздается на Пискуновой, на Кобзаревой, на Брешке. – Крепись, и точка! Чуток еще перемаемся! А там, хлопцы, запляшут лес и горы… Как это говорится: неважная картина – коза дерет Мартына. А вот наоборот: Мартын козу дерет. Факт!
Однажды он является во временно осевшую школу к концу уроков, охрипший, с запавшими воспаленными глазами и желтым налетом махорки на белых губах. От него пахнет карболкой.
– Товарищи! – сипло и с трудом произносит комиссар. – Прошу вас принести небольшую пользу… Штаб меня на этот вопрос щупал, а я им: ша, говорю, моим хлопцам это ничего не стоит. Они у меня алгеб ру, как семечки, грызут. Всех неизвестных в известных определяют – и точка… Вот, значит, ребята… Кто хочет оказать пользу революции?
– Даешь! – кричат школьники.
– Смотря какую пользу, – говорит осторожный Биндюг и смотрит на часы.
Тогда комиссар объясняет, что надо спешно расклеить в казарме и на Брешке большие плакаты о сыпняке. Из Саратова еще не прислали, в штабе все вышли. Надо самим нарисовать. Надо написать крупными буквами и нарисовать большую вошь.
Комиссар принес толстый сверток серой оберточной бумаги и сухую краску.
В классе отчаянно холодно. Школа не топлена. На часах – пять. Давно пора по домам.
– Я бы и сам намалевал, – говорит Чубарьков, – да вот таланта у меня нет, и ша. А без таланта и вошь не накорябаешь. Вот у Зои, у Степана и у Лельки – у них получается. Видел я, видел раз, как они на доске карикатуру с меня рисовали. Чистое сходство! Точка в точку.
– Даешь картину с натуры! – озорничает Степка. – Кто на память не помнит, Биндюг своих одолжит. У него сытые.
– Гавря, это неаппетитные шутки, – останавливает его брезгливый Александр Карлович. – Принимайтесь ка лучше за дело. Это полезнее.
– Ребята, – кричит Степка, – объявляю экстренный урок рисования особого назначения.
– Поздно уже, – раздаются голоса сзади, – и холодно тут.
– Домой бы! – недовольствует кто то в углу (где сидит Биндюг). – А то как в гимназии «без обеда» в классе посаженные…
– Ах, так? – Я вскакиваю на парту. – Ребята, – кричу я, – кто хочет на сегодня записаться в красные добровольцы безобедники – остаться рисовать на борьбу с тифом? А кто думает, что он в гимназии и что его в классе начальники оставляют, пусть катится! Ну?
Очень холодно. Очень хочется есть. Шестой час.
Биндюг берет книги и уходит. За ним, опустив глаза, стараясь не смотреть на нас, идут к дверям другие. Но их немного. Остался Лабанда, остался Костя Жук, осталась Зоя Бамбука. Остались все лучшие ребята и девочки.
Мы зажигаем коптилки с деревянным маслом. Комиссар растапливает железную колченогую печку «буржуйку» и варит в консервной банке краску. На полу раскладывается бумага. Художество начинается. Кистей нет. Рисуем свернутыми в жгут бумажками. Детали выписываем прямо пальцами. Буквы паши не очень твердо стоят на ногах. В слове «сыпняк», например, у «я» все время расслабленно подгибается колено. Насекомые выходят удачнее. Но Степка затевает спор с Костей Жуком о количестве ножек и усиков.
– Эх ты, Жук! – корит Костю Степка. – Фамилия у тебя насекомая, а сколько ножек у ней, не знаешь.
Большинством голосов мы решаем ножек не жалеть. Чем больше, тем страшнее и убедительнее. И вот на наши плакаты выползают многоножки, сороконожки, стоножки. Мы ползаем по холодному полу, и утомившийся за день комиссар помогает нам. Он мешает краску, режет бумагу, изобретает лозунги. У него нестерпимо болит голова. Слышно, как он приглушенно стонет минутами.
– Товарищ комиссар, вы бы домой пошли, – советуют ему ребята, – вы же вон как устали. Мы тут без вас все сделаем…
Комиссар не сдается и не уходит спать, как мы его ни гоним. Он даже подбадривает нас то и дело и восхищается нашими плакатами.
А в углу, за партой, мы – я и Степка – сочиняем стихотворный плакат. Мы долго мучаемся над нескладными словами. Потом все неожиданно становится на свое место, и плакат готов. Нам он очень нравится. Комиссар тоже должен оценить его. Гордясь своим творением, мы подносим его Чубарькову. Вот что написано на плакате:

При чистоте хорошей
Не бывает вошей.
Тиф разносит вша,
Точка, и ша!

Но комиссар уперся в плакат невидящими глазами. Он сидит на парте, странно раскачиваясь, и что то бормочет.
– Чего же они не встречаются?.. – беспокойно шепчет комиссар. – Пущай встренутся… И точка…
– Кто не встречается, товарищ Чубарьков? – спрашиваю я.
– Да они же, А и Б… путе…шественники… Александр Карлович встревоженно наклоняется к нему. Гибельным тифозным жаром пышет комиссар.

ПЛОХО ДЕЛО

Комиссар при смерти. Об этом только и разговору у нас в классе.
А дома, когда я возвращаюсь из школы, Оська уже в передней говорит мне:
– Знаешь, Леля… А комиссара теперь самоваром лечат. Я слышал, папа по телефону в военкомат звонил и говорит: три дня, говорит, на конфорке его держу.
– Да брось ты, Оська! – не верю я. – Опять ты чего то кувырком понял. Не смешно уж… Но Оська упорствует:
– Ну правда же, Леля! Его, наверно, как меня, помнишь, когда ложный круп был, горячим паром надыхивали.
Но тут возвращается из больницы папа. У него такие строгие глаза, что даже Оська, который обычно сейчас же карабкается на него, как на дерево, сегодня стоит в отдалении. Папа снимает пальто. В прихожей сразу начинает пахнуть больницей.
Потом папа идет умываться. Мы следуем за ним. Долго, как всегда, очень тщательно моет он мылом свои большие красивые докторские руки, чистит щеточкой коротко обрезанные ногти. Потом папа принимается полоскать рот, при этом он закидывает далеко назад голову, и в горле у него кипит, как в самоваре.
Мы стоим рядом и следим за этой процедурой, так хорошо знакомой нам обоим. Стоим и молчим. Наконец я решаюсь:
– Папа, а что это Оська говорит, будто комиссара самоваром лечат.
– Каким самоваром? Болтаешь…
– Ты же сам, папа, по телефону говорил, – не сдается Оська, – что третий день держишь комиссара на конфорке.
Папа коротко и невесело усмехается:
– Дурындас! На камфоре мы его держим. Понятно? Инъекции делаем, уколы, каждые шесть часов. Сердце у него не справляется, – объясняет папа, повернувшись уже ко мне и вытирая вафельным полотенцем руки. – Температура, понимаешь, жарит все время за сорок. А организм истощен возмутительно. Абсолютно заездил себя работой человек. И питание с пятого на десятое. Ну вот, теперь и расхлебывай.
– Значит, плохо? – спрашиваю я.
– Что же хорошего! – сердито говорит папа и бросает полотенце на спинку кровати. – Одна надежда – организм богатырский. Будем поддерживать.
– Папа, а долго так?
– Тиф. Сыпняк. Трудно сказать. Ждем кризиса. В классе теперь, едва я вхожу, меня окружают наши ребята и уже ждущие у дверей старшеклассники.
– Ну как, кризис скоро?.. Что батька твой говорит?
Но кризиса все нет и нет. А температура у комиссара с каждым днем все выше и выше. И сил с каждым часом все меньше и меньше. Неужели «точка, и ша», как сказал бы сам комиссар в таком случае…
Степка Атлантида и Костя Жук после школы сами бегают к больнице, чтобы наведаться там в приемном покое, как комиссар. Но что им там могут сказать? Температура около сорока одного, состояние бессознательное, бред…
Плохо дело.

ДА – НЕТ…

Ночью я слышу сквозь сон телефонный звонок. И почти тут же меня окончательно будит гулкий, настойчивый стук в парадную дверь. Потом я слышу знакомый голос Степки Гаври:
– Доктор, ей богу, честное слово… Я же там сам был… Только меня прогнали… У него сердце вовсе уже встает. У него этот самый, сестра сказала, крызис.
Слышится негромкий басок папы:
– Тихо ты! Перебулгачишь весь дом! Мне уже звонили. Иду сейчас. Только, пожалуйста, без паники. Кризис. Резкое падение температуры… А ты, Леля, что?
Я стою, накинув одеяло, и лязгаю зубами от прохватывающего меня дрожкого озноба.
– Папа, я тоже с тобой.
– Совсем спятил?
– А Степка почему?
– И Степка твой если сунется – велю хожаткам его в три шеи… Вас, кажется, на консилиум не звали.
Папа быстро одевается и уходит, хлопнув парадной дверью. Обескураженный Степка остается у нас.
Долго идут холодные, медлительные и знобкие ночные часы. Просыпается Оська. Увидя, что на моей кровати сидит Степка, Оська тоже садится на своей постели. Два кулака – Степкин и мой, – показанные ему вовремя, заставляют Оську снова юркнуть под одеяло. Но я вижу, как блестит оттуда любопытный Оськин глаз. Оська не спит и слушает.
– Как считаешь, сдюжит или не сдюжит? – шепчет Степка.
И мы с ним долго говорим о нашем комиссаре. Хороший он все таки! И в школе почти все ребята теперь уже за него. Потому что он сам справедливый и стоит за справедливость. Здорово он тогда скрутил наших троглодитов, и недаром Карлыч его уважает.
– Я знаю, он на фронт мечтает, – шепотом рассказывает мне Степка. – Уже просился, заявление писал, чтоб отпустили. А его обратно – отставить! Говорят, нужна советская власть и на местах. И все!
– Да, если уедет, паршиво опять будет.
– Ясно. Он хоть и свой, а насчет дисциплины – ой ой ой! Держись! Если уедет…
И вдруг мы оба замолкаем, сраженные одной и той же страшной мыслью: где тут «уедет или не уедет»!.. Ведь сейчас, вот в эти самые минуты, может быть, там, в больнице… где наш комиссар бьется со смертью… И старые стенные часы в столовой громко и зловеще шаркают на весь дом: «Да – нет… сдюжит – не сдюжит…» Будто ворожат, обрывая секунду за секундой, как обрывают, гадая, лепестки ромашки.
…Да – нет… сдюжит – не сдюжит…
Но тут щелкает ключ в английском дверном замке на парадном. Слышно, как папа снимает галоши. Мы со Степкой несемся в переднюю.
Страшно спросить. А в передней темно – хоть глаз выколи – и не видно папиного лица.
– Вы что это? Не ложились? Вот народ полночный! – гудит в темноте папа, но голос у него не сердитый, а скорее торжествующий. – Ну ладно, ладно. Понимаю. В общем, думаю, справится! Сейчас спит ваш комиссар, как новорожденный. Чего и вам желаю. Марш, живо на боковую! Мне через два часа на обход.
Вот уж когда действительно «у ра, у ра! – закричали тут швамбраны все!..»

«ГЛЯДЕЛКИ НА ПОПРАВКЕ»

Комиссар поправляется! Но он еще очень слаб. Только вчера его перевезли наконец на квартиру, в дом бывшего купца Старовойтова, и Степка Гавря ходил навещать его. Все в классе окружили Степку и слушают.
– Он говорит, – сообщает Степка, – что когда жар у него был, так все ему мерещилось насчет путешественников этих самых – А и Б… Из задачки. Помните, ребята? Он говорит, прямо всех там в больнице замучил: почему никак они не встренутся, путешественники. Все едут и едут… Как съехались, говорит, так и пошел на поправку…
– Это он, наверно, все про нас думал, а у него так получалось из за температуры, – солидно объясняет Зоя Бамбука.
– Ясно, – соглашается Степка. – Меня к нему только на десять минут пустили. Там сестра милосердная у него еще дежурит из больницы. Так он только и твердит все: как там у вас в школе? Да не безобразничаем ли мы? Да как Карлыч справляется? Да подтянулся ли Биндюг по алгебре?
Все смотрят на Биндюга. Он багровеет, пожимает своими толстыми плечами, хочет что то, видно, сморозить, но, поглядев в глаза Степки, отворачивается.
– Да, – продолжает Степка, – давайте уж, ребята, пока что без глупистики. Ему сейчас волноваться – крышка. Вон спросите у Лельки, доктор так сказал. Верно, ведь? Давайте уж пока без всяких этих несознательностей. А то в крайнем случае можно и по шее заработать, это я предупреждаю. Верно, Жук?
– В два счета, – откликается Костя Жук. – Мы что, люди или кто? Это надо уж последним быть, я считаю, чтоб сейчас ему здоровье повредить. Ты, Биндюг, это тоже учитывай.
– За собой поглядывай, – обижается Биндюг. – Сознательные!
И, оттолкнув плечом стоящего возле него Лабанду, он выходит. А Степка говорит мне:
– Книжку он просил какую нибудь почитать. Я уж заходил к вам, да братишка без тебя не дает. Дашь? Я снесу…
– Я сам, – говорю я.
Что же выбрать мне для комиссара?
Пока я дома роюсь в книгах, Оська сообщает мне:
– А Степка просил вот эту… как ее… забыл. Кристомонтию.
– Хрестоматию? – удивляюсь я.
– Да нет, – говорит Оська, морща лоб и губы. – Ну, погоди, я сейчас вспомню. Ой, вспомнил! Конечно! Он говорил не Кристомонто, а «Сакраменто». Вот, теперь я знаю!
Но нет такой книжки – «Сакраменто». Так руга ются приезжающие иногда в город колонисты менониты. «Доннерветтер, сакраменто!» Это что то вроде:
«Чертовщина!» Какую же книжку просил для комиссара Степка?..
– Степка сказал еще, что он граф и есть такое ружье, – помогает мне догадываться Оська.
Понял! Все ясно: не Кристомонто, не Сакраменто, а Монте Кристо! «Граф Монте Кристо»… Но у меня нету такой книжки. И, верный своим швамбранским вкусам, я останавливаюсь на древнегреческих мифах и на «Робинзоне Крузо».
Аккуратно завернув обе книжки в старую газету, я несу их комиссару.
Бедно живет комиссар. Голый стол застелен газетой. На ней из под наброшенного ватника стеганки торчит нос жестяного чайника. На потухшей печке «буржуйке» одиноко стынет медный солдатский котелок. На бамбуковой этажерке – стопочка книг. На верхней написано: «Политграмота». Только кровать у комиссара роскошная. Такая широкая – хоть поперек ложись! Спинка изголовье и передок фигурные, ковровые, расписные. Прямо сани пароконные, а не кровать. Должно быть, осталась от купца Старовойтова. На отставших шпалерах приколоты кнопками портреты Карла Маркса и Ленина. Стену над кроватью закрывает большой и смачно напечатанный плакат. На нем изображен красноармеец в шлеме шишаке с пятиконечной звездой. Как я ни повернусь, откуда ни посмотрю – он пристально глядит с плаката прямо мне в глаза и как будто именно в меня упер указательный палец, грозно и требовательно вопрошая: «Ты записался в добровольцы?» Так и написано крупными буквами на этом неотступно настигающем меня плакате.
А я и так чувствую себя не очень уверенно. Никто меня не встретил в сенях. Больничная сестра, видно, уже ушла, и мне пришлось несколько раз постучать в дверь, пока я не услышал тихий, почти незнакомый голос комиссара: «Заходите».
Комиссар непривычно острижен. Он так ужасно исхудал, что слишком широкий ему ворот бязевой рубашки сползает с костлявого плеча. Комиссар улыбается мне слабой и какой то виноватой улыбкой.
– Здоров. Вот… все доктора ходили, а теперь уже докторята заявляются. Значит, ша. Похворал, и точка. Ну, как вы там, крокодилы?
Он принимается расспрашивать меня про школу. Потом я читаю ему вслух о подвигах Геракла. Я стараюсь читать с выражением и сам незаметно вхожу в раж, когда Геракл отхватывает одну башку за другой у девятиголовой Лернейской гидры. Я нарочно выбрал именно этот второй подвиг Геракла, потому что не раз слышал на митингах о лютой многоголовой гидре контрреволюции. И вот я читаю о том, как герой победил это яростное чудовище, истекшее черной ядовитой кровью…
Комиссар спит. Он, наверно, уже давно заснул. Мерно поднимается и опадает его исхудалая, но все же просторная грудь. А я сижу и не знаю, что же мне теперь надо делать? Уйти? Неловко. Так сидеть? Глупо как то. Да и неизвестно, сколько все это будет продолжаться.
В комнате тихо. Слышится только дыхание комиссара. Да иногда чуть слышно щелкнет что то в жести остывающего чайника на столе. И, не спуская сверля щих глаз, тыча в меня пальцем, уставился мне в лицо со стены красноармеец. И я тоже не в силах уже отвести от него глаз. Получается совсем как в «гляделках», когда мы играем у нас в классе. Один на один – кто кого пересмотрит? Но так яростно, так неотрывно вперился в меня своими беспощадными глазами красноармеец на плакате, что я, кажется, сейчас сморгну и проиграю.
– Попить, – тихо произносит комиссар, не раскрывая бледных век, глубоко закатившихся в темных глазных впадинах.
Я бросаюсь налить ему из чайника в кружку. Чай еще не совсем простыл. Комиссар пьет из моих рук, приоткрыв глаза, и смотрит на меня с благодарностью.
– Ты бы сам чайком пополоскался. Только у меня морковный. И сахар весь… А сахарин не велят. Говорят, отражается на почках после тифа.
Чтобы не обидеть комиссара, я наливаю себе мутноватый, отдающий чем то жженым настой и пью его, несладкий, чуть теплый, безвкусный. И тут же у меня созревает план. Завтра я осуществлю его.
Подняв глаза над кружкой, из которой я цежу морковный чай, я осторожно перевожу взгляд на стену. Красноармеец смотрит на меня также пристально и неотрывно, но теперь меня уже не смутить. Я знаю, что мне делать.

ЧАЙ ДА САХАР

На другой день я опять навещаю комиссара. И в кармане у меня четыре куска рафинада! Мой школьный паек за сегодня и за день вперед.
Комиссар выглядит немножко лучше. Глаза у него повеселели. И, когда он улыбается, в них вспыхивает хорошо знакомый нам лихой и острый блеск. Впрочем, он тут же заволакивается какой то дымкой и гаснет. Должно быть, комиссар еще очень слаб.
– Ты не серчай на меня, что прошлый раз, как ты читал, я в храповицкую ударился, – извиняется он. – Слаб я еще. Голова мутная. А потом, уж больно ты фантастику загнул… А еще я потом поглядел книжку эту, которую ты мне оставил, про Робинзона. Ничего. Эта больше забирает. Но только мне ее сейчас читать не с руки. И так тошно, что один валяюсь. К людям охота… Тут время такое, что каждый человек на счету, а я, как Робинзон твой, на острове кисну… Тьфу, на самом деле! Ну ладно, ша! Точка. Подыматься пора. Я уж вчера ноги спускал. Ну ка, докторенок, подсоби мне… Я попробую.
– Вам же еще рано. Папа сказал – надо вылежать.
– Отставить, что папа сказал. У них, у докторов, вся медицина на другой, деликатный, класс рассчитана. А мы знаешь какой породы! Семижильные. Давай не разговаривай много.
Он спускает худые ноги, приподнимая каждую ладонями за колено, осторожно вправляет их в валенки, стоящие возле койки.
– Ну поддерживай, поддерживай с этого боку. А я этой рукой за кровать возьмусь. А ну… Раз, два, взяли… Давай по грузчицки! А вот пойдет… Сейчас пойдет… Взяли!
Он приподнимается со страшным усилием, я подставляю ему под мышку свое плечо. Комиссар делает шаг и тяжело валится на меня. Я еле успеваю обхватить его и с трудом дотягиваю до постели. Он лежит, тяжело дыша. Несчастный и непривычно жалкий.
– Нет мне больше ходу… Амба. И точка… Уйди. Чего глядишь? Уйди, говорю! Что смотришь, докторенок? Плох комиссар. Кончился… Врешь, докторенок! Я еще тебе пошагаю.
Через всю его желтую заросшую скулу продирается медленная, крупная слеза. Мне делается страшно… Комиссар, веселый комиссар Чубарьков, размашистый, горластый, способный, если надо, переорать любую толпу, сейчас почти неслышно всхлипывает на постели.
А красноармеец со стены безжалостно тычет в меня своим пальцем и глаз с меня не сводит. Ну при чем тут я?..
Я стремительно бросаюсь к столу, наливаю из чайника, накрытого ватником, желтоватый настой в кружку и незаметно опускаю туда весь свой двухдневный паек рафинада. Трясущейся рукой принимает у меня кружку комиссар. Он уже немного пришел в себя, медленно отпивает, потом облизывает губы.
– Эх ты, сласть то какая! Медовый навар. Это с чего?
Он подозрительно смотрит на меня. Потом заглядывает в кружку, где, должно быть, еще не совсем растаял мой сахар.
– Это ты меня балуешь? Недельный паек небось на меня стратил весь? Зря ты это. Себе бы кусочек оставил. А то опять чай пить безо всего будешь.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art